Колька

Колька ничего не боялся. Отбоялся, наверное. Жизнь пацана одиннадцати лет, у которого мать сидит, отца в глаза не видел, располагала к этому. Старшей сестре Ире можно было не начинать разговаривать с ним о дисциплине, он закрывал руками уши, открывал рот и его «А-а-а» тянулось ровно столько, сколько и нотация. Воспитывать Кольку должна была и назначенная опекуном бабушка Таня. Только воспитывать ей было часто некогда.
Белобрысый, с оттопыренными ушами, в неизменной чёрной майке он мог быть пятёрочником, ведь по математике задачи щёлкал, как белка орехи, но не проявлял особого интереса к учёбе. И причуда у Кольки была: когда один дома оставался, пел песни. Песни были протяжными, он их вытягивал, легкие позволяли.
Дрался Колька часто, последний раз с Витькой из пятого параллельного, хотя стычку двух малолеток дракой назвать — громко сказано. Во время беготни по школьному коридору Колька столкнулся с ним, и этот пацан, оглянувшись на одноклассников, видимо, за поддержкой, завопил:
— Инопланетянин! Биологический робот! Посмотрите на его уши! Он ими шевелить умеет. Они, что, локаторы?
Колька ответил:
— А ты землянин разумный! Счас получишь по биологии!
Кольку и Витьку быстро развели, но ударами они всё-таки обменялись.
Фингал под глазом у Кольки сиял, как иллюминатор космического корабля.
А потом был день, разом заигравший для Кольки радостными красками.
Во дворе морозно и заснежено, в футбол не поиграешь, но, если мяч катается под ногами в комнате… Опрометчиво, конечно, Колька сделал пас. В углу, где стоял фикус, раздался треск. Переломленный фикус шваркнулся на пол. А сеструха уже в дверном проёме, как будто нарисованная…
— Варвар! Сломал цветок! Я с него пылинки сдуваю, выращиваю, а ты... ты! Бегемот, что ли?
Колька заткнул уши и включил самое звонкое «А-а-а» из тех, что включал раньше. Сестра замолчала, сделала круг возле брата, потом схватила его за руку:
— Да ты просто Робертино Лоретти! Голосище у тебя, оказывается, есть! Колька, не спорь, тебя надо показать Марии Петровне! Песню ты хоть одну знаешь? Марии Петровне надо будет спеть.
Преподаватель музыки в прошлом, Мария Петровна занималась с детьми вокалом, подрабатывала частным образом, руководила небольшим хором в Доме творчества. Жила она тремя этажами выше, в том же доме, где жили Гордеевы.
Немного отдышавшись на лестничной площадке, Ирина нажала кнопку звонка.
Подталкивая брата вперёд, сбивчиво объяснила.
— Мой брат. Пожалуйста, проверьте, есть ли голос. Слуха, наверное, нет!
Кто такой Робертино Лоретти, Колька не знал, но догадывался. Решил, чем быть роботом, так лучше быть этим Робертином. Надо спеть, так спою! Слушайте!
Ни Ирина, ни Мария Петровна не ожидали услышать песню про Волгу. А Колька старательно копировал голос Зыкиной. Конечно, у Кольки мелодия не лилась как волжская вода на песчаный берег. Но Мария Петровна села за пианино и стала подыгрывать Кольке. А он старался, выводил звонко: «Среди хлебов спелых, среди снегов белых течёт моя Волга, а мне семнадцать лет…»
От Марии Петровны Колька уходил с радостью, переполнившей его до самых краёв. Обещал ей заниматься с ней по программе вокалиста и ещё согласился в выходной день, в субботу выступить в небольшом концерте перед участниками СВО. Петь будет опять «Волгу».
В городской больнице для реабилитации раненых российских воинов было отведено два этажа. Группа самодеятельных артистов из трёх человек была частым гостем в этом лечебном учреждении. Три женщины, а теперь и Колька, в сопровождении Марии Петровны вошли в небольшой холл, служивший зоной отдыха в больничном коридоре. Под фикусами и пальмами, растущими в кадках, стояло два кожаных дивана и несколько кресел. Мест свободных не было, зрители переговаривались, гремели костылями. Мария Петровна на баяне исполнила маленькую увертюрку, объявила выступление женщин. Принимали артистов тепло. Последним выступал Колька. Волновался, но песню начал так, как и должно, с широтой голоса. Появился ещё один зритель. Медсестра прикатила его в кресле. Молодой парень был без рук, ноги были в гипсе. Колька видел его глаза, парень смотрел на него, но взгляд парня был отсутствующим. Парень напрягся, когда Колька запел: «Сказала мать, бывает так, сынок. Быть может, ты устанешь от дорог, когда домой придёшь в конце пути, свои ладони в Волгу опусти…». Голос у Кольки дрогнул, горло перехватил спазм. Он смотрел на пустые рукава больничной куртки, надетой на парня, тишина в холле была абсолютной. Доли секунды всё это длилось. И Колька увидел, как разжались губы у парня, и следом Колька услышал:
— Братишка, всё нормально!
Колька песню допел. Хлопали зрители, что-то говорили, благодарили, дарили конфеты. Всё шло своим чередом.