Потанай

Зима - ирония всепронизывающего космического холода.
На столбике спиртового термометра – -53*.
В привычных звуках работающих на буровой механизмов появились стеклянные нотки. Металлу тоже холодно.
Моя вахта закончилась, домой собираюсь.
Вчера в баню сходил. Баней здесь называется промёрзший снаружи и внутри железный балок. Внутри немного теплее, чем снаружи. Из потолка торчит труба. Вот, собственно, и всё. Заходишь, на льду раздеваешься и шагаешь в круг на полу, образованный текущей из трубы тёплой водой. Всё по-быстрому, чтоб не околеть. Кошмарный сон француза под Москвой.
     Ближе к обеду подъезжает уазик. В нём ещё два геолога с других объектов. Сажусь в машину. Водитель крестится и со словами:
«Ну, Господи, благослови», – выруливает на зимник*.
 Отъехали километров тридцать и заглохли. Все выскакиваем и бегом к двигателю. Если не удастся завести – мало не покажется. Вокруг – промёрзшее болото без конца и края. Даже костра не разведёшь.

Чтобы понять, каковы размеры Потанайского болота, о котором идёт речь, представьте, что всю наполеоновскую армию 1812 года собрали и поместили в это самое болото. Места хватило бы всем. И это не предел. Восточнее, ближе к Томску, раскинулись Васюганские болота, в которых без шума и пыли могла бы разместиться и утонуть вся гитлеровская коалиция со всей своей военной техникой, распугав разве что окрестных лягушек. Это, брат ты мой, Сибирь, а не какая-нибудь европейская хрень, когда, выезжая из одного города, тут же оказываешься в другом. По площади Васюганские болота куда больше Швейцарии, например. Все эти горе-завоеватели России понятия не имеют, куда лезут...
     Двигатель завели и часа через два добрались до вахтового посёлка Полтавский. В конце 90-х – начале 2000-х здесь располагалось начальство украинских буровых бригад, кои по договору с ханты-мансийским руководством  проводили работы на Потанае.
Поселились мы в так называемой гостинице. Комнаты на четыре койки, с разложенными на них  грязными, промасленными матрасами. После ужина, раскинув на матрас полиэтиленовую плёнку, ложусь на неё прямо в верхней одежде.
В пять утра просыпаюсь от крика:
– Петро!
– Шо?!
И начинается громкий разговор двух украинцев. Один – в одном конце коридора, другой – в другом. Говорят долго и обстоятельно. Не выдерживаю, выхожу из комнаты и обращаюсь к ним:
– Мужики, вам не судьба подойти друг к другу и спокойно поговорить?
– А шо?
– Спать мешаете.
Они словно обиделись и замолчали.

Вообще, украинцы в Сибири – отдельная тема.
Ханты-Мансийск заключал равные договоры на поиски и разведку с российскими и украинскими компаниями. Но украинское руководство всё делило по своему усмотрению. На выходе за одну и ту же работу российский геолог получал  тогда 30 000 руб., а украинский – в три раза меньше. Та же разница и по другим специальностям. Их начальство с рабочими не церемонилось и обдирало как липку.
И рабочие под стать начальству. За грибами, за рыбой – всегда с мешками. Хапужничество чистой воды. Потом всё это кисло и портилось на буровых.
За тысячу лет жизни на окраине Русского мира люди претерпели множество страданий от иноземных захватчиков, зачастую оставаясь с ними один на один, без какой-либо поддержки. Крутись как хочешь, главное – выжить.
 Так, возможно, и сформировалась некая общность окраинных людей, у которых припасливость, хитрость и скрываемая до поры жестокость стали чертами характера. Любая халява при этом – суррогат счастья и удачи.

Утром уже на автобусе выезжаем в сторону Нягани. Мороз не ослабевал.
С нами в автобусе – бригада украинских специалистов. Они должны были уехать ещё осенью, но по какой-то причине вахту тормознули. Одежда на украинцах ещё осенняя, обувь тоже. Рассчитывали, что в автобусе продержатся, там ехать километров около восьмидесяти, а в Нягани на железнодорожном вокзале как-нибудь перекантуются до поезда.
     Автобус отъехал от Полтавского 40 км, и двигатель заглох. Сотовых ещё не было ни у кого, и связи никакой. Как в фильме ужасов, весь салон изнутри начал моментально покрываться густым белым инеем. И так-то в автобусе было совсем не жарко, а тут ещё вон чего. Лица легкоодетых украинцев посинели. Мы стали делиться тёплыми вещами, у кого что было. Время шло, и положение становилось угрожающим. Вдруг вдалеке на дороге показалась точка. В сторону Нягани двигался легковой автомобиль. Остановился возле автобуса, и мы посадили в него самых помороженных украинцев.
Особая черта жителей Севера – они никогда не проедут мимо путника на дороге и денег за проезд не возьмут.
Автомобиль умчался, и меньше чем через час мы увидели целую кавалькаду легковушек, на большой скорости ехавших к нам из Нягани. Еле живых украинцев рассадили по машинам, а мы – три геолога и водитель автобуса – остались. Ещё через полчаса приехала «парилка» – специальная машина-подогреватель  для таких случаев, чтобы можно было отогреть двигатель.
В итоге двигатель заработал, но весь салон автобуса покрылся трёхсантиметровым слоем морозных узоров.
Водитель, показывая на замёрзшее лобовое стекло, развёл руками:
– Ну и как я поеду? Не видно ни хера.
У меня оставался маленький кулёчек с солью. Мы насыпали её в несколько носков. Проколупали и протаяли на лобовом стекле перед водителем два крохотных оконца  и поехали, по очереди протирая солью то одно, то другое.
В целом обошлось, если не считать мои помороженные пальцы на ногах, которые уже дома возвращала к жизни мама, растирая гусиным жиром.

Следующий заезд на Потанай случился в феврале. У железнодорожного вокзала в Нягани меня встретил молодой водитель на уазике-«полбуханке».
Все четыре колеса на его машине были покрыты многочисленными заплатами, словно по минному полю катался.
– А запаска-то у тебя есть? – спросил я. – Нам ведь почти сотню километров ехать.
– Есть. Две.
Он откинул в кузове брезент, под которым обнаружились два колеса, тоже покрытые заплатами.
Пока до места добрались, использовали обе запаски.
По приезду я зашёл в свой балок и увидел сидящего за столом оператора  Алексея. На копне его чёрных с проседью волос была прикреплена здоровенная линза. В одной руке он держал старый советский паяльник, а в другой – ленточный кабель от принтера, с торчащими из него десятками тоненьких проводов.
– Привет.
– Привет, – ответил Алексей, циклопически моргая в линзе огромным глазом, и, положив паяльник, протянул мне руку. – Как добрался?
– Нормально. Никак, принтер у нас накрылся?
– Ага. Пытаюсь вот починить.
– Ну, если ты этим паяльником сможешь спаять всю эту волосню из проводов, я тебя буду считать самым великим мастером.
– Выбора нет. Когда ещё борт прилетит и всё наладят.
Принтер починить так и не удалось. Ну да ладно, не ходовая часть.
 
 Эта вахта ничем особо не запомнилась. Разве что однажды бульдозер наехал на конец лежавшей под снегом буровой трубы. И она сыграла в аккурат по моей спине. Спасло то, что в последний момент я успел отпрыгнуть и удар пришёлся вскользь. Ещё толстая зимняя куртка смягчила последствия.
Алексей, бывший свидетелем этого происшествия, шумно выдохнул, когда я поднялся из снега:
– Уф-фф! Я думал, труба тебя пополам сломает.
Правда, в госпитале после этой вахты всё-таки потом полежать пришлось.

У нас в балке был хороший телевизор и dvd-проигрыватель. Я привёз с собой тогда ещё новый фильм «Храброе сердце», и как-то вечером к нам заглянули ребята из буровой бригады кино посмотреть. И две поварихи с ними. Но после сцены, когда барон казнил подругу Уильяма Уоллеса, женщины воскликнули:
– Всё, что ли?! – и покинули «кинозал». Дальше им было неинтересно.

Ближе к весне на зимнике* стал замечать стайки каких-то красивых пёстроокрашенных птиц. В орнитологии не силён, но это были не свиристели и не щеглы. Куда и откуда они направлялись, определить было трудно. Кружа над дорогой, они то улетали, то прилетали, своим видом и пением поднимая настроение.

Работу закончили уже весной, когда снег начал сильно проседать и лёд на реках потемнел, предвещая близкое половодье. Лишь по ночам заморозки возвращались и вся округа снова цепенела от холода.
Наш рабочий балок прицепили к фургону ЗИЛ-131 и повезли на базу. Двигались очень медленно: колёса то и дело заваливались в проталины на дороге.
К вечеру добрались до какой-то речки, и водитель, увидев на льду тёмные пятна, заявил, что дальше не повезёт, а то, мол, потонем. Отцепил нас и уехал. Вот так.
     Леса вокруг мало. Костёр толком не разведёшь. А ночевать в холодном балке, без тепла и света, особенно если ночью ожидается до минус двадцати градусов, – перспектива так себе.
Говорю напарнику:
– Давай, Алексей, зарывайся в матрасы, а я пойду до базы, попробую машину найти. Судя по карте, до базы километра четыре. Может пять.

Жизнь – бесконечный поток событий и размышлений. Лежишь, сидишь, идёшь – мысли всегда с тобой. В фильмах и книгах герои даже перед смертью философствуют и дают важные наставления в последний час.
Я шёл по заледеневшей дороге и улыбался, вспоминая фильм с Челентано про революцию в Италии. Там был эпизод, когда революционеры захватили замок какого-то барона и начали его грабить. А слуга этого барона ударил канделябром по голове одного из экспроприаторов, когда тот вытаскивал драгоценности из шкатулок. И вот лежит умирающий революционер в окружении соратников. На минуту он приходит в себя и, окинув всех прощальным взором, произносит: «Пошли вы все в ж...».
Мои мысли прервали два волка, перебегавшие дорогу. Один резко остановился и посмотрел в мою сторону. Другой, поскользнувшись, налетел на него.
На секунду замешкавшись, я всё же продолжил движение, и волки скрылись в лесу, шурша по крепкому насту. Вот и славно.  Веселиться уже не хотелось и, словно вдогонку, подумалось: а ведь мои дедушки и бабушки, покидая этот мир, смиренно молчали.

Примерно через час, уже в темноте, я добрался до места. У большого деревянного здания меня встретил пожилой охранник, коренастый, с небольшой окладистой пепельно-русой бородой. С ним мы зашли в помещение. Михалыч, так представился охранник, выслушал меня и показал на комнату, где отдыхали вахтовики.
Тихонько постучав, я вошёл в тёмное помещение и негромко произнёс:
– Всем вечер добрый. Извиняюсь за беспокойство. Здесь водители есть?
Из темноты послышался сонный голос:
– Есть. Что случилось?
– Перевозили вчера балок с буровой, но через реку водитель ехать с ним побоялся. У него свой фургон гружёный был. Вот за рекой и оставил нас.
Завтра опять всё таять начнёт. Совсем не выбраться будет.
– А вы кто?
– Газокаротажники. Из Перми.
– Земляки, значит. Я из Очёра. Ладно, щас съездим.
В скором времени и без лишних слов Паша, так звали водителя, зацепив тросом, довёз наш балок на ЗИЛ-131 до базы. Мы от души поблагодарили доброго и отзывчивого земляка:
– Спасибо, дорогой. Тебя нам Бог послал. Куковали бы там до морковкиного заговенья.
– Да, ладно. – Паша скромно отмахнулся.
Михалыч предложил выпить чаю. Мы с Алексеем согласились, а Паша отнекался и досыпать пошёл. Ему в рейс с утра.
В небольшой каморке у Михалыча стоял столик. Рядом – тумбочка. На ней электроплитка и чайник. Над тумбочкой – прибитая к стене полочка для посуды. Охранник достал три чашки, кусковой сахар, заварку и пачку печенья. У нас был с собой взятый в дорогу кусок солёного сала и ломоть чёрного хлеба. Короче, пир горой.
– Прочитал тут статью про Бильдербергский клуб. Слыхали про такой? Хрен выговоришь, – разливая чай, рассуждал Михалыч. – Там недобитки фашистские да богатеи всякие отовсюду собираются и думают, как мир под себя перекроить.
Сделав паузу, Михалыч уселся на стул и продолжил:
– Нас, русских, на планете, конечно, немного. Может, миллионов сто всего наберётся. Пока всё гладко, мы, как ртуть, на отдельные шарики можем распасться. Но если где чего прогнулось, мы там и сплачиваемся в одно-единое целое. И тогда каждому воздадим по делам его. Никакими деньгами от грехов не откупятся.

На базе мы застряли на неделю. Погода установилась тёплая, жаркая даже для весны. Снега поплыли, реки вскрылись. Моя вахта закончилась, и с попутной машиной я выехал в Нягань. Дорога превратилась в полосу препятствий. Колёса то и дело ныряли в промоины и проталины. Нас с водителем при этом подкидывало и ударяло о крышу кабины так, что пришлось зимние шапки надеть для амортизации.
Ехали так целый день, и вот на пути река, после которой до трассы на Нягань рукой подать. Водитель посмотрел на бегущие потоки и сказал:
– Хреново. Здесь мост, а сейчас он весь под водой. На днях мужики вешки ставили, чтобы мост обозначить. Теперь и вешки смыло. Примерно-то знаю где ехать, но как бы нам не сверзиться. Я щас потихоньку тронусь, а ты двери открой. Если сковырнёмся – выпрыгивай.
Я кивнул, а сам подумал: для меня хрен редьки не слаще, плавать не умею.
Слава Богу, чуйка водителя не подвела. Он улыбнулся, когда мы благополучно перебрались на другой берег, и сказал:
– Бог создал рай, а чёрт – Потанай.



*Потанай – болотистая местность в Ханты-Мансийском автономном округе, на водоразделе рек Мулымья и Большой Тап, а также их притоков: Лова, Нательеган и Охан.  Здесь находится Потанай-Картопьинское нефтяное месторождение.

*Зимник –  автомобильная, тракторная или иная дорога, эксплуатация которой возможна только в зимних условиях при минусовой температуре окружающей среды.