Записки молодого прапорщика 5 ГСВГ

Наряд на праздник


На батальонном разводе было нудно. Майор Пенек, начальник штаба, вещал о «мировой закулисе».

— Товарищи офицеры и прапорщики! — чеканил он слова, раздувая ноздри. — Девятое мая — это не просто дата. Это кость в горле империализма.
Возможны провокации! Группы подготовленных молодчиков могут попытаться осквернить память павших.
-Прапорщик Волк!
Я вздрогнул.
— Заступаете старшим на КПП инженерного батальона. Личная ответственность. Бдительность — ваше единственное оружие. Помните цену Победы!

«Цена победы», — эхом отозвалось в голове. Моя личная цена была куда прозаичнее. Неделю назад я отправил жену в Союз.
В чемоданах — немецкие шмотки и сервиз "Мадонна", в душе — выжженная земля, после взятия Берлина.
Мы договорились развестись сразу по моему возвращению. В пустой квартире в городке остались ее комнатные тапочки и запах духов, который никак не
выветривался. Настроение было под стать ржавой колючей проволоке на периметре.

Ночной визит

Смена прошла штатно. Вечерний развод, проверка документов, тоскливое созерцание пустой улицы. К полуночи похолодало.
В дежурке КПП растопили печку-буржуйку. Запах угля — густой, тяжелый, истинно армейский — заполнил комнатку, вытесняя майскую свежесть.
Я только прикрыл глаза на жестком топчане, надеясь провалиться в сон без сновидений.

— Товарищ прапорщик... там пришел... — раздался голос дневального, рядового Савельева.
— Кто пришел? Проверка? — я мгновенно вскочил, поправляя портупею. — Не знаю. Не наш.

Я вышел на крыльцо. Ночь была изумительная: бездонное небо, высыпавшее над Тюрингией яркие звезды, и одуряющий запах сирени.
На свет фонаря у ворот медленно выплыла фигура. Мужик. Местный. От него за три метра несло шнапсом и табаком.

Он широко улыбнулся, обнажив щербатый рот, и, пошатываясь, шагнул ко мне.
— Люблю Сойюз! — выдал он с акцентом.

Я вздохнул. Пьяный немец на 9 мая — это классика, но сейчас мне было не до межнациональной дружбы.
— Дружба-фройндшафт, гут, камрад, — я поднял вверх палец, изображая высшую степень одобрения. — А теперь — иди домой. Шляфен! Ферштейн? На хаус!

Он замер, переваривая информацию, а потом снова, с еще большим надрывом: — Люблю Сойюз!

— Хорошо, хорошо, замечательно, — я занервничал. — Ночь на дворе, темно.
Если приедет проверка, «гросс официрен»... — я похлопал себя по погонам, — мне голову открутят. Иди уже, битте. Иди на хаус, шляфен!

Я махнул рукой в сторону жилых кварталов, утопающих в темноте. Немец на секунду перестал улыбаться.
Он повернул голову туда, куда я указал, словно пытался разглядеть там что-то.
 А потом вдруг резко подошел ко мне вплотную, рухнул на колени и обхватил мои сапоги.

— Люблю Сойюз! — выкрикнул он опять, глядя снизу вверх преданными глазами.

Из дежурки выскочил Савельев. Увидев, как немецкий пролетариат обнимает сапоги советского прапорщика, он остолбенел.
— Вам помочь? — пролепетал он. — Помочь... — проворчал я, пытаясь высвободить ногу.
— Тяни его, Савельев. Не дай бог комендатура завернет к нам — не оберемся проблем.

Вдвоем мы кое-как подняли «камрада». Он был тяжелый и мягкий, как мешок с крупой.
Мы буквально дотащили его до угла забора и придали ускорение в сторону города. — На хаус! Шляфен! — напутствовал я.

Немец уходил нехотя. Он что-то бормотал под нос, и среди немецкой скороговорки я четко разобрал: — ...цюрюк мит Гармошка...

«Гармошка» он произнес чисто по-русски. У меня внутри что-то екнуло. Я понял, что это еще не финал.


Я вернулся к печке. Уголь потрескивал, отдавая сухое тепло. Только я начал проваливаться в ту вязкую дремоту, как дверь скрипнула снова.

— Он опять пришел, — обреченно доложил Савельев.

Я не стал спрашивать «кто». Я молча встал, поправил портупею и вышел на улицу.
Мой старый знакомый стоял на том же месте под фонарем.
Улыбка стала еще шире, а в руках у него красовалась старая, потертая гармошка.

Я открыл рот, чтобы выдать весь запас немецких ругательств, накопленный за три года службы, но не успел.

— Р-расцветали яблони и гр-руши! — взревел немец.

Голос у него оказался на редкость мощным. Это был не просто вокал, это был крик души, пробивающийся сквозь десятилетия и шнапс.
Он пел «Катюшу» громко, во все горло, растягивая меха своей гармошки так, будто от этого зависело вращение Земли.

В ночной тишине гарнизона звуки летели далеко. Я стоял как вкопанный. Над нами светили звезды, пахла сирень,
а пьяный немец орал русскую песню в самом сердце Тюрингии. В окне столовой на втором этаже, где обитал мой бывший сосед, прапорщик Гусейнов,
вспыхнул свет.

— Ну всё, — прошептал я, глядя на светящееся окно. — Провокация мировой закулисы состоялась.

И почему-то в этот момент мне стало совсем не грустно.


Внезапно На КПП, резко затормозил штабной «Уазик». Из машины, тяжело отдуваясь и поправляя фуражку, выбрался подполковник Табун.
Вид у него был такой, будто само существование этого наряда в праздничный день наносило ему личное оскорбление.

Я вытянулся и доложил по всей форме: — Товарищ подполковник! За время моего дежурства происшествий не случилось.
Дежурный по контрольно-пропускному пункту прапорщик Волк!

Табун принял доклад, но его взгляд тут же зацепился за фигуру «гостя». Подполковник подозрительно прищурился,
обходя нас по кругу: — Это еще кто? — буркнул он, кивая на немца.
— Понятия не имею, товарищ подполковник, — честно ответил я. — Немецкий товарищ, видимо, где-то плотно отпраздновал Девятое мая и пришел поздравить
Советскую армию в моем лице.

Табун кашлянул в кулак, в замешательстве глядя на сияющего камрада. В его голове явно боролись две инструкции: похвалить представителя
дружественного народа за лояльность или впаять мне наряд вне очереди за посторонних на объекте. В конце концов, решив не связываться с
международной политикой, он лишь наставительно поднял палец: — Будьте бдительны, товарищ прапорщик! Мировая закулиса умеет маскироваться
под добродушных камрадов. Глядите в оба. — Так точно! — рявкнул я.
— Убери его отсюда, пусть домой идет, — наивно распорядился подполковник на прощание, влез в «козлика» и уехал.

Камрад всё это время стоял молча, с любопытством наблюдая за пантомимой советской армии.
Когда «Уазик» скрылся в темноте, он вопросительно посмотрел на меня и вдруг произнес, словно спрашивая подтверждения: — Люблю Сойюз?

Я только пожал плечами в ответ. Из дежурки, как из окопа, осторожно высунулся Савельев.
— Свалил? — шепотом спросил он.
— Свалил. Давай, Савелий, выходи. Надо камрада хотя бы в сторону от КПП отвести, пока Табун на обратном пути его снова не обнаружил.

Вдвоем мы бережно взяли немца под локти и вывели за территорию, указав направление к ближайшему поселку.
Немец уходил послушно, что-то мурлыча себе под нос и то и дело оборачиваясь, чтобы махнуть нам рукой.

Вернувшись, я зашел в прогретую дежурку. Растегнул воротник и лег на топчан. В помещении пахло углем, гуталином и умиротворением.

Какое то время тишина была почти абсолютной, пока издали, со стороны немецких домов, не донесся знакомый мотив.
Голос был один — густой, хрипловатый, старательно выговаривающий чужие слова. Над городом, немецкими полями и нашими бетонными заборами летело в
майские сумерки:
— Расцветали яблони и груши...