Родственные связи

~~~

Хохот сменился неловкой тишиной, повисшей на несколько выразительных секунд. Девушки смотрели друг на друга в некотором смятении, наконец, Ленка утвердила:

— Мент родился.

 Они расхохотались снова.

Компания из четырёх студенток занимала столик в углу почти с обеда. Они успели и выпить, и поесть, и заказать десерты с кофе, восхищаясь нежной пенкой капучино, снова выпили... Когда началось время коктейлей, к ним стали подходить молодые, и не очень молодые, люди, с предложением познакомиться, но девчонки отшивали всех, не глядя: сегодня их вечер, и им никто не нужен.

Ленка — крепкая, коренастая девушка, самая прагматичная из всех. Лиза — самая женственная и хрупкая на вид, самая стереотипно-воплощённая девочка-девочка — с длинными ногами, ногтями, волосами, рассуждениями о том, как должно быть, и обидками. Ксюша — полноватая, простоватая — многое стремилась скопировать у Лизы, считая красивым: наращивала ногти и ресницы у тех же мастеров, так же закатывала глаза, когда бывала не согласна с собеседником, так же дымила элегантной розовой электронкой. Их подруга Рита — четвёртая участница компании, отличалась своей натуральностью, и по образу мысли была ближе к Ленке, за что та её особо привечала. Им обеим была присуща логика и умение рассуждать, они были более сдержаны в эмоциях и скрытны в новостях о личном, в отличии от своих спутниц, у которых все события выкладываются сразу и без обиняков. Рита ничего себе не наращивает, косметикой пользуется редко и увлекается спортом. Пока три её подруги отлёживают спины на ресничках, она участвует в студенческих марафонах, например, по прыжкам на скакалке, или катается на роликах, или играет в волейбол с однокурсниками. Да, она не стала членом женской волейбольной команды, отказалась от участия в соревнованиях по бегу, так как не считает себя спортсменкой: ей просто нравится проводить время в движении, чувствуя ловкость собственного тела, общаясь с разными людьми. Иногда её записывали на какие-то спортивные мероприятия, не спрашивая её согласия, но девушка не спорила: эстафета в День Здоровья или турнир по настольному теннису, среди любителей — это даже интересно. Подруги гордились Ритой, но сама она не придавала большого значения своим успехам, как девочки, например, не придают большого значения нарощенным ресницам: ну, пробежала и пробежала; ну, наростили и наростили... Ничего особенного, многие так делают.

Сейчас девчонки отмечают Экватор. Не идеально вовремя, но уж как время нашлось. Половина пути пройдена, самое сложное, кажется, позади, впереди — рутина, на горизонте — диплом.

Они уже обсудили всех однокурсников и преподавателей, перебрали все сплетни с курса, упомянули родных и друзей, и даже порассказывали анекдоты. Теперь хмель требовал продолжения, а предложить было уже нечего — самое подходящее время для танцев. Девушки поднялись на второй этаж, прошли по коридору, и вышли на танцпол, где уже второй час крутил пластинки местный диджей.

Народ был, хоть и не толпился.
Худенькая Лиза и спортивная Рита выглядели профессиональными танцовщицами, ритмично двигаясь под музыку. Ксения тоже привлекала внимание, компенсируя уверенность в себе пофигизмом, и отжигая от души, а вот практичной Лене не хватало, ни пластики, ни равнодушия. Она подвигалась тут, потопталась там, и, в конце концов, заняла место у барной стойки. Молодой бармен, лучезарно улыбаясь, предложил ей коктейль, и девушка с удовольствием согласилась.

— Не любите танцевать? — вежливо спросил парнишка, смешивая напитки.

— Не очень. Не моё это... Комплекция, знаешь ли, не позволяет.

— Вашей подруге не мешает комплекция, — кивнул бармен на Ксюшу, — тут дело, скорей, в энтузиазме.

— Тут дело в мозгах... Ей не стыдно выглядеть смешной — это её проблемы. Я адекватно оцениваю свои возможности, и то, как выгляжу со стороны.

— По-Вашему, она слишком глупа? Посмотрите, половина танцующих не спортивна. Не все же они — дураки. Думаю, Вы не правы.

Ленка послушно обернулась на танцпол, оценивая контингент.

— Слушай, а я и не замечала, что у нас так мало худой молодёжи.

— Да, в основном, парни. Но ведь девушкам природой предписано иметь на теле некоторое количество жирка: про худую девицу не скажешь — "пышет здоровьем".

Лена снова оглянулась на танцпол, выискивая глазами подруг. Действительно, худенькая Лиза ломалась под музыку, как хрупкий скелетик, на её фоне, Рита была, вполне себе, в теле. А раньше Лена их обеих считала одинаково худосочными. Даже странно.

К барной стойке подсел мужчина, лет под пятьдесят, пьяный, с масляными глазками. Когда девушка отвернулась от танцующих, она заметила его, наконец. Большое брюхо, гладко выбритый мясистый подбородок и похабная ухмылка сразу же вызвали в ней отвращение. Мужик уставился на неё:

— Эй, скучаешь, принцесса?

— Где ты здесь принцесс нашёл? — огрызнулась Лена.

— Да ты что?! Разве тебе никто не говорил, что ты красивая?!

— Я похожа на тех, кому не говорят комплиментов?

— Нет, конечно! Вот, я и говорю: сидит такая принцесса, скучает в одиночестве... Наверняка хочет поразвлечься...

Мужчина придвинулся к собеседнице, но девушка отпрянула от него:

— Хотела бы я поразвлечься, пошла бы в цирк! Там таких, как ты, в параде уродов показывают!

— Слышь, корова! — за секунду взъярился мужик, — ты, уродина, думаешь, на тебя тут кто-то посмотрит?!

Он попытался схватить её бокал, но бармен перехватил их посуду и поставил вниз, за стойку, сделав жест рукой вглубь зала. Не нащупав стакана, пьяный просто грохнул кулаком по стойке:

— Гордая, шалава?! — рявкнул он.

— Да, очень! — подавляя желание вскочить и убежать, вскинула голову девушка, упрямо глядя в упор на обидчика. Подошли два дюжих охранника, молча взяли мужика под руки и вывели из зала.

Бармен вернул Лене её бокал и, сочувствуя, кивнул вслед уходящей троице:

— Не обращайте внимания.

— Да я не обращаю, — выдохнула посетительница, — в таких местах, как это, хватает дебилов.

— Дебилов везде хватает, просто они разного уровня. Даже в научном сообществе найдутся претенденты на такое звание.

— Даже в семье найдутся претенденты на такое звание, — поддакивает Лена.

— В семье не без урода? — снова улыбается юноша, — у Вас тоже гармоничная семья?

— О, да. Мой дядя-алкоголик. Он переписал на меня квартиру, когда мне было ещё шестнадцать лет. С тех пор, я на все праздники дарю ему водку из магазинчика, в подвале моего дома, кажется, местного розлива. Всё надеюсь, что когда-нибудь ему попадётся палёная бутылка, и он, наконец, окочурится.

— Думаю, не достаточно усилий, с Вашей стороны...

К стойке подошла молодая пара, бармен начал смешивать для них напитки.

— Что же мне делать? — поддерживая его шутливый тон, спросила девушка, — подсыпать ему мышьяк в бутылку?

— Это слишком грубо. Можно, скажем, набрызгать пол кухни силиконом. Или открыть газовый вентиль...

— Ага, чтобы моя хата рванула вместе с ним?

— А, ну, да... Квартиру жалко. Ещё соседи пострадают, ремонт затребуют...

— Надо застраховать, а уж потом...

— Ну, вот, и план нарисовался!

— Не выйдет. У него электроплита. Газа в доме нет.

— Ах, какая жалость!

Они смеются.

— Ваши спутницы идут, вероятно, чтобы составить Вам компанию.

— Ага, мне... Как же. Лиза сейчас будет вертеться перед своим огрызком, Ксюшка, как мартышка, будет с неё обезьянничать, и ляпнет какую-нибудь глупость... А Рита будет делать умное лицо.

Девчонки подошли к стойке и весело заказали напитки.

Лиза достала айфон, проверила, как она выглядит — не отпала ли какая ресничка. Попутно сделала селфи и выложила в соцсеть, подписав: "Отдыхаем! Чмоки-чмоки!"

Ксюша скопировала действия подруги, в том числе, селфи, только подписи под фото не оставила.

— Что, девчонки, наплясались? — спросила Лена.

— А ты насиделась? — подъела Лиза в ответ. Рита поморщилась и участливо спросила:

— Устала, Лен, да? Почему не танцуешь?

— Она просто умный вид делает! — пошутила Ксения.

На неё бармен смотрел особенно долго. Выставляя напитки, он назвал девушек по именам:

— Лиза, это Вам... Ксения... И, кажется, Маргарита... Так?

— Верно, так! — изумилась Марго, — а как Вы узнали?

— Ваша приятельница мне вас всех уже представила.

Лена невероятно развеселилась:

— Вы такие предсказуемые, девчуль!

Подруги шутки не поняли, а подумать им помешали молодые люди, подошедшие к барной стойке.

— Привет, красотки! Не скучаете?

Их было трое: молодые, подвижные, шумные. Один — прыщавый атлет, второй — рыжий и худой, как зубочистка, и третий — крупный, в круглых очках на круглых щёчках.

— Нет, не скучаем, — манерно отвернулась от них Лиза.

— А жаль! — не теряя веселья в голосе, откликнулся тот, что начал разговор — крупный и очкастый, — мы бы вас развлекли.

— И что в программе развлечений? — кокетливо спросила Ксюша.

— Танцы, коктейли и прогулка по площади.

— В такой-то мороз?! Извращенцы!


— Ну, можно прокатиться на такси...

— А своей машинки нету? — отчаянно флиртовала Ксюша, хоть остальные девочки и молчали, а Лиза максимально демонстративно закатила глаза, осуждая подругу.

— Есть, но кто же едет бухать на своей машине?

— И какая машина?

— Гелентваген.

— Хорош заливать! Владельцы геликов по таким захолустьям не бухают!

— А если это правда — поедешь ко мне?

— Я к тебе в любом случае не поеду!

— Почему?

— Ты не в моём вкусе!

— А кто в твоём вкусе?

— Среди вас таких нет.

— Ой, как обидно!

Повисла пауза. Ребята переглянулись.

— А вы чего молчите? — попытался привлечь внимание девушек атлет.

— Соблюдаем солидарность.

— Ладно, нет, так нет.

Девушки молчали.

Парни пожали плечами и ушли.

— Зачем ты с ними разговариваешь?! — возмутилась Лиза на подругу.

— А что такого? Они прикольные.

Риту утомил сегодняшний день:

— Девчонки, пойдёмте уже по домам. Я устала.

— А я уже есть хочу... — вздохнула Ксюша.

— Ты всегда есть хочешь.

— Ладно. Допиваем и уходим, — согласилась Лена.

— Завтра встретимся? — спросила Лиза.

— У меня завтра встреча, я, наверно, не смогу, — Лена, как самая деловая, не раскрывала подробностей.

— Важная какая! — улыбается Ксюша, — я работаю, но можно рассмотреть варианты.

— И я работаю, но в первую смену, так что вечером свободна.

— Ладно, давайте созвонимся часов в шесть вечера.

— Да, давайте.

~~~

Шутки шутками, а первое, что пришло на ум Ленке утром, при пробуждении, это идея с силиконом. Чего уж тут греха таить — идея-то хорошая. Потягиваясь в постели, она размышляла об этом так, словно подумать больше было не о чём.

Никакой встречи у неё не назначено — вчера придумала, чтобы просто поваляться, если получится. Потупить в ленте новостей, приготовить что-нибудь, в честь выходного дня... Телефон был подозрительно тихим, а это случалось редко, и упускать такой момент не хотелось.

Рита проснулась поздно. У неё тоже не было никаких планов на сегодняшний день, а аромат чего-то вкусного влёк её на кухню.

Бабушка с дедушкой сидели у стола. Дед читал газету "Активный пенсионер", а бабушка чистила ложки пищевой содой в низеньком тазике. Увидев внучку, они заулыбались.

— Проснулась, красавица? — умилённо воскликнула бабушка.

— Завтрак? — прагматично предлагает дед.

— Доброе утро, мои хорошие! Сейчас, только умоюсь!

Девушка не рискнула обнимать стариков до того, как почистит зубы: вчерашние коктейли аукались похмельным амбре. Когда она вышла из ванны, бабушка уже прополоскала и убрала ложки, а дедушка включил телевизор в гостиной, и там же накрывал на стол. Рита обняла его и поцеловала в седой висок, а он в ответ приподнял её, сжав в крепких объятиях. Вошла бабушка, поставила на стол компот в графине. Внучка обняла и её, поцеловав в темечко — бабуля была ниже ростом, как раз Рите до плеча. Та ответила на ласку, прохлопав девушку легонько по спине, растроганно улыбаясь:

— Поздно пришла вчера, гулёна?

— Ба, я же говорила, что задержусь. И опять ты с графином... Компот можно пить из банки, зачем тебе графин?

— Затем, что мы приличные люди. Садись.

Под тарелкой каждого была постелена кружевная салфеточка, тоже, как у приличных людей. И чай пили из сервиза, тоже приличного. Бабушка очень дорожила репутацией. Дедушка же очень дорожил бабушкой, и никогда с ней не спорил. Носил рубашки, а по праздникам — мундир; два раза в неделю ровнял маникюрными ножницами бороду и усы, а раз в месяц ходил в парикмахерскую. Его опрятный "приличный" вид успокаивал супругу. Сама она до сих пор плела две длинные косы и укладывала их, как корону, носила платки, и платья в пол, и следила за безукоризненной чистотой ногтей. Глядя на них, Рита думала, что живёт в советской эпохе. А может и раньше. Но она любила своих стариков, чудаковатых и добрых, трепетно и нежно. Они были заботливыми и отзывчивыми, лишь в последнее время бабуля стала являть признаки мнительности и тревоги, но Рита списывала это на возраст и не придавала большого значения. Рассудительный дедушка всегда старался успокоить жену, находя доводы и аргументы против её тревожных мыслей.

Позавтракав, все занялись своими делами. Дед вызвался почистить картошки на обед, бабушка вязала Рите новую шапку на весну, а Рита собирала алмазную картину, на которой два котёнка играли с клубком ниток. По телевизору шёл сериал про криминальные разборки, дедушка поглядывал в экран, а Марго включила себе музыку, вставив в ухо один наушник. Картина ей нравилась, вызывая улыбку, при детальном рассмотрении, так что собирать её было приятно.

Лиза выкладывала товар на полки стеллажа, в зале супермаркета. Старший продавец проходя по отделу, остановилась, посмотрела на старания девушки, вздохнула и подошла:

— Лиза, ты видела планограмму?

— Конечно! — не задумываясь, соврала девушка.

— Мёд справа, соус слева, а у тебя?

Та постояла, хлопая ресницами.

— Ой...

— Переделывай, Ой. И смотри внимательнее. У тебя дальше сухие супы, там тоже изменения. Зайди в кабинет руководителей, возьми распечатку, чтобы всё было перед глазами.

— Ладно.

Лиза расстроилась. Хорошо, хоть не весь стеллаж заставила, но всё равно, обидно. Могли бы и предупредить заранее — откуда она должна была знать! Да, планограммы приходят по средам, но ведь на разные отделы! Почему ей никто не сказал, что изменения именно у неё?!

Всё это она высказала продавщице, выставлявшей сахар и соль. Та пожала плечами:

— Я всегда сама спрашиваю, есть ли изменения.

— Ну, не все такие умные, как ты! — огрызнулась Лиза.

— Видимо, да.

На обеде она снова пожаловалась на несправедливость работы уже другой продавщице. Та, согласно кивая, уминала бутерброды, а потом предположила:

— Тебе, наверно, специально ничего не сказали, чтобы посмеяться.

Лиза застыла с печеньем во рту:

— Ты так думаешь?

— А почему нет? Ирина вчера говорила в раздевалке, что без тебя на всех отделах чище, и в кассе порядок. И девочки её поддержали. Говорят, Лизка — свинья, даже обувь не меняет, и ест в раздевалке. Одни крошки и песок от неё.

— Вот уроды!

— Вот и думай. Может, специально.

— А что такого, что я обувь не меняю?! Холодно мне! Ноги мёрзнут, вот и не меняю! Что мне, на больничный надо уйти?! Особенно, когда на кассу ставят — там так по полу дует!

— Ладно, я пошла, — девушка быстро ретировалась, а Лиза осталась в ещё большем возмущении. Она написала ещё одной продавщице, которой не было сегодня на смене, описав ситуацию: ругают за спиной, Ирина придирается, про планограмму не сказали, к обуви прицепились... Та откликнулась сразу: "Да ты что?! Вот Ирина — коза!"

Завязалась жаркая переписка.

Старший продавец вошла в столовую:

— Лиза, ты в курсе, что ты сегодня работаешь?

— Да, конечно, — оторвалась девушка от телефона.

— А время ты видела? Твой обед кончился двадцать минут назад.

— Уже?! Ой, я не заметила! Всё, пошла, пошла...

Лиза убежала. Заместитель руководителя, сидевшая за соседним столом, проводила растяпу задумчивым взглядом, и вставая, обратилась к старшему продавцу:

— Она сегодня на супах?

— Да, но она ещё соусы не выставила.

— Она с восьми?

— Да.

— И чем же она занималась?

— Ставила соусы не туда, куда нужно. Теперь переставляет. Потом на супы пойдёт.

— Про беспорядок на кассе с ней беседу провели?

— Нет ещё, Ольга Витальевна. Вот, пойдёт на кассу, тогда и поговорим. Сейчас ей эта информация не нужна.

— Ладно, согласна. Работайте.

Ольга Витальевна ушла в кабинет.

Ксюша стояла на кассе магазина канцелярских товаров. В очереди спрашивали, в основном, про ёлки и гирлянды, завезённые к грядущему новому году, календари и календарики, и ёлочные игрушки, которых в наличии не было.

Подошёл руководитель отдела — молодой, долговязый парень, непримечательной внешности:

— Как дела, Ксения?

— Нормально. Почему у нас ёлки есть, а игрушек нет?

— Ну, какие игрушки в канцтоварах?

— А откуда ёлки в канцтоварах?

— Не знаю, мать заказала.

— Вот и заказала бы ещё ёлочные игрушки. А то ёлки есть, гирлянды есть — на кой-то ляд, непонятно, зачем — а игрушек нет. Уж продавали бы всё, раз уж начали.

— Так и подай ей идею.

— Нет. Ваша мать, Вы и разбирайтесь с ней. Моё дело чеки пробивать.

— Почему ты со мной на Вы разговариваешь?

— Вы же руководитель. Босс... — Ксюша, смущаясь, смеётся.

— Да какой я босс... Так, босяк, — парень обнимает её за талию, она, шутя, отталкивает его руку.

— Босяки на иномарках не ездят.

— Хочешь, прокачу?

— Да? И куда поедем?

— Хоть на край света. Куда захочешь.

— Я подумаю.

— Думай, только не долго.

— А Вы всех кассирш катаете на своей машине?

— Нет, только самых симпатичных.

— О, я симпатичная?

— Конечно!

Из служебного помещения вышла владелица магазина — мать руководителя отдела, Инга Аркадьевна:

— Гоша, что ты делаешь?

— Провожу опрос сотрудников, на предмет оптимизации нашей работы.

— И что говорят сотрудники?

— Что нам не хватает ёлочных игрушек в ассортименте, для полного комплекта — покупатели интересуются.

— Пусть сотрудники выложат дождики и мишуру — два дня товар лежит на складе не тронутый! Ты должен был проконтролировать выкладку!

— Меня вчера здесь не было! — оправдывается парень.

— Меня тоже! — подаёт голос Ксюша.

— Но сегодня вы оба здесь!

Инга ушла в соседний отдел — корма для животных, и там тоже устроила нагоняй за беспорядок. В том отделе руководителем была её дочь, спесивая барышня Виктория, которая, в отличие от брата, не соблюдала с матерью никакой субординации. Скоро скандал разросся до масштабов цунами: продавщицы плакали, Вика визжала, что ноги её не будет в этом "сраном магазинчике", а Инга железным тоном диктовала свои условия.

Высказавшись, она вернулась в отдел канцтоваров, где Ксюша, стоя на стремянке, развешивала мишуру, а Гоша страховал её, удерживая за бедро, и подавал товар из коробки.

— Хватит её лапать! — возмутилась его мать, — тебе мало скандалов?! Работай!

— Я работаю, Инга Аркадьевна, работаю...

Едва она ушла, его ладонь устремилась вверх, а девушка, хихикая, покраснела, и замахнулась на него мишурой.

~~~

В семь часов вечера компания снова собралась в кафе за столиком. Обсуждали планы на новой год.

— Девчат, я всё равно со своими стариками буду до полуночи.

— Ну, хорошо, приезжай после полуночи... Когда мы потом ещё соберёмся? — настаивала Лена. Ей нужна была компания именно этой, близкой по духу, подруги.

— Реально, Рит! Потом, может, утянет — работа, учёба... Может, мы до лета не увидимся толком! — подхватывает Лиза.

Рита молчит, закусив губу. Бабушка с дедом считают новый год семейным праздником. Они не против, чтобы внучка привела кого-нибудь, например, жениха... Но женихов не было, а для подруг её старики были бы слишком чопорными. Приверженцы традиций, уклада, приличий, репутации — они были бы смешны для посторонних, выросших в других условиях, да и сами, наверняка, были бы шокированы жаргоном и поведением современной молодёжи. Оставить их одних?... Но они так готовятся каждый раз... И ведь каждый раз может стать последним — кто знает, сколько им бог отвёл? Как же быть? Отказать подругам? Но ведь хочется! Она и правда по ним скучает. И видятся они редко, с некоторых пор.

— Ладно, — соглашается она, наконец, — я приеду сразу, как смогу. Только, Лен, запиши мне свой адрес, чтобы я не заблудилась.

— Ты же была у меня летом!

— Была. Но это — летом. Обстановка была другой, сейчас там снег. Да и лето давно было.

— Ладно, напомни в сообщениях, я напишу.

— Круто, круто, круто! — обрадовалась Лиза, — круто же, да? — затормошила она Ксюшу.

— Круто, да, — соглашается она, и добавляет, с сомнением, — я, наверно, тоже позже подойду. Сначала с родителями посижу, если они дома отмечать будут.

— Ну, началось!... И ты — туда же! — Лена была разочарована.

— Лен, ну, тебе проще, ты же одна живёшь.

— Конечно, проще. Я всего лишь с утра поеду к родителям с братом, в обед прибегу, буду прибираться, готовить для вас фирменные крылышки и салат, а потом буду сидеть одна, и ждать, под куранты, когда же вы явитесь.

— Не одна! С тобой Лиза будет!

— Да, мы с Ленкой вдвоём будем куковать, пока вы там с семьями будете веселиться. Реально, стрёмно, так-то.

Рита с Ксюшей переглянулись.

— Ладно, девчонки... Мы принесём салаты. Прибраться ты можешь заранее, нам не нужна стерильная чистота, ты же знаешь.

— Давайте шампанское сейчас закупим, завезём к тебе, чтобы потом не таскаться... С меня — мясная нарезка.

— Можно огурцы с помидорами тоже заранее купить на нарезку, фрукты. Сейчас, вместе с шампанским... И мы постараемся прийти пораньше. Старики же рано спать ложатся, я им предложу отметить вечером, пораньше...

— Ладно. Лен... Посидим вдвоём. Пока готовим, пока вино откроем... Я к тебе приеду часов в пять. Хорошо?

— Хорошо. Просто бесит, всегда так: у всех есть планы, и эти планы на меня рассчитаны, а меня, при этом, в расчёт никто не берёт.

— Не обижайся! Мы постараемся приехать часов в десять. Вкусняшек привезём. Потом приберёмся вместе, в наступившем году.

— Ладно, ладно. Уговорили.

Сидели недолго — завтра всем на работу, а ещё нужно сходить в магазин. Лиза жаловать подругам на Ирину, которая просто преследует её, со своими претензиями, Ксюша делилась романтическими новостями о своём романе с Гошей. Девчонки были настроены скептически: у него таких ксюш — весь магазин, и ещё вагон, но девушка их не слушала. Рита больше молчала — она все новости рассказала вчера, новых не прибавилось, а Лена строила планы на последние дни уходящего года: навестить бабушку с дедушкой в деревне, вторых бабушку с дедушкой в городе, съездить к родителям и брату, отработать пару дополнительных смен, взять ещё две шабашки, проведать дядюшку, купить подарки...

— Как ты всё успеваешь? — вздыхает Ксюша.

— Так это вам предки завтраки подносят, а мне приходится вертеться. У вас, у всех, хаты будут в наследство, а я уже второй год ипотеку плачу. Мои родители сыночка тянут, им не до меня.

— Почему они ему помогают, а тебе нет?

— Потому что я — семижильная, а он — бедный мальчик.

— Чем же он бедный?

— Тем, что его с пелёнок на ручках носят, и никак отпустить не могут.

— Несправедливо.

— Да, но если я буду тратить себя на поиски справедливости, меня не хватит на ипотеку... Я уже давно рукой махнула: так было всегда.

Рита с Ксюшей идут в одну сторону, а Лиза с Леной уезжают в другую: они выгрузят у Лены продукты, и та её подвезёт.

— Лена такая сильная, — говорит Ксюша.

— Да, на ней вся семья пашет, с самого её детства.

— Вот, с одной стороны хорошо — она самостоятельная, в город сама переехала, без всяких связей, пока её родители тут сами обустраивались, поступила в универ, сама оплачивает, да ещё и зарабатывает на квартиру... Кого ещё ты знаешь, чтобы у девчонки, в её годы, была своя хата?

— Никого.

— Вот, и я про то же...

— Ладно, а с другой стороны? Я, вот, если честно, вертела бы такую силу... На Земной оси. Метаться вот так, всё везде успевать — и для себя, и для родни неблагодарной, братец этот ещё... Тут без всякой ипотеки хата станет бриллиантовой — столько сил в неё вбухано.

— Да уж, снимать дешевле было бы.

— Реально! Она, конечно, очень сильная, наша Лена, но я бы себе такой силы не желала.

— Нам, наверно, просто повезло больше. Видишь, как она говорит: "Вам предки завтраки подносят" А нам отказаться надо от этих завтраков? Бросить предков, уехать в неизвестность, схватить ипотеку... И вот тогда мы будем достойны её уважения? А сейчас мы не доросли, и она презрительно хмыкает: "ваши предки"

— Даже, если так, я не хочу до неё доростать. Нет уж. Пусть "предки", пусть я перед ней инфантильная, изнеженная, но я довольна тем, что есть. Мне тепло, светло, и мухи не кусают. Учусь. Работаю. Мне достаточно.

— Да, мне тоже. Она крутая — не поспоришь. Такая крутая, что тягаться с ней не хочется.

— А всё равно, жалко её. Хоть и крутая.

— Жалко. Странно, правда?

Подруги расходятся на перекрёстке.

~~~

Рита работает на складе укладчицей-упаковщицей, собирает заказы, укладывает товары, пикает штрих-коды. Ничего сложного, но вся смена на ногах, а коробки и ящики довольно тяжёлые. Да, их не надо таскать, только "поднять и бросить", но за смену так набросаешься, что плечи немеют. Коллектив ей нравится, оплату хотелось бы побольше, но выбирать не пориходится.

Сегодня смена была особенно сумасшедшей. Собрали сорок палет товаров, а на приёмо-сдаче их не могут распределить — штрих-код не пикается. Штрих-код на продукции прошёл нормально, а общий, на коробке — не распознаётся. На складе, вроде, всё было нормально, единственное, что с мастером работал новичок, и когда он вводил данные, всплыло окно ошибки, но мастер смахнул его, не глядя — такое часто бывает. Теперь они об этой ошибке вспомнили, и прокляли, на чём свет стоит. Мальчик на приёмо-сдаче пожимал плечами: не идёт, и всё. До конца смены времени оставалось мало, всех сотрудников собрали вместе, распечатали новые транспортные штрих-коды, проверили у себя — пикаются. Начали канцелярскими ножами срезать старые наклейки, клеить вместо них новые. Пришли уборщицы, их тоже попросили помочь. Рассуждать было некогда — уже вторая смена на пороге. Одним из первых пришёл сменщик на приёмо-сдачу. Мальчик объяснил ему подробности инцидента, тот нахмурился. Взял коробку с поменянной наклейкой, проверил — не идёт. Проверил старую — тоже не идёт. Мальчик позеленел, а сменщик аккуратно взял его за шиворот и повёл к компьютеру, проверять настройки. Оказалось, пистолет не работал потому что блютуз соединение оказалось прерванным. Потыкав раздолбанный разъём, сменщик восстановил соединение, и пропикалось всё, без проблем. Когда выяснилось, что наклейки были рабочими, их уже оборвали. Сказать, что было шумно — ничего не сказать. Мальчик с приёмки гасился по тёмным углам склада, пока вся его смена не ушла, а то бы линчевали, к чёртовой матери.

Выходя со смены, Рита перекликалась с сотрудниками своей бригады. В большинстве своём они были злы и огрызались, а девушка забавлялась, наблюдая за беснующейся толпой. Ну, ошибся парень... Всего-то, не проверил соединение, которое никто, без надобности, не проверяет. А тут случилась надобность, а он всё равно не проверил. Не подумал. Бывает. Не каждую же смену такое случается. Вон, у Риты сосед — дверь захлопнул, а ключ дома оставил. Каждый день уходил из дома с ключом, а тут забыл. Бывает. Замок высверливали. Хорошо, у деда инструменты есть, и удлинитель. Или, вот ещё, случай был: знакомые в сад уехали, а фумигатор из розетки не выключили. Всё лето туда-сюда мотались, всё лето спали с фумигатором, всегда выключали, а тут взяли и забыли. Не подумали. И то ли напряжение скакнуло, то ли он сам перегрелся, а пострадали пять квартир: две от пожара, и три от тушения. Хорошо, у всех страховки были, и люди не пострадали, повезло... А ещё... Да их много, всяких случаев. Надо ли с ума сходить из-за такой ерунды, как несколько сотен наклеек? Столько злобы... Столько возмущения в адрес несчастного мальчишки! А ведь уже завтра всё забудется.

Марго любит работать. Когда она занята чем-то, сосредоточена, не остаётся тревожных мыслей, которые ей периодически досаждали. Нет, её нельзя назвать депрессивной, скореее, наоборот — девушка лучилась оптимизмом и доброжелательностью, но, может, от того и лучилась, что всегда была чем-то занята?

Её мать умерла от туберкулёза костей. Рита хорошо её помнит, слишком хорошо — исхудавшую, посеревшую, равнодушную — провалившуюся в болезнь. Её не стало, когда девочке исполнилось восемь. Отец сник, замкнулся. Он и  раньше был весь в себе: переживал из-за болезни супруги, которая два года мучилась, угасая, но всё никак не могла умереть. А потом всё закончилось. Через полгода после похорон жены, папа словно проснулся: заметил дочь, начал водить её на все возможные мероприятия, мастерклассы и праздники, приходил на её выступления в школу, часто встречал после уроков, и они шли в кафетерий и ели там сэндвичи. А через полтора года его не стало — остановилось сердце. Он умер во сне. Внезапно. И это было ещё страшнее, чем уход мамы.

В одиннадцать лет Рита осталась одна. Квартира заполнилась чужими людьми, которые рылись в их с папой вещах, лазили по неприкосновенному маминому шкафу, перестилали постели, гремели посудой, что-то заносили и выносили.

Девочка чувствовала себя беспомощной и лишней. Это больше не было её домом, вещи больше не принадлежали ей, и она сама никому не принадлежала. Как брошенная кукла, которую могут подобрать, умыть, нарядить, подарить... А могут выбросить в костёр. Сквозь звенящую тишину в голове, до неё доносился гул посторонних голосов, мимо проплывали чужие лица, несущие в себе скрытую угрозу, а она сидела в глубоком кресле, в полном оцепенении и неведении грядущего. Жизнь сломалась. Не всё, что сломано, можно починить. Из кресла, как из морока оцепенения, девочку выдернули сильные руки дедушки, который прижал её к себе. Он плакал, и не прятал своих слёз. Шумным цветным смерчем по квартире пронеслась бабушка и вымела прочь всех, но скандал пролетел мимо: Рита рыдала на груди у деда и ничего не слышала. Потом, спустя несколько дней, они уже сами ходили к каким-то людям, подписывали какие-то бумаги, ждали в гулких, полутёмных коридорах. Женщины в форме и медицинских халатах задавали девочке какие-то вопросы, выкладывали картинки, чего-то ждали от неё, но девочка молчала. Ощущение сломаной жизни не покидало её. Со временем пришло понимание происходящего: папа набрал долгов, пока мама болела, взял кредит на её похороны, под залог квартиры, и теперь его родители забирают Риту к себе, реализуя её имущество в счёт унаследованных долгов. Теперь его родители — её новая семья. Рита плохо их знала, но это было неважно. Круглая сирота, без гроша в кармане — брошенная кукла — найдена, одета и передана в хорошие руки. Старики оформили опекунство, и в последствии не раз подчёркивали, что внучка — не нахлебница: её обеспечивает государство. Бабушка боялась, что девчонка сойдёт с ума или пустится во все тяжкие: не малышка уже. Вон, и фигура оформляться начала, и игрушки ей не нужны, и взгляд тяжёлый, задумчивый, совсем не детский. Поэтому строжила, прививала свои правила, нормы чести и морали, но ставить жёсткие рамки боялась — как бы не сломать то, что есть.

К её большому удовольствию, девочка быстро поддалась на воспитательные беседы, приняв законы новой семьи. Мягкость дедушки оберегала её, строгость бабушки вразумляла, и скоро жизнь вошла в ровное спокойное русло, где царило уважение и послушание. И ещё неизвестно, кто больше боялся сломать то, что есть — бабушка или Рита? Чьи потери были бы больше, случись у них какой-нибудь разлад?
"В любой ошибке можно разобраться", — часто повторял дед, едва ситуация выходила из-под контроля — будь то "двойка" в школе, или забывчивость Риты, или резкость бабули. Эти слова на обеих действовали, как заклинание: внучка чувствовала защиту, а бабушка — поддержку, и обе успокаивались.

Рита не хотела нарушать семейных традиций в новый год. Она не боялась, просто стремилась поддерживать мир в семье, которая приняла её. Она любила своих стариков, ценила их заботу, волновалась за них, хоть у них и не складывалось более близких отношений. Рита не скрытничала, но на запросы — рассказать, что на душе, она искренне не знала, что сказать, от чего старики не слишком ей доверяли, особенно бабушка. Да, ей не грозило никакого наказания, но не оправдать бабушкины ожидания было страшнее любого наказания, а укоризненного взгляда дедушки она даже представить себе не могла.

В этом смысле, подруги были более предсказуемыми, а значит, и безопасными. Их обиды Рита могла пережить, могла извиниться, задобрить... И вообще, по дружбе, могла рассчитывать на их снисходительность. К старикам у неё такого доверия не было, она сама не знала, почему. И теперь, когда за два дня до нового года, бабушка сама подняла щекотливую тему, девушка растерялась, смутилась, а скоро была счастлива, как дитя.

— Маргоша, мы с дедушкой хотели с тобой поговорить про новый год. Садись, пей чай. Плюшки с корицей ещё тёплые... Ешь.

— И что же не так с новым годом?... Спасибо.

— Каждый год мы отмечали этот праздник вместе, но ты тогда была ребёнком. Сейчас ты, давно уже, взрослая, а мы всё никак не можем к этому привыкнуть. Пора. Пора нам сказать тебе, что традиционно, новый год, конечно, семейный праздник, но для тех, кому отмечать больше не с кем. У кого-то нет нужды искать компанию вне семьи, но это — не твой случай, девочка. Тебе нужно развлекаться, нужно менять компанию, находить друзей... Новый год — отличный повод для поддержания старых знакомств и заведения новых... Мы решили: отмечать будем тридцать первого, часа в два дня. До шести вечера нам хватит времени посидеть, пообщаться, покушать... А потом мы с дедом пойдём гулять, вернёмся домой, попьём чаю, и ляжем спать. Ни к чему нам полуночные посиделки, не те годы у нас, не то здоровье. А ты иди, развлекайся, отмечай с подружками, гуляй, знакомься... Не беспокойся о нас.

— Но мы же хотели пригласить Валерию Степановну в гости, с мужем, с Тоби...

— Хотели. Она и навела нас на эти мысли. Им дети подкидывают внуков на все каникулы. Они их поведут на салют, накормят тортом и уложат спать. А потом, первого, третьего и какого там ещё, января, Лера повезёт их на районные ёлки, пляски снеговиков, и прочие мероприятия, а муж будет присматривать за Тоби... Понимаешь, ты уже давно не в том возрасте, чтобы мы кормили тебя тортом и водили на салют.

— Но вам же будет скучно без меня! Дед!

— Нет, девочка. Нет, милая... Это — мелочь всё, но тоже перемены, поэтому волнительно. Видишь ли, время прошло, а традиции остались. Потом мы сможем к ним вернуться, когда ты, например, в декрете будешь, — дедушка ободряюще улыбнулся, — это же, всего лишь, одна ночь в году. Мы не расстаёмся надолго.

— Послушай, ты не должна чувствовать себя предательницей, поняла?

— Бабушка, откуда ты знаешь?

— Сама была юной и честолюбивой. Нет никакого предательства в том, чтобы выделять время для себя. Это правильно и даже необходимо.

~~~

Тридцать первого декабря Ксюша вышла из магазина в два часа дня. Она обманула подруг на счёт родителей — они уже несколько лет не отмечают праздники дома. Забрав с собой младшую дочь, они уходили к маминой начальнице и тусовались там до третьего, а то и пятого, числа. Она могла бы пойти с ними, но это так скучно, что безумно одиноко. Так одиноко, что отмечать не хотелось вообще.

Георгий предлагал ей отметить вместе, но после того, как Инга Аркадьевна застукала их в подсобке, он заметно охладел к подружке. А вчера Ксюша видела объявление об открытой вакансии на своё место. Сверила номера телефонов, и всё сошлось. Хеппи нью еа, едрёна мать.

Ксюша шла по улице безо всякой цели. Пожалуй, слово "опустошение" подходило ей сейчас больше всего.

Сегодня заканчивался год. Очередной год, в который ничего не случилось. Она не глупая, хоть все так считают, даже её подруги, и не тешит себя иллюзиями, что однажды просто проснётся женой миллиардера, но чтобы жизнь изменилась, нужны какие-то перемены, как бы тупо это не звучало! Нужны какие-то люди, события, случайности — хоть что-нибудь, а ничего не происходит. Год за годом, родители заняты своими делами, а Ксюша учится. С первого класса, год за годом, она пишет какие-то контрольные и самостоятельные, но никак не может обрести контроль, хоть, вроде, никто и не ограничивает её самостоятельность. И как это у Ленки получается жить так, как будто она сразу взрослой родилась? Ксюша не знает, как передать показания счётчиков. Не представляет, как можно целый месяц жить на одну зарплату — её зарплата заканчивалась через две недели, при очень экономном расходовании, а это она ещё ест дома, и за коммуналку не платит. Вся эта беспросветная экономия, в которой живут все вокруг — коллеги, соседи, родители, подруги — угнетала девушку своей неизбежностью. Верх успешности в её окружении — ежегодный отпуск за границей, ради которого надо целый год напряжённо пахать. И что, вот к этому ей надо стремиться? Везёт некоторым — выйдут замуж за богатого и не парятся ни о чём, ездят в свой ежегодный отпуск, за счёт его напряжения. Счастье какое, да?... Бред.

Ради чего горбатиться? Хорошо, сейчас она стоит на кассе за копейки, а получив диплом, будет перебирать личные дела банкротов, за гроши. Пока живёт одна, может, сумеет откладывать по чуть-чуть, и ездить на отдых на турецкое побережье, раз в три года, если зубы не покрошатся, а сапоги будут служить по десять лет. Ради вот этого она учится в ВУЗе, и стоит на кассе за копейки? Как-то это несерьёзно. Обидно и безнадёжно.

Везёт же другим: одну заметил фотограф за прилавком, и она стала моделью модного журнала — получает сотни тысяч; другую режиссёр увидел на улице, и теперь она снимается в кино, тоже неплохо загребает; третью мать била, в детстве, сковородкой по голове, и она написала книгу, в миг став миллионершей... Конечно, трудно завидовать плохому детству, но хреновое детство было у тысяч детей, а много ли из них выросли богатыми и знаменитыми? Опра Уинфри, Наталья Водянова, Илон Маск? Через тернии — к звёздам? Со стороны посмотришь — сказка, а не жизнь, как у Золушки — в детстве всё плохо, а потом — бах!... И чудесные обстоятельства вывозят героя к вершине славы... Так почему же Ксюше не везёт? Мало хренового было в детстве? Не заслужила успеха? Она не хуже других, не сидит, сложа руки, уверена в себе — ей не хватает-то совсем чуть-чуть — обстоятельств, которые подтолкнут её к переменам: знакомству с каким-нибудь режиссёром или фотографом, или творческими людьми, вхожими в мир денег, или бизнесменами... Ей надо, чтобы её заметили, а уж она расстарается и сумеет оправдать пристальное внимание! В крайнем случае, она согласна на знакомство с обеспеченным мужчиной — для него она бы тоже могла постараться...

Но заканчивается очередной год, а ничего, опять, не изменилось. Позади учёба и пустота, вререди — учёба и пустота. Одно сплошное ни-че-го.

Ксения зашла в магазин, купила готовую мясную нарезку, конфеты и вино, и поехала к подругам. Какой толк страдать в одиночестве, когда можно развеяться в компании подружек? Их объединяют общие воспоминания, стремления, схожие цели и перспективы. Только эта общность их и роднит, и  радует. Если уж чувствовать себя неудачницей, то в хорошей, доброжелательной, давно знакомой, компании. В конце концов, вся страна так живёт, стоит ли переживать?

~~~

Лиза поглядывала на время, усаживая за стол малышей. Мать накладывала суп по тарелкам. Старший из младших выразил активный протест:

— Почему суп, мам?! Сегодня же новый год! Полный холодильник салатов, курица на столе, а ты — суп!

— Потому что его надо доесть!

— Ну, почему?!

Лиза привычно дала мальчишке подзатыльник:

— Жри, не разговаривай! Новый год будет ночью.

— Мам, Лизка опять дерётся!

— Егор, не ной! Мужчина ты или нет! — мать грохнула пустую кастрюлю в мойку, — Лиза сказала "жри", значит, жри.

— Вечно ты с ней заодно, — неохотно пробурчал пацан, болтая ложкой в тарелке, — я не голодный!

— А этого у тебя и не спрашивали! Боря! Иди за стол, подай пример сыну, как надо мать слушаться!

В дверях показался толстый мужчина:

— Давай свой суп, дорогая... Егорка, ты не маленький же, чего вертишься? Давай спасать суп от прокисания!

— Ну, почему? Мы можем съесть его завтра.

— Нет, завтра мы салаты будем спасать от прокисания, а сегодня — суп. Посмотри, Вика ест, не жалуется. Лера — умница, кушает хорошо, а ты чего?

— Не сюсюкай со мной, как с маленьким!

— Ну, так жри, как большой! — грохнул кулаком по столу Борис, — и не криви рожу!

В наступившей тишине слышался только стук ложек по тарелкам.

— Мам, я пойду уже? — шёпотом спросила Лиза. Женщина вскинула на неё возмущённый взгляд.

— А посуда? А стол накрыть? Ты, или Витьку займи, или стол накрой. У нас гости придут в пять, вот, в пять и вали, на все четыре стороны.

— Как это — вали? — воззрился на них Боря, — а блюда менять? А детям сопли вытирать? У нас орава намечается — десять голов сопливых гномов, плюс взрослые. Мать опять должна вокруг всех вертеться?

— А это — мои гости?! — повысила голос девушка, — вы их для себя назазывали, вы их и обслуживайте!

— Какая разница — чьи гости?! Ты просто должна помогать матери!

— Если помощь будет нужна конкретно ей, я, может, и помогу...

— Оба, прекратили! Она заранее сказала, что уйдёт, и ты это знаешь! И нечего орать на мою дочь, у тебя своих — две!

— Ой, бабы, разбирайтесь сами! Только шум от вас... Егор, ты доел?

— Доел.

— А чего расселся? Марш в детскую! И девчонок с собой забери!

— Они мне мешают!

— Они — твои сёстры!

— Блин, да почему всегда я?! — мальчишка швырнул ложку на стол и убежал в комнату.

— Девочки?

Девочки послушно вылезли из-за стола, и взявшись за руки, пошли за братом, но одна сразу вернулась:

— Мама, Витя проснулся.

— Что делает?

— Играет.

— Ну, пусть играет. Сейчас я подойду.

— Мам, я сейчас вымою всю посуду, какую найду, накрою в гостиной стол, ещё раз вымою посуду, и уйду, наконец. Окей?

— Окей, окей. Стол накроешь, и проваливай.

— А когда придёшь? — снова встревает отчим.

— А когда надо? — огрызнулась Лиза, — когда вернусь, тогда и приду.

— А ты чего хамишь мне, вертихвостка?!

— А чего ты докопался?! За своими следи, а ко мне не лезь!

— Варь, ну, чего она, в конце-то концов?!

— Ой, отвяжись от неё уже... Придёт, никуда не денется.

Лиза осталась одна, гремя посудой. Скорей бы вырваться из этого детского сада, и не только сейчас, а вообще. Она уже скопила денег на съём квартиры, а если брать комнату, то хватит месяца на три вперёд, но как-то не складывалось. Наверно, желание было недостаточным. Как только Лиза собиралась с духом, мать сваливала куда-нибудь со всей своей оравой — то к родителям отчима, то на юга, то к своей родне, в деревню. Оставшись в благословенной тишине, девушка прибиралась, принимала ванну, разгуливала по квартире голой, с бокалом вина. Спала, сутки напролёт. За пару дней жизнь налаживалась, оставшиеся несколько дней счастья она занималась своими обычными делами, с кайфом: никто не мельтешит под ногами, не канючит, отчим не заглядывает через плечо в тетрадь или телефон, с тупым вопросом: чем ты там занимаешься?... Может быть, если бы Боря не был таким навязчивым и бестолковым, она бы относилась к нему, как родственнику, но он был, а потому раздражал больше, чем все его дети, вместе взятые, и мать с ними. Хотя, надо признать, что, в основном, он был довольно милым — без конца возился со своими детьми, обещал им золотые горы, играл, купал, пёк вкуснейшие воздушные манники, смотрел мультики с ними, гулял... Даже давал падчерице денег на карманные расходы. При этом, работал, как все, хоть и не много зарабатывал. Однако, в какой-то, ни с чем не связанный, момент, его благодушное терпение вдруг заканчивалось. Он забывал все свои обещания, шугал детей по углам, а на Лизу орал, чтоб она проваливала к своему папаше в Питер, и не висела у матери на шее. Лиза огрызалась безо всякой злобы, она знала, что эти разговоры не всерьёз. Её подруги бывали свидетелями подобных сцен, и реагировали по-разному. Рита тактично молчала. Ксюша поражалась спокойствию подруги и ругала её отчима последними словами:

— Кто он такой, чтобы наезжать на тебя?! Ты с мамой живёшь, не с ним! Что он себе позволяет? Кто он такой?!

— Он — муж моей мамы, отец моих братьев и сестёр.

— Но это — им, а тебе он — никто!

— Мне он — сосед, мамин муж, понимаешь ты? Пусть бубнит, что хочет, мне это совершенно не мешает. Он мне никто, я ему — никто, что ж нам теперь, поубивать друг друга?

— Не поубивать, но пусть рот свой закроет!

— Хорошо, я ему передам...

— Знаешь, Лиза... Ты — идеальная дочь, и падчерица тоже.

— Знаю. Я и сестра потрясающая.

Ленка же задумчиво цедила:

— Валить тебе надо из этого дурдома, и жить отдельно.

— Надо, — легко соглашается девушка, — это и так ясно. Не буду же я в этой тесноте всю жизнь сидеть... Надо.

Она всегда легко соглашалась со всеми аргументами за переезд, и всегда оставалась. Иногда, на каникулах, она уезжала к отцу в Питер, жила с его семьёй, с его младшими детьми. На другом конце города жил её родной старший брат, и если он жил один, то она могла остаться и на месяц, а если с девушкой, то гостила пару дней. Брат неизменно устраивал её на подработку к своему другу, упаковывать мороженое. Там Лизу уже знали, не придирались особо. Работа простая: собирать с конвейерной ленты упакованные порции мороженого, складывать их в коробку, и отправлять по другой конвейрной ленте. Там эти коробки проходили через заклеечную машину. На выходе двое сотрудников ловили коробки, маркировали, и складывали на поддон. Норма за смену зимой —восемнадцать палет, летом — двадцать семь. Только холодно всё время.

Иногда Лиза размышляла, а не остаться ли здесь насовсем? Работать, как эти тётки в синих униформах, по пятнадцать, по двадцать лет к ряду, зимой — оклад, летом — плюс премия, отпуск два раза в год, больничные листы и пенсионные отчисления... Послушать этих женщин — среди них есть и бухгалтера, и мастера, и юристы, и швеи, и художницы... И ничего, работают. Глядя на них, понимаешь, что диплом юриста — не билет в светлое будущее. Лиза тоже может оказаться среди этих, или любых других, похожих, сотрудников, и в тридцать, и в сорок, и в пятьдесять лет. Стремясь к чему-то большему, они пробежали полжизни, построили и развалили семьи, нарожали и выростили детей, и теперь каждую смену, изо дня в день, они складывают мороженое по коробкам. А Лиза ещё только в начале этого пути. Ей ещё только светит диплом, предстоит опыт, выбор, замужество... Как это будет? И будет ли вообще? И надо ли всё это?

Вернувшись домой, девушка привычно вытирала носы детворе, бралась за конспекты и беззлобно огрызалась на отчима и всякую родню, которая то и дело наведывалась в гости. Всякие тётки, дядьки, двоюродные и перевнучатые — бог знает, какая вода на киселе, заводили разговоры, что Лизе давно пора замуж, на половицы мужа, конечно: тут-то некуда. И рожать — самый подходящий возраст, и опыта у неё, как у профессиональной няни... Конечно, чего уж тут. Лиза же специально тратит столько лет на образование, чтобы на получение диплома прийти с пузом, упирающимся в нос, а потом этот диплом положить под детский горшок и рожать второго, третьего, пятого — опыт же есть, и здоровья навалом. И сидеть, вытирать сопли детворе, но уже не с отчимом, а с мужем. Естественно. Именно такие планы и вынуждают Лизу зубрить учебники... Когда-то девушка поражалась людской тупости и пыталась что-то объяснить, но со временем, привыкла и махнула рукой. Тупость — заразная штука: чем больше пытаешься что-то донести до тупого, тем тупее становишься сам.

Наконец, стол накрыт. Отчим увёл Егора на прогулку, чтобы не провоцировать скандал, мать, с годовалым Витькой на коленях, смотрит телевизор и общается по телефону, маленькая нарядная Лерка гнётся рядом, на диване, а Вика глядит на себя в зеркало большими серьёзными глазами, пока Лиза заплетает ей косу короной. Всё, можно сваливать.

Девушка быстро одевается, накладывает в большие контейнеры два салата — один с кукурузой, второй со шпротами, из кастрюль на кухне, и выскакивает в дверь. Времени — четыре часа вечера. Что ж, Ленка, наверно, ещё не слишком злая, может, и приготовить ещё ничего не успела.

~~~

Лена, как всегда, крутилась белкой в колесе. Двадцать девятого декабря она смоталась до деревни к старикам — благо, не далеко, увезла им мешок сахара и набор трёхлитровых банок. Тем временем, городские бабушка с дедушкой затеяли уборку в яме, поэтому Ленке, как самой безхозной автовладелице, было велено привезти из ямы к ним домой всё, что в кондиции, а некондицию они выбросили у дороги. Дома они перебрали мешки и банки, всё, что получше — рассортировали и велели внучке развезти гостинцы по родственникам. Всем нужны под новый год домашние заготовки — соленья и варенья, картошка и морковь. А Лене же заняться нечем: у неё выходные, живёт одна, семьи нет — чем ещё-то ей заняться? Пусть поможет старикам, сделает доброе дело. Ночью она шабашила, а с утра, гружёная так, что рессоры трещали, поехала раздавать банки и мешки. От тёток, дядек и двоюродных братьев и сестёр, она отделалась сравнительно быстро. Если бы ещё в пробках не стоять, было бы совсем замечательно. В обед она добралась до родителей, уставшая, голодная, с промокшими ногами. Никто из родственников не помог донести из машины бабкины гостинцы, даже картошку. Одного из дядь попросила спуститься, но пока ждала, психанула, и притащила сама. А он, оказывается, кофе пил: видите ли, она слишком рано приехала... Ну, извините, блин! В родительском доме тоже помощи не дождёшься — родители уже не молоды, а брат хромой и такой же неспешный, как тот дядька. Его инвалидность давала ему больше преимуществ, чем ограничений. Родители его жалели, и по дому всегда всё делала Лена, пока жила с ними. Она и сейчас, притащив овощи и банки, машинально взялась мыть посуду, пока чайник закипает. Когда Миша не мог найти работу, а он никогда не мог её найти, всё списывалось на дискриминацию несчастных инвалидов или здоровье: то работа весь день "на ногах", то тяжёлое поднимать надо, а то он просто не пошёл на пробный день — нога заболела. Бывает же, как не вовремя!... Так он и сидел на шее предков, в свободное время, пропадая в гараже, с друзьями. Ребята работали в разных графиках — два на два, пятидневка — и всегда находился кто-нибудь, кто мог составить ему компанию. Они слушали музыку, ковыряясь в моторах, меняли резину, скребли рыжики, и пили пиво. Родители регулярно снабжали его деньгами, чтобы хватало на одежду, не хуже, чем у других, детали, чтобы было, чем заниматься в гараже и пиво, чтобы не одалживался у друзей. Лена много раз взывала к разуму родителей и самого Миши — что он будет делать, когда их не станет? Как он будет жить, ничего не умея, ни в быту, ни в работе, аморфный, не приспособленный? Мишка только раздражённо пыхтел, отец отмахивался — "Он ещё слишком юн, чтобы делать прогнозы", а мать закатывала глаза: "Лена, ну ты же его не бросишь!", "Конечно, нет, но..." — дальше её уже никто не слушал. С годами, уверенность в привычной фразе "Конечно, нет!" начала таять, но никто не желал этого замечать, даже сама Лена. Напоив семью чаем, ещё раз перемыв посуду, подтерев полы — сама же натоптала, расставив банки по полкам, но так и не перекусив — некогда, уже в четыре часа вечера, девушка едет домой. Завтра тридцать первое декабря. Надо заехать купить подарки, чтобы утром их отвезти родителям и брату, а она ещё даже не знает, что дарить. Идеи, которые были месяц назад теперь кажутся неуместными, неактуальными. И каждый год так.

Лена устала. И сегодня, и вообще. С пятого января она станет старшим администратором в баре, в котором уже второй год работает за стойкой. Ну, как "старшим"... Единственным. В обязанности будет входить много всего, а родители уедут на ежегодный сходняк престарелой родни в пригороде. Бабушка с дедушкой тоже поедут, а Миша останется. И надо будет ездить к нему раз в день — проведать, покормить, и отзвониться маме. Вот надо это Ленке? Ленке это даром не надо. А как же нарушишь традиции? Мама требует отчёта, потому что волнуется, разве можно её в этом винить? Это же — мама... Кроме того, она — мать больного ребёнка, инвалида. Это травма. Ей больно. Нельзя играть с её чувством тревоги, нельзя давить на неё. В конце концов, она по-своему права, считая, как и все вокруг, что у дочери вагон свободного времени — у неё же ни котёнка, ни ребёнка, живёт одна, в своё удовольствие, ещё и машину водит. Ей не трудно. Брата можно ругать, сколько угодно, но он всё равно останется её братом — уж какой есть.

На следующий день Лена примчалась домой от родителей, когда крылышки уже замариновались, а Лиза звонила в дверь. Девчонки были немного напряжёнными, нервными, но это быстро прошло. Скоро приехала Ксюша, открыли вино и конфеты. Мясную нарезки убрали, пока, в холодильник, к Лизиным салатам. Играла музыка, слышались шутки и сплетни, многострадальная Ирина, должно быть, икала, рдея ушами или щеками, или чем там рдеет человек, когда его кто-то ругает...

Приехала Рита, стало совсем весело. В девять вечера, накрывая на стол вчетвером, девушки единодушно ощущали одно: праздник удался, вопреки всем переживаниям.

~~~

Рита рассекала по катку. Какое же чудо — пустой лёд! В этом вся прелесть первых дней нового года: люди тратят долгожданные всеобщие выходные на сон, общение, встречи и еду, мало кто — на прогулки. На катке, кроме Риты, была компания из трёх подростков — двух девочек и мальчика, и молодая пара. И всё! Хотя, обычно, даже на неделе бывает не протолкнуться. Сегодня утром Марго вернулась от подруг, едва успев поспать, но упустить такой шанс не могла. Она наслаждалась своей свободой и ловкостью, огромным пространством и остротой своих коньков.

Подростки остановились поодаль, явно выражая какой-то интерес. Девушка заметила их не сразу, а заметив, остановилась напротив:

— Что-то не так, ребят?

— Извините, у Вас не будет ста рублей?

Девушка несколько мгновений сомневалась, но тут же вспомнила, что у неё есть три сотни в кармане куртки, а не в кошельке, где налички значительно больше, а потому светить его категорически не хотелось, хоть, с виду, это и безобидные дети. Она вынула купюры, посомневалась ещё, и протянула ребятам:

— Вот, держите.

— Да нет, не надо! Это слишком много!

— Нам на проезд только!

— Берите. На сдачу купите себе чего-нибудь.

— Спасибо! С новым годом!

Дети укатили прочь, а Рита пошла на очередной круг. В пустом конце стадиона она кружилась, пробуя различные пируэты, с переменным успехом, когда заметила, что молодая пара, а именно — парень, протягивает ребятам деньги. Ей не видно было, сколько он им дал, но она усмехнулась наглости подростков, ведь сама дала им "на проезд" десять минут назад. Дети тут же испарились с катка. Скоро ушла и парочка, и Маргарита осталась одна. Этот факт вызвал у неё такой восторг, что она, разгоняясь всё больше, улыбалась до ушей, не в силах сдержать эмоций.
Год начался, по истине, чудесно!

Соображая на троих, девочки не могли не замечать отсутствия подруги.

— И чего ей неймётся? — вздыхает Ксюша.

— Да уж, действительно! — возмущается Лиза, — не семеро по лавкам, не дети малые! Куда бежит в разгар праздника? Хорошо же сидим...

— Скрытная она. Явно не к бабушке с дедушкой помчалась...

— Лен, ты считаешь, у неё есть любовник? — оживились девочки.

— А есть другие объяснения?

— Нет... Она бы сказала. Подругам-то сказала бы.

— А ты думаешь, она считает нас подругами? Мы её — да, а вот, что она нас — не уверена. Больно уж она скрытная, гордая...

— Я тоже давно замечаю, что Рита так себя ведёт, будто мы ей не ровня, — моментально согласилась Лиза, — типа, она лучше.

— А я не замечала ничего такого, — вздыхает Ксюша с сожалением: опять она не в теме, — Рита просто отстранённая... Но она всегда была такой.

— Да, а почему она такая? Ты не думала?

— Характер, может, такой. Её родители умерли один за другим — после такого трудно оставаться жизнерадостной.

— Ксюш, это было давно. И это не делает её героиней, которую надо в попу целовать... Знаешь, сколько сирот в стране?

— Да! Даже в нашем городе, знаешь их сколько? У Пашки тоже отец умер, а он вполне жизнерадостный. У Катюхи родителей нет, и ничего — весёлая. Не в родителях дело.

— А в чём?

— Надменная она. Считает, что лучше нас всех.

— Нет, Лен, она хорошая.

— Я и не говорю, что плохая. Хорошая, конечно, просто мы для неё не так хороши.

— Ксюш, какая ты всё-таки, глупая, — протянула Лиза, — Рита над тобой смеётся, а ты не замечаешь.

— Смеётся? Когда она надо мной смеялась?!

— Не цепляйся, — поддерживает Лена подругу, — она надо всеми нами посмеивается, хоть и не демонстрирует.

— Как это?

— Ну, все эти её шуточки, которых ты не понимаешь — разве не насмешка?

Ксюша замялась. Она действительно не всё понимала из Ритиных речей, но она и Лену понимала не всегда. Только с Лизой ей было всё ясно: эта, если и насмехалась, то открыто.

— С чего вы взяли, что она считает себя лучше нас? Может, она вообще об этом не думает.

— А где она тогда?

— Если дело не в семье, и не в парне, тогда в чём, Ксюш? А в том, что ей тупо надоело наше общество. Ей с нами скучно! О чём это говорит?

— Может, она и приходить-то не хотела.

— Реально! Не хотела. Вы помните, как она, тогда, в кафе, сомневалась — идти или не идти?

— Ну вот. Так и есть.

Тут и Ксюша уверилась в неискренности подруги. Она начала припоминать похожие случаи:

— А помните, на мой день рождения она тоже приехала поздно, а ушла рано. В прошлом, уже, году...

— Так и в позапрошлом тоже.

— Она всегда опаздывает на наши встречи. А между прочим, опоздание — это скрытая агрессия.

— В смысле? Как это?

— Ксюш, ты вообще ничего не знаешь, да?

— Опоздание — это, типа, саботаж самой встречи, — объяснила Лена, — опаздывая регулярно, человек показывает, что вообще не хотел приходить. Подхоже на Риту?

— Я не думала об этом.

— Думать — не твой конёк, подруга, уж извини. Хорошо, что не все твои подруги такие. Согласна?

— Согласна, — покорно кивнула Ксюша, не понимая до конца, с чем же она соглашается: с тем, что думать не умеет, или с тем, что Лиза лучше Риты? Ни на то, ни на другое, она бы не согласилась, но протест нужно осмыслить, аргументировать, а ей для подобных умозаключений нужно время, и не мало. Проще согласиться, а уж потом, на досуге, всё подробно обмозговать.

Ксюша часто соглашалась — в любой непонятной ситуации. А для неё многие ситуации непонятные. Если в чём-то она убеждена, то будет отстаивать свою точку зрения, но едва ей предъявят весомые или обильные аргументы, она сдастся, потому что на их обдумывание ей нужно время, а оппоненты, как правило, его не дают.

Лиза умела отстаивать своё мнение, притягивая за уши даже не аргументы, а их омонимы, но её проблема была в короткой памяти: она, будучи эмоциональной, легко заводилась, и быстро забывала, в чём была убеждена совсем недавно. Если её собеседник ей нравился, она принимала его сторону, как свою, а если нет — разносила в пух и прах, лишь бы досадить, даже, если противоречила при этом своим же, вчерашним, суждениям.

С Леной всё было... Проще или сложнее? Практичнее. Она отстаивала ту идею, которую выгодно, не исключая, при том, и логику из рассуждений.

— Мне, всё-таки, не нравится, как вы по неё говорите — будто она плохая.

— Ксюш, зайчик, мы говорим по факту — ты же сама знаешь. А уж из этих фактов следует, что наша подруга не очень добропорядочная. Но это — ничего, мы же всё равно с ней дружим. Любим её такой, какая она есть. Просто не надо друг друга идеализирвать, чтобы не разочароваться потом.

— А, ну тогда, ладно. А то я думала, что вы на неё наезжаете.

— Нет, Ксюш, Лиза права. Мы ведь тоже не идеальные, но мы, в отличие от Риты, признаём это честно. Так ведь?

— Конечно! Я, например, меркантильная. Если я без денег, а вы за меня платите, я потом обязательно проставлюсь, вложу больше, с учётом долга. Но я и от вас так же жду, что и вы рассчитаетесь, если что. И мне не стыдно напомнить о каких-то суммах. Вы же не обижаетесь?

— Нет, конечно! — бодро восклицает Лена, — хоть ты и бесишь, иногда.

Девочки смеются. Лена, продолжает:

— А я, вот, часто бываю грубой, резкой. Другие бы обиделись и ушли, но вы не обращаете внимания. Я это очень ценю. А ещё я часто бываю занята, не могу встретиться, могу отказаться помочь, и знаю, что вы всегда меня простите.

— Ты всегда стараешься всем помочь, на тебя трудно обижаться, — отмечает Ксюша.

— Ничего — другие обижаются, и злятся, и попрекают — хоть бы что.

— Кто это?!

— Семья, например. Родители, в первую очередь. Ну и другие люди, всякие, с которыми я, очевидно, не дружу.

— А я глупая, да? — вздыхает Ксения, — а вы меня терпите, всё равно.

— Не грусти, Ксюнь, не всем же быть умными — это не важно. Ты, зато, самая добрая из всех, кого я знаю. За доброту мы тебя больше всего и любим.

Девчонки сидели за столом с салатами, ели мандарины, гуляли по нарядной площади, катались на лошадках — Лена верхом, а подруги в разрисованных санях, а ещё Лена даже скатилась с высокой ледяной горы, и, конечно, они фотографировались возле каждой красочной инсталляции. Снова дом, снова салаты и вино, социальные сети и комедии... До четвёртого числа они совершенно свободны, как, собственно, и Рита, сбежавшая в первые сутки праздничных выходных. У неё и вовсе выходные до восьмого числа. Лиза и Лена выходят на работу пятого, а Ксюше Инга Аркадьевна пообещала позвонить, но этот звонок не предвещал ничего хорошего. То и дело разговор подруг возвращался к отсутствующей Рите, и сводился к её гордыне и надменности.

А Рита в это время хорошенько выспалась, ещё раз посетила каток, съездила в Центр Зимнего Спорта, покаталась на ватрушках, застала тренировку сноубордистов, замёрзла, пока смотрела на их выкрутасы. Здорово! Есть, на что посмотреть. Подумала — а неплохо бы самой освоить катание на доске, на любительском уровне... Может, следующей зимой?

Она сводила своих стариков погулять — на площадь и в парк — погода позволяла.

Встретила знакомых из спортклуба — летом они катались вместе на роликах, и два раза ходили на пляж. Они гуляли по улицам, ели мороженое и смеялись, рассказывая байки друг про друга и про себя. Некоторые истории были неожиданно глупыми, и от того, может, смешными. Рита провела с ними полдня, и, признаться честно, устала от их компании, но не поспоришь — было весело. Один из ребят рассказывал историю, именно из тех, что неожиданны, и могли бы быть неприятными, но в моменте казались смешными: как они проходили медкомиссию в прошлом году. Всем студентам было велено приготовиться к сдаче анализов. Они шли в клинику скопом — каждая группа в свой день. Приехали, получили баночки и листочки-бегунки. Кровь и моча проблем не вызвали, а вот сдать кал — та ещё задача. Зайдя в мужской туалет, парень увидел в мусорном ведре пол-литровую банку с совершенно понятным содержимым. Он достал эту банку из ведра, помыл её в раковине, открыл, и позаимствовал малую часть для своей тары. Кто мог привезти с собой в клинику такое количество биоматериала — непонятно, но была надежда, что человек уверен в себе, раз приехал анализы сдавать. Парень оставил банку на трубе под бачком, и ушёл. Он никому ничего не говорил об этом. Обошёл всех специалистов, отстоял во всех очередях, а перед уходом зашёл в туалет, и увидел ту банку, выскребенную почти до дна. А потом, на общем собрании, декан возмущался, что из всех студентов, только одна группа сдала анализы централизованно, в день обхода врачей, остальные месяц тянули, мешая закрыть отчёт о прохождении медкомиссии.

— Единственная группа! — разорялся декан, — Единственная! Вы пришли профессию получать!... Девочки дисциплинированы — факт, а мальчиков ещё срать учить надо! Позорище!

Хохотали до слёз. А над чем, если подумать? Боже... Нет, такие встречи тоже нужны, и ребята клёвые, весёлые, но Рита рада, что не видит их ежедневно.

Потом она встретилась с некоторыми однокурсниками: с одними — в кафе, за пиццей, с другими — в парке, на лыжах, в зависимости от их предпочтений.

Она любила новогодние праздники: ни единой мысли о работе, каждый день — чудесный, безмятежный; большинство знакомых настроены на общение, готовы к встрече. Рита развлекалась, в полном смысле этого слова — распыляла себя на все свои увлечения, по очереди: испекла пирог с консервированными персиками, пожарила куриные бёдра в прованских травах, и томила их с картошкой в духовке — дед особенно оценил; обзвонила всех, из списка контактов, кого смогла вспомнить — остальных удалила — устала удалять! Посмотрела со стариками пару комедий, погуляла ночью по проспекту с учениками музыкального колледжа — они смотрели на звёзды, лепили снеговиков, сидящих на лавках сквера, делали "ангелов" в снегу, и фотографировались. Праздник длился изо дня в день — вот он, идеальный новый год.

Для Ксюши новый год начался по-старому. Как она и ожидала, её уволили. Георгий даже не взглянул в сторону девушки, когда она пришла за расчётом, а Инга Аркадьевна, прежде, чем отдать Ксюшке деньги, прочитала длинную лекцию о её безнравственности и легкомыслии. Ксения вернулась домой. Отец на работе, мать смотрит на кухне сериал, сестра у подруги. Тоска... Как же надоело всё это. Девушка бездумно листала ленту новостей, по несколько часов подряд. Иногда писала кому-то бессмысленные сообщения, типа: "Привет, чем маешься?", не ожидая, особо, ответа.

Надо устраиваться на работу, а куда? В супермаркет, как Лиза? Нет уж, наслушалась. Эта шизанутая Ирина её попросту изводит своими придирками. Попадётся такая же, и с ума сойдёшь с ней. Нет, Ксюше нужен маленький магазинчик, или небольшой отдел, где ты сама себе хозяйка, и никто не вяжется, но такие места все заняты. Мама опять полощет мозг — "Иди на завод, ученицей."
Ага, ходить в мазуте, таскать детали, целый год получать копейки — меньше, чем на кассе, а спустя время, получить разряд, научиться работать — и придёт время получать диплом. И что тогда? Уходить с завода, с нормальной зарплаты, для которой отдала время и силы, на копеечную зарплату какого-нибудь помощника судебного пристава, и опять ждать, когда выработается хоть какой-то стаж, и зарплата станет человеческой? Или бросить диплом на полку, и так и ходить всю жизнь, с чёрными ногтями, зарабатывая варикоз и пенсию? На фига тогда диплом вообще?

В конце-то концов, Ксюша учится, а не бездельничает. Так что, пусть мама не возмущается. А работа найдётся сама. Всегда так бывает.

~~~

Лена принимала новые инструкции. Теперь ей предстоит следить за всем, что есть в баре — от учёта товаров до персонала. У них не хватало охранника, и теперь это — её проблема. А ещё — один холодильник не холодит, а холодильная витрина морозит, и надо вызвать техников. Второй охранник подозревается в мелком воровстве, но поймать его с поличным не удаётся, а замены ему нет. Поставщик вяленой рыбки нуждается в особом контроле: два раза обвешивал, а однажды привёз червивую рыбу. И одна из уборщиц не моет по углам, тоже надо следить.

Родители уехали, Лена ежедневно проведывала брата, привычно выговаривая ему за инфантилизм и неряшливость. Ходила в магазин, готовила, мыла, стирала, развешивала — всё успевая за два-три часа, потом возвращалась на работу. День за днём, под её пристальным вниманием, бар становился всё более уютным и функциональным, вот только с персоналом были проблемы. Жёсткая и упрямая, Лена диктовала свои условия, нарушавшие привычный рабочий уклад сотрудников. Люди словно ощетинились, потеряв привычный контроль из-за её наблюдательности. До сих пор здесь процветало панибратство и воровство, сотрудники менялись сменами без предупреждения, торговали леваком, мухлевали с выручкой, разбавляли напитки, а учёты, проводимые ими, могли быть полной фикцией. Лена понимала это, но привести в порядок интерьер и холодильники было гораздо проще, чем разобраться в бумагах и спутанных списках. Она решила, что займётся цифрами сразу, как вернутся родители, и пропадёт необходимость бегать туда-сюда. А пока она сосредоточилась на дисциплине — проверяла записи с камер наблюдения, соответствие графика действительности, устраивала досмотры — что вносят и выносят сотрудники. Естественно, этим она вызвала огромное недовольство последних. Охранники — молодые студенты и один пенсионер — смирились с новой властью довольно быстро, а вот девочки копили негатив, который скоро вылился в откровенную ссору.

Анна, самая старшая из барменского состава, встретила очередную проверку глухим сопротивлением:

— Не надоело, Леночка, шастать тут, нос везде совать?

Лена напряглась, но сохранила невозмутилась:

— Нет, Анечка, не надоело. Работа у меня такая теперь.

— Твоя работа — координировать и упорядочивать, а не в кассах лазить. Или ты решила, что тебе позволено всё?

— Я свои должностные инструкции знаю, не тебе меня учить.

— А раньше, помнится, ты не брезговала моими советами. Кто обучал тебя, когда ты только пришла? Ты же была зелёной соплёй, и ничего не знала. Мы с Ленкой здесь работали, пока ты ещё в школе училась, а теперь ты пытаешься нам диктовать, как работать надо?!

— Да, потому что, как мы работали раньше, теперь не будет. Теперь так нельзя.

— Да что ты? "Теперь не будет", — безграмоть! Иди в свой кабинет, пиши свои бумажки, и не лезь к нам за стойку!

— Я со своими бумажками без тебя разберусь. И с вами, за стойкой, тоже. Здесь больше нет "местной обрыгаловки" — мы создаём приличное заведение, и прежние методы теперь не работают.

— У меня всё прекрасно работает! Я левачила, левачу и буду левачить! А что ты хотела? Тебе из рукава доплачивают, а мы — как жить должны? У вас до приличного заведения ещё зарплаты не выросли, так что — не мешай работать!

— Так работать — иди в другое место.

— Что ты сказала?

Сердце Лены выдало короткую аритмию. Анна смотрела на неё испепеляющим взором, жар которого растекался по Лениной коже явственно и горячо.

— Знаешь, что, милочка? — вкрадчиво начала Аня, — ты, похоже, даже не понимаешь, с кем связываешься. Решила поиграть в большого босса? Играй. Играй, пока мы тебе позволяем. Никому из нас ты ничего диктовать не можешь — ты сама из-под этой стойки вылезла, под моим присмотром. Или ты забыла, кому обязана?

— Помню. Именно поэтому не уволила сразу, а дала шанс выйти на новый уровень.

— Ты? Дала?! Ты только на трассе можешь дать, пигалица! Я — не терпила, но, поверь — Андрей всё узнает о твоих выходках!

— Звони, жалуйся. Андрей знает о моих выходках. Так что, ты уволена, с завтрашнего дня. И имей в виду, я пристально просмотрю все камеры за сегодняшний день, и сама сниму кассу, так что — без фокусов.

— Ты пожалеешь об этом, мышь поганая, — процедила Анна, но Лена уже пошла на улицу.

Стоя у дверей, она закурила. Девушку трясло, как в лихорадке — и от своей собственной наглости, и от наглости барменши. Конечно, этого следовало ожидать, и Андрей предупреждал, и сама она всё прекрасно понимала... Лена поднялась в кабинет, с красивой табличкой на дверях "администрация" — чёрными буквами на серебряном фоне. Это теперь её кабинет. Девушка налила себе дешёвый кофе "три в одном", села за свой стол, ощущая себя управленцем, и успокаиваясь от этого.

Да, она пришла в этот бар зелёной, неопытной. Была помощницей бармена. Её первые смены проходили в паре с барменом, которую тоже звали Леной. Доброжелательная, тихая, улыбчивая — она обучала новую сотрудницу всему, что знала сама, бесхитростно рассказывая обо всём, что происходит в баре, в том числе и об Анне. Делилась способами зарабатывания денег, отмечая, что степень ушлости — личный выбор каждого. Например, Аня не гнушается продавать остатки со столов: она велит уборщице приносить из зала недопитые стаканы и недоеденные сухари за стойку, сливает сок и пиво в чистую посуду, и доливает, когда кто-то делает новый заказ. А сухарики ссыпает в пакет из-под самого ходового вкуса, и заклеивает скотчем. Когда посетители заказывают этот вкус, она, при них, вскрывает пакет с другой стороны, высыпая содержимое на одноразовую тарелку. Покупатели умиляются — сервис, а она вежливо улыбается. Только у неё такой сервис и есть, остальные просто отдают упаковку и тарелку. А ещё, только в её смене есть разливной сок. Вкус всегда разный — смотря какую коробку не допили прошлые покупатели. А ещё, у неё есть отвёртка, в выдвижном ящике стойки, которой она вскрывает кеги местного производителя, и заливает туда воду, с небольшим количеством моющего средства. Поэтому в её стаканах пена, как в рекламе — стойкая, плотная и белоснежная. Другие бармены тоже разбавляют пиво, но не так извращённо: дорогое разводится дешёвым, а дешёвое — простой водой. Ещё, бывает, сотрудники приносят с собой бутилированное дешёвое пиво, литров пять, и продают, как разливное. Так же, даже чаще, приносят сигареты, сухари и вяленый сыр — их проще пронести незаметно. Даже сок в маленьких коробочках проще пронести, чем бутыль с пивом. В баре он дороже в три раза, так что выгода ощутимая.

Простодушная Лена, которая бармен, легко выдавала секреты работы, знакомила новенькую Лену с прочими сотрудниками смены, и с её лёгкой подачи, все приняли новичка дружелюбно и просто. За два дня с Леной-старшей Лена-младшая освоила всё, что только можно было, в профессиональном смысле: кассовый аппарат, замену кег и газового баллона, приёмку товара и заполнение листов учёта, записи в накладных и ведение кассового журнала. Перейдя в смену Ани, девушка столкнулась с пренебрежением, во всей красе: Анна была его воплощением. Она не уважала ни себя, ни покупателей, ни сотрудников, ни власть, ни руководство — беспринципная, властная, всю жизнь ждущая мужа с очередной отсидки, унижающая собственных сыновей, она умела одной фразой поставить на место любую разбушевавшуюся компанию, заткнуть любого пьяного пошляка. У неё всегда были деньги, и она тратила их свободно, её яркий макияж был безупречен, а холодная наглость безоговорочна. Лена восхищалась этой женщиной, против своей воли. Всем своим организмом она чувствовала протест, и даже гнев, наблюдая за поступками старшей коллеги, но не могла отрицать, что ощущает и восторг от её непоколебимости. Стальная уверенность, жёсткая решительность, доходящая до абсурда, манила и всегда оставалась безнаказанной.

До сих пор Лена никого не увольняла. Не смертельно, да, но ужасно неприятно. А если учесть, кого она только что уволила, то и страшно. Очень страшно. Анна была её властным кумиром, которого Лена, так нагло и безапеляционно, сбросила только что, с пьедестала собственного восхищения. Как она посмела?! Она позволила своему раздражению победить. Чувство справедливости в её душе было постоянным, но недостаточным, а вот раздражение росло с самой первой встречи. Это очень смешанные чувства. На самом деле, Лена завидовала многим качествам этой женщины, и ненавидела её за то, как она ими распоряжается. Если бы ей, Лене, была дана такая власть, она бы тоже ставила на место наглецов, но никогда бы не позволила себе продавать детям прокисшие пирожки или брать с покупателей по десятке за бесплатный соус. Это низко и неправильно. Анна позволяла себе множество подобных поступков, вызывающих отвращение, но оставалась, при этом, какой-то неприступной, безупречной... Восхитительной. И теперь Лена разрушила эту неприступность. По своим ощущениям, она посягнула на какую-то тоталитарную святыню. Наверно, подобное чувствовали революционеры, стремящиеся свергнуть диктаторскую власть.

Однако, сколько не переживай, а барменов и так не хватало, теперь не хватает вдвойне. Указ руководства — сутки через трое, а график соблюдался два на один, по четырнадцать часов. Теперь как? День через день? Два на два? По двенадцать часов? Лена действительно хотела проконтролировать последнюю смену Анны, но теперь чувствовала, что не в силах видеть её снова. Заперев кабинет, она поехала к Лизе, набрав её номер. Ты не ответила. Девушка остановилась на обочине и позвонила снова. Нет ответа.

Набрала Рите. Эта ответила сразу:

— Лен, привет! Что-то случилось?

— Привет. И да, и нет... Хочется поболтать, а Лизка на телефон не отвечает. Ты не занята?

— Лиза работает сегодня. Она тебе, наверно, позже перезвонит. А я в кафе "Лукошко", у парка Герцена. Мы тут с Кешей и Оксаной, помнишь их? С курса.

— Помню, конечно. Привет передавай.

— Да, тебе тоже привет. Мы тут на лыжах катались, зашли погреться, перекусить. Я могу дождаться тебя, если хочешь... Приезжай.

— Да, давай. Сейчас я приеду, я тут в пятнадцати минутах.

Маргарита сидела за столиком, пила кофе. Лена тоже взяла кофе, и со стаканом в руках, села за столик к подруге.

— Привет.

— Привет, ты встревожена? Что случилось?

— Да, ерунда. Я уволила половину персонала за три дня, и не знаю, что делать дальше.

— Резвая ты! — Рита смеётся, — придётся новых нанимать.

— Где я их возьму, так быстро? Да и потом, мне нормальные нужны, а не всякая шушара по объявлению.

— Ну, наберёшь по объявлению, потом опять уволишь. Все так, что поделать... На лбу же не написано, хороший сотрудник, или совсем всё плохо.

— Да, если уж совсем-то всё плохо, то бывает видно сразу.

— Таких не бери... Как ты их уволила?

— Да выбесили. Вор на воре, вором погоняет. Хамят, фыркают...

— Не приняли твоё управление?

— Не приняли... Так, конечно: я же мелкая ещё пришла, они меня учили. А теперь я над ними поставлена, вот и бесятся. Аня бы сама хотела в администраторы — она бы быстренько всё к рукам прибрала. А тут я мешаюсь. Как же подружишься?... Вот и уволила. Ну, серьёзно, что я ещё могла поделать?

— Да не расстраивайся ты. Всё правильно сделала — новая метла по-новому метёт. Всегда так было: меняется власть и меняются те, что у кормушки.

— В смысле — у кормушки?! Ты на что намекаешь?!

— Да не психуй ты. А где? Весь левак — розлив и касса, разве нет? Кормушка и есть.

— Да, но...

— Без "но". Раньше из кормушки гребли лопатой, а теперь будут прикусывать цивилизованно. Ты же этого добиваешься?

— Ну да. Я просто как-то не так об этом думала.

— Да как не думай, факты остаются фактами.

— В кого ты такая умная, Маргоша?

— Не знаю, Леночка, ты и сама не дура, просто разволновалась. Это ничего. Не каждый день увольняешь половину персонала, правда?

— Это точно... Спасибо, Рит. Ладно, буду брать по объявлению.

— Конечно. Лишние отсеются, кто-то да останется.

— Это так долго.

— А на скоряк... Ксюшку возьми, и брата своего. Вот тебе —  бармен и охранник. А потом найдёшь им замену и попрощаешься.

— Мишку в охрану?! Да... Да, нет... Можно, наверно... Слушай, правда ведь — временно, хотя бы!

— Ну, всё? Проблема решена? Давай съедим по чизкейку, отметим завершение мозгового штурма. Сегодня я ещё отдыхаю, а завтра тоже на работу выхожу... Закажем?

— Да, давай. Рит, ты меня сейчас просто спасла. Вот, просто... У меня слов нет!

— Может, Ксюше сразу позвонишь? Спросишь?

— Да, думаю, мне понадобится время, чтобы её уговорить.

— Тогда, наверно, лучше лично.

— По телефону я начну — закину удочку... А там, посмотрим.

~~~

Ксюша легко согласилась на новую работу. В первый день она ужасно волновалась, и Лена до обеда от неё не отходила.

— Я же ничего не умею! — сокрушалась Ксения.

— Кассу умеешь — это главное! Всё остальное — мелочи.

— Да? Я видела, как бармены коктейли смешивают!

— Ксюш, ты не такой бармен, успокойся. Ты — буфетчица. Ты просто стоишь на разливе. Самое сложное — кегу поменять, а это просто. Так что не страдай, справишься.

В обед Лена съездила за братом. Он был крайне недоволен, но не нашёл подходящей отмазки вовремя, а потому пришлось согласиться. Всем своим видом он демонстрировал снисхождение — спасал незадачливую сестрицу. Переодевшись в форму, он занял своё место недалеко от стойки, откуда просматривался вход и весь зал. Как только Лена ушла, Миша подошёл к выдаче, познакомиться с Ксюшей. Она была рада пообщаться. Завязался непринуждённый разговор, в котором оба хвалили Лену за предприимчивость и сетовали на Судьбу-Злодейку. К вечеру они уже подружились, и Лену-босса встретили весёлым смехом.

— Так, весельчаки, сегодня вы оба первый день, народу мало, так что закроемся пораньше. Миша, ты должен мебель подвинуть, собрать крупный мусор, и вытащить мешки. Там уборщица... Где она? А, вот она, идёт. Давай, шуруй к ней, она проинструктирует тебя. А с тобой, Ксюша, мы будем считаться и снимать кассу.

— Кассу снимать я умею.

— А журнал заполнять?

— И журнал.

— Нашим легче...

Пока уходили последние посетители, девушки прибрались за стойкой и в витрине. Пока новенькая снимала кассу, начальница помыла пол за баром — у уборщицы нет доступа за стойку. Наконец, Лена выложила лист учёта:

— Итак, считаем смену. Смотри. Эта графа — то, что у тебя сегодня было с утра. Все товары, какие были, правда, я не уверена, что количество идеально совпадает, но будем считать, что так. В этой графе — то, что ты сама сегодня принимала. Пирожки, вот, тебе привозили, так? Так. Вот, пиццы... Сухари и сок. Немного привезли, но это и хорошо — считаться легче. Эта графа — остаток. То есть, мы с тобой сейчас посчитаем то, что есть, и запишем сюда. И последний важный столбик — продано. Мы первые две сложим, остаток вычтем, и получим то, что продано, и умножим на цену, и — всё вместе — будем знать, сколько денег должно быть в кассе. Вот и всё.

— Ничё не поняла.

Лена повторила помедленнее, с расстановкой, но "буфетчица" лишь хлопала глазами, не в силах осмыслить речь подруги.

— Всё равно ничего не понимаю. Что из чего вычитать?

— Ладно, давай, для начала, пересчитаем то, что есть.

Коробки, подписанные второй Леной, они не пересчитывали: Лена работала позавчера, за одну смену Аня, наверное, не успела много товара выставить, ведь она знала, что работает последний день. Да и выручки у неё в этот день было совсем мало. Целые кеги они тоже не перевешивали. Всё сосчитав, заполнив графу "остаток", Лена снова попыталась объяснить подруге, как сводить концы с концами:

— Вот было у тебя четыре пирожка, когда ты пришла, так?

— Так.

— Привезли ещё десять. Стало четырнадцать...

— Плюс остаток...

— Почему плюс-то?! Вот он, остаток, на витрине! Мы его вычитаем: минус три, итого — продано одиннадцать штук, умножаем на цену — вуаля! Понимаешь?

— Нет.

— Как же ты в школе училась, милая?

— Так и училась... Ну, тупая я, в математике!

— Давай ещё раз. У тебя было двадцать вишнёвых соков. Осталось восемнадцать. Сколько продано?

— Два.

— Слава богу!

— Я случайно.

— Жаль. Давай дальше. Было пятьдесят три сухарика с хреном. Осталось сорок два. Сколько продано?

— Дай калькулятор.

— На.

— Шестьдесят три плюс сорок два...

— Почему плюс-то?! Ты же их продала!

— Блин, да, точно. Шестьдесят три минус сорок два...

— Не шестьдесят. Их было пятьдесят три.

— Ладно... Одиннадцать?

— Да. Можешь же... Давай дальше.

Но дальше лучше не стало. Без подсказки Ксюша никак не могла сообразить, что с чем складывать, и из чего вычитать, а когда дело дошло до взвешивания кег, из общего веса которых надо вычесть вес бочки, и умножить за цену литра, а не пол-литра, как она считала весь день, девушка и вовсе махнула рукой:

— Ой, Лен, считай сама. Я тут тебе такого насчитаю...

— Ладно, не парься. Потом запомнишь потихоньку.

Миша дремал на диванчике, пока уборщица протирала столы и мыла пол.

— Отработались, слава богу! Завтра повторим!

Завтра выглядело вполне благополучно. Смущённая, но уже гораздо более уверенная, Ксюша, деловито наводила порядок на прилавке. Вот уж, чего не отнять — девочка аккуратная и чистоплотная: не надо носом тыкать в заляпанные стёкла или пустые места на витрине, она не оставит крошек возле кассы, не забудет мусор под стойкой. С такой приятно работать. Миша с утра сам позвонил, уточнил, ко скольки подходить. Этот звонок так воодушевил Лену, что она решила, наконец, разобраться в бумагах, провести нормальный учёт. Давно надо пересчитать всё, что принято в этом году, и что же, всё-таки, продано. Последний учёт проводил сам Андрей, второго января, лично, без помощников. По итогам — Аня с Олей остались без расчёта за декабрь, а у Лены старшей вычли ползарплаты. Первые две, попсиховав для вида, остались — обе не чисты на руку, и не в большом убытке. Кроме того, обе планировали компенсировать себе затраты. А вот Лена, более скромная и адекватная, даже поплакала, но вторая Лена, приняв бразды правления, пообещала ей выплатить премию в январе, в виде утешения.

В общем, период под отчёт небольшой — одна неделя. Достоверные цифры есть от второго января, можно начинать. Миша отзвонился, что пришёл, Лена мысленно перекрестилась, и села обедать. Попутно она включила трансляцию с камер наблюдения и листала новости в телефоне. Вдруг она заметила какое-то странное движение у стойки, резко подняла голову и уставилась в экран. Ксюша принесла покупателю сок из холодильника, рассчитала его и повернулась к Мише, который стоял, заложив руки в карманы форменной куртки. Начав разговор с девушкой, он привалился к стойке, улыбаясь весело и открыто. Лену не отпускало чувство, что она что-то пропустила. Не удержавшись, девушка отмотала видео назад, и посмотрела эпизод снова.

Вот, Миша с Ксюшей стоят, мило беседуя. Он навалился на стойку, она протирает витрину с жвачками. Они смеются над чем-то. Вот, подошли покупатели. Женщина, поговорив, отходит — видимо, занимает столик, а мужчина делает заказ. Ксюша что-то говорит и идёт к холодильнику, мужчина, вдоль прилавка, следует за ней. Наверно, обсуждает с ней наличие вкусов, выбирает, какой сок ему нужен. В этот момент, Миша протягивает руку и выхватывает из шкафчика у стойки две пачки дорогих сигарет. Он отстраняется от стойки, чтобы спрятать украденное в карман. Покупатель и продавец возвращаются, ничего не заметив. Посетитель отходит, а Ксюша продолжает разговор с охранником, который улыбается ей, снова привалившись к стойке.

Лена почувствовала, что краснеет до корней волос. Мало ему своей пенсии, мало родительских денег, мало Лена ему шмотки подкидывает, продукты покупает — мало! Надо ещё и воровать! Скотина какая, а?! Возмущению девушки не было предела. Эта-то курица почему ящик с сигаретами не закрыла?! Она же материально-ответственное лицо, не понимает, что ли?!
Тут же вспомнились вчерашние попытки сосчитаться... Нет, пожалуй, не понимает. Походив по кабинету из стороны в сторону, начинающая начальница постепенно успокоилась. Ладно. Главное, провести сейчас этот злосчастный учёт, свести, наконец, хрен с носом, чтобы потом контролировать каждую отдельную смену с чистой совестью. Ксюша мухлевать не умеет, Ленка знает меру, а Ольга уже научена горьким опытом и увольнением Анны... Всё будет нормально, если решить этот вопрос сейчас, и не тащить хвост из недостач за эту неделю — когда Лена ещё не следила за продажами, а Андрей их уже не касался. А Миша... А что — Миша? С Мишей она поговорит, натычет носом... Не идиот же он, хоть и подлец...

До конца смены Лена не спускала с брата глаз. Попутно она обсчитала все, бережно хранимые, накладные, и подготовилась к учёту. Вечером, после закрытия, она пересчитывала товар, оставив Ксюшу с уборщицей, прибираться, а Мишу припахала таскать коробки. В тех, что были подписаны второй Леной, стабильно не хватало ни сухарей, ни чипсов, ни сыров. Чем больше коробок она пересчитывала, тем жарче девушке становилось, но она не подавала виду. Пересчитывая сигареты, Лена прошипела Мише, что не достаёт пары пачек, тех самых, хотя, конечно, знать бы этого не могла — проданы они или украдены. Брат покраснел, но промолчал. Они начали взвешивать кеги, и тут девушку ждал новый шок — ни одна бочка не была полной. В них не доставало по семь, а то и по десять, литров. Ксюша, работая вчера и сегодня, брала кеги, не проверяя. Оба дня она торговала початыми бочками. Вот где вся Анькина выручка за последнюю смену! Какая же Ленка дура... Недостача росла на глазах. Девушка обречённо фиксировала фактические цифры, понимая, что итоги подводить она будет ночью, одна, в своём кабинете.

Провожая Ксюшу до такси, Лена улыбалась:

— Молодец, подруга! Вроде, отлично отработала!

— Так, нормально, кажется... Только вечером уже, когда пьяные компании попёрли, я начала путаться. Пересчитывать приходилось. Они берут помногу, и я не успеваю... Калькулятор — хорошо, но на нём не посмотришь, что уже посчитала, а что нет. Я, всё-таки, не привыкла к такой кассе: у нас там пикаешь, и весь список на компьютере видно, всё само считается. А здесь надо всё в голове держать, а у меня, знаешь, не больно держится.

— Ладно, не переживай. Привыкнешь ещё.

— Как ты посчиталась-то? Нормально всё у меня?

— Не знаю ещё. Я всё вместе сейчас посчитаю, там много просто. Но, думаю, всё хорошо.

— Ладно, пока.

— Пока. Спасибо за работу.

Ксения села в такси и укатила в ночную зимнюю темноту.

— А тебя, пройдоха, я попрошу остаться, — взяла Лена брата за рукав. Он уже отскрёб лобовое стекло и собрался садится в машину.

— Что, опять, не так?

— Ты думаешь, ты самый умный, самый ловкий, а вокруг одни идиоты?

— Да говори нормально — чего тебе надо?! — вспылил парень.

— За сигареты сейчас отдашь или у тебя с зарплаты вычесть?

— Вычитай. Всё, давай. Я устал.

Миша сел в машину, и уехал, не взглянув на сестру. "Вот урод!" — подумала она, но тут же забыла про непутёвого братца.

Собрав все данные, она пришла в кабинет, подводить итоги. Получалось плохо. Недостача вышла внушительной, а раскидывать её, по сути, не на кого. Может, это не только Анна постаралась, может, девчонки тоже сдавались как попало, перекидывая минусовые коробки из смены в смену — никто же их не проверял. Не пойман — не вор, предъявить им теперь нечего. Оля потеряла зарплату за прошлый месяц, а Лене Лена уже пообещала премию в этом — как теперь у них вычтешь? А Ксюшка работает всего два дня. У себя вычитать? И месяц работать бесплатно? А если Андрей не раскошелится на премию для старшей Ленки, то чем Лена с ней рассчитается? А ипотека?

Девушка тёрла виски, перепроверяла цифры, стучала ручкой по столу, но ничего не могла придумать. Тогда она начала прикидывать — если вычитать с каждой смены, начиная со вчерашнего дня, по двадцать пять процентов от каждой, то за сколько смен покроется недостача? Выходило семнадцать смен. Но это, при условии, что никто не усугубит ситуацию, ничего не случится, никто не проштрафится. И, при условии, что вычитать придётся у всех — со всех семнадцати смен.

Если Лена предъявит вычет Ольге, она уйдёт сразу же. Ей неважен будет размер оплаты, её выбесит сам факт очередного лишения. Она итак в истерике была. А Ленка? Ей премию обещали, а вместо этого... Это невозможно. Остаётся Ксюша. Если она отработает в этом месяце, хотя бы, ещё шесть смен, получится восемь. Если вычесть с каждой по пятьдесять процентов, остаток, если что, Лена покроет сама. Стрёмно, очень стрёмно... Но, опять же, над Ксюшей не каплет: она живёт с родителями — на всём готовом, они ей даже учёбу оплачивают. Не помрёт. А если и убежит — не велика потеря: бармен, который даже товар сосчитать не может. Если уж выбирать из них троих — Ксюшка — минимальная потеря. Да и подлог она не заподозрит: подруга так не уверена в своих силах, что нужно просто поддержать её в этой неуверенности. В конце концов, Лена изначально брала её временно, так что, всё сводится к одному.

План созрел сам по себе, но Ленке не стало легче. Ксюша добрая, чудная девочка, и подставлять её подло, но цель оправдывает средства. Ксюха не станет хуже от этой подставы — она же просто жертва обстоятельств, как, собственно, и сама Лена. Другого выхода всё равно не находилось: охрана ответственна лишь за ряд происшествий — если товар украден на смене, если охранник допустил дебош, и товар был испорчен, если деньги украли из кассы, а он прохлопал ушами... Но, чтобы обвинить охранника в халатности, и заставить выплачивать нужную сумму, надо свистнуть у него из-под носа целую кегу, не меньше. Как это сделать, не спалившись? И кого наказать — студента или пенсионера? Нет, Ксения, как ни крути, остаётся единственным возможным козлом отпущения.

~~~

На следующий день, в Олину смену, Лена пришла считаться. Проверила всё, до последней рыбки. И на следующий день, в смену Лены, тоже. Ей было важно сохранить сумму недостачи, не увеличив её к концу месяца, ведь никто не знает, проработает ли Ксюша дольше.

Когда на смену вышла подруга, Лена сохраняла непринуждённый вид.

— Как я отработала в прошлый раз?

— Нормально, Ксюнь, сойдёт.

— В смысле?

— Ксюш, не бери в голову, работай  спокойно.

— Нет, уж, Лен, — девчонка занервничала, — говори, как есть.

— Да? А если ты убежишь? Мне сотрудник нужен, до урезу! Мелкий минус — не повод потерять тебя!

— Минус?!

— Не волнуйся из-за этого! Ксюш, пожалуйста... В конце месяца вычтем у тебя из зарплаты, ты и не заметишь... Если, конечно, не напортачишь ещё.

— Мне будет, что получать, вообще?

— Да, конечно, будет! Минус небольшой, может, он ещё покроется, всякое бывает...

— А сколько там?

— Да это вообще неважно, Ксюш! Ты только начала работать... Не переживай!

Вечером Лена, поспав пару часов в своём кабинете, дождалась последнего клиента, и вызвалась отвезти подружку до дома. Та была приятно удивлена: и закрылись раньше, чем она предполагала, и смена прошла спокойно, и такси бесплатное, и учёта, пугающего её своими минусами, не было. Не выходя из машины, Лена, зачем-то, дождалась, когда в Ксюшином окне зажжётся свет, и поехала обратно. От того, что она каждый день сама перепроверяла и считала товар, этот процесс стал довольно быстрым. Новогодние праздники закончились, продажи упали. Девушка подбила итог за смену — Ксюша отработала с небольшим плюсом. Вот и хорошо... Вот и отлично! Всегда бы так.

Время от времени, звонила Лиза — формально интересовалась делами, и неизменно жаловалась на коварную Ирину — старшего кассира, изводившего её своими придирками. Лена слушала её краем уха: своих забот по горло — не до тайн мадридского двора. Зато Ксюша откликалась на такие звонки с большой охотой, и слушала подругу с полным погружением в события. Она переживала так остро, что Лиза и сама проникалась сочувствием к себе. Чем больше Ксюша ахала на несправедливость неизвестной ей Ирины, тем больше Лиза загоралась желанием утереть этой Ирине нос. Беседуя с подругой, она распалялась, замечая роковое значение в каждом взгляде ненавистной сотрудницы, в каждом её шаге и слове. Всё, что другим собеседницам казалось незначительным, той же Лене, или флегматичной Рите, у Ксюши вызывало реакцию, заразную для самой рассказчицы. В их беседах Ирина превращалась в безнаказанного Серого Кардинала, отравляющего жизни и плетущего судьбоносные интриги. Даже просто не поздороваться с Ириной, становилось подвигом протеста со стороны истинного борца за справедливость — бедной, но сильной духом, Лизоньки. Это — инцидент, достойный обсуждения, и героиня снова звонила умирающей от скуки подруге:

— Ксюш, прикинь, да? Эта мымра опять на меня жалуется!

— Что на этот раз? Ты развязала войну в Африке?

— Хуже! Я с ней не поздоровалась! И она жалуется, прикинь?! А если я её не заметила? Задумалась? Бывает же! А она заявляет, что я её игнорирую! Охренеть, да?

— Ну, у тебя же не написано в договоре, что ты обязана здороваться с каждой занозой.

— Вот именно!

— Надо было её ещё на хрен послать, а не просто не здороваться...

— Точно!

Девушки хохочут.
Лизе всегда становилось гораздо лучше на душе от того, что подруга её понимает. Это поддерживало её веру в существование несправедливости и давало ей статус противоборца, наполняя смыслом каждое, самое мелкое, происшествие. Вот бы все друзья такими были... Рита, например, реагирует иначе:

— Представляешь, эта тварь опять ко мне вяжется! — заявляет ей Лиза, по случаю.

— Которая?

— Ирина, конечно! Предъявляет, что я с ней, видите ли, не здороваюсь!

— И почему же ты с ней не здороваешься?

Лиза задыхается от негодования. Что значит "почему"?! Вот у Ксюши не возникает таких тупых вопросов, а Рите всё надо разжёвывать.

— Мало ли, почему! Может, я забыла, и что? У меня в договоре такой обязанности не прописано — с каждой вшой здороваться.

— Конечно, не прописано — это элементарный этикет, — невозмутимо парирует Рита, и просто убивает подружку своим рассудительным спокойствием.

— А я к ней не на воспитательные беседы прихожу. Я прихожу работать, и я работаю! И нечего ко мне цепляться!

— Вот поэтому и цепляется. К человеку заносчивому и невоспитанному всегда претензий больше.

— Вот и целуй задницы всем подряд, чтобы тебя считали воспитанной и льстивой! А я не буду!

— Дело твоё.

Поэтому Рите Лиза не названивала лишний раз: бесит. Никакой поддержки, никакого понимания... Фу — такой быть.

Рита редко общалась с подругами. Она их любила, ценила их внимание, всегда старалась помочь, когда просили, но умела ставить определённые границы. Например, ехать к подружке по просьбе: "Я время перепутала, мне теперь у маникюрши придётся сидеть, ждать, два часа с лишним... Мне скучно, посиди со мной!" — было бы слишком. Она не выкручивалась, не врала — всегда прямо отказывала или соглашалась: "приеду через час" или "не приеду, извини". Девочки, хоть и обижались иногда, но всегда неизменно приходили к выводу, что подобная прямота экономит нервы, время и прочие ресурсы. Нет, так нет — нечего и уговаривать, если это не слишком важно; да, так да — точно не подведёт.

Дело было ещё в том, что, у Лены, например, кроме этих троих, подруг больше не было. Её часто высмеивали за неженственность, за то, что пашет, как мужик-добытчик, за гордыню и чрезмерную самостоятельность. Могла бы и попросить о помощи — не переломилась бы, никто же не заставляет её всё тянуть самой. Даже её проблемы со здоровьем, девочки с курса, как-то подняли на смех:

— Почки больные?! Так ты больше лежи под машиной-то! И мешки грузи почаще!

— Да-да, таскай побольше — ещё матка воспалится и выпадет, вместе с почками!

Лена смотрела на них снисходительно — дети. Маленькие мамины девочки, ничего не знающие о трудностях жизни. Хоть они и были ровесницами, но девушка чувствовала себя значительно старше и опытнее: она уже не раз меняла работу, сама себя обеспечивала, решала проблемы, и не только свои. Мыла полы и расклеивала объявления, потом бегала, разносила бесплатные еженедельники по офисам и подъездам, сидела на телефоне в страховой компании, и выгуливала собак по объявлению... И всё это — до совершеннолетия, совмещая школу, работу и уход за братом, который, то и дело, требовал участия. Конечно, хорошо бы, чтоб кто-то помогал, но где взять таких помощников?... Плюнуть на всё? Пусть само всё, как-нибудь, просто подождать?... Ну так, некоторые годами ждут у моря погоды, а у самих и лодки нет. Как писали в одном цитатнике: "Сколько ждать перемен? — Если ждать, то долго". Нет. Пусть все живут, как фишка ляжет, а Лена сама эту фишку положит так, как захочет. Она найдёт возможность добиться многого, в отличии от этих девочек-насмешниц. Они живут по единому плану — закончить институт, выйти замуж, родить двоих — мальчика и девочку, пойти работать, вырасти по карьере до начальства среднего звена, справить детям жильё, возиться с внуками раз в месяц, и помереть спокойно. Кто-то, для разнообразия, сад заведёт, кто-то — собаку. Кто-то будет ездить на море, кто-то на дачу. Кто-то будет коллекционировать машины, кто-то монетки, а кто-то счета в банках. А кто-то, не добившись ничего, заявит, что счастье — в материнстве, и наплодит семерых по лавкам, чтобы оправдать нищету всей семьи и отсутствие карьерного роста... Нет, у Лены другие планы. Она многого добьётся умом, упорством и хитростью. Если ждать помощи, можно не дождаться ничего, ведь никто никому ничего не должен. Она всего добьётся сама! Ей двадцать лет, а она уже начальство среднего звена, она уже администратор в баре! И получает юридическое образование, водит машину, которую сама же может, при необходимости, переобуть и починить, и платит ипотеку за собственное жильё. Она учится и подрабатывает мытьём квартир, зарабатывая на свои нужды самостоятельно. Если кому-то это кажется смешным — посмотрим, кто будет смеяться, лет через десять-двадцать...

А Рита, Лиза и Ксения никогда не высмеивали Лениного упорства, наоборот — восхищались её неутомимостью, возводили её самостоятельность в ранг одарённости. Конечно, в их обществе, она гораздо увереннее чувствовала свою значимость, чем среди прочих.

У Ксюши, наоборот, подруг было больше, чем нужно, но все они относились к ней несерьёзно, общались только от скуки. Она это видела, понимала, но не ощущала никакой обиды — только пустоту одиночества. А с этими девочками она была своей, чувствовала какое-то родство. Сестринство. Даже, когда они над ней посмеивались, она видела в этом снисхождение умных, а не попытку её унизить — силу сильного над своей слабостью, а слабость она признавала сама. Тогда, как те — другие подружки — не были сильнее её, а потому их надменность оскорбляла. Ксюша была искренней и простой, она восхищалась Ритиным спокойствием и умом, Ленкиной самостоятельностью, Лизиной непосредственностью. Она безотчётно завидовала им, но любила, как родных.

Лиза тоже общалась со многими, но выделяла этих троих особенно. На Ксюшином фоне она была чертовски хороша, да и на фоне Лены, конечно, тоже. Лена выигрывала своим положением, зарабатывая самостоятельно на всё, от носков до брендовой косметики, которой пользовалась редко и неумело, и ни перед кем не отчитывалась в своих тратах, решениях и поступках. Это манило. У Лены была власть, недосягаемая для Лизы или Ксении, и такая значительная, что хотелось хотя бы побыть в её тени.  А на фоне Риты Лиза ощущала себя более популярной — говорливой, остроумной, яркой, востребованной... И вообще — "в тренде". Ей была выгодна эта компания — с ними комфортно, нет злобы, конкуренции, дискриминации.

У Маргариты тоже было много связей, но, в основном, от того, что люди сами искали с ней общения. Как, собственно, и эти три подружки. Иногда Рита чувствовала себя лишней в их компании, но не зацикливалась на подобных ощущениях. У неё в приоритете была она сама и её старики, но она этого не выпячивала — стремилась быть дружелюбной, отзывчивой, а когда это становилось в тягость — уходила. Уйти всегда было куда: в спортзал у рынка, на каток зимой, в велоклуб летом, в собачий питомник — с собаками погулять, и везде были люди. Разные люди, интересные. С ними можно было не сходиться слишком близко, а потому они не цепляли за живое — не могли влюбить или обидеть, но можно было узнать что-то новое, поделиться чем-то сокровенным, как бы в шутку, невзначай, и утешиться посторонним рассуждением, юмором или сочувствием. Бабушка часто говорила — всегда иди к людям, в горе или радости, не замыкайся в четырёх стенах, но и помни золотое правило "не навязывайся и не привязывайся". Рита ценила бабушкину мудрость, хоть она и противоречила её же, бабушкиным, мечтам о внуках — как строить долгосрочные отношения, не привязываясь? Рита, вроде, была откровенна со всеми, общительна, но, в то же время, словно изолирована от людей. Ей не хватало чего-то, она не понимала, чего. С интересом наблюдая за людьми, она не была с ними достаточно долго, чтобы разобраться в них. Даже близкие оставались непонятными, эти трое, например. Ксюшина простота больше всего трогала Ритино сердце, но как стать такой же простой, она не знала. Девочки считали Ксюшу глупой, но Рита не могла с ними согласиться, даже если не спорила открыто. Эта смешная, добрая, простодушная девочка умела рассудить тот или иной спор, с детской непосредственностью, могла увидеть главное, под ворохом эмоций и обстоятельств, могла рассуждать чрезвычайно умно — просто ей нужно было время на это. Может, она и тугодум, но ума у неё достаточно, и есть что-то ещё, более тёплое и притягательное, чем мозги.

Семижильная Лена тоже оставалась загадкой. Её нечеловеческая настойчивость в достижении цели поражала, но при этом было не ясно, на какую же цель направлены эти усилия. На достижение успеха? А что, для неё — успех? Потворство инфантильному брату и родительским прихотям? Они хотели, чтобы Лена была послушной — она была. Хотели, чтобы реагировала на любой призыв своего брата — она реагирует. Они хотели, чтобы она жила самостоятельно — она съехала от них. Так разве же не глупо продолжать требовать от неё послушания и заботы теперь, когда она уже выполнила все их требования, вплоть до приобретения собственного жилья? Разве не глупо ей самой продолжать вести себя так, словно она не носится по городу на машине, а живёт в соседней комнате? Ведь она разрывается на части между родителями, учёбой, работой, шабашками и бабушками! Может, всё-таки, правы те, кто говорит, что ей давно пора бросить непосильную ношу и потребовать помощи у родни? Или, хотя бы, научиться игнорировать их бесконечные окрики и просьбы? Она совсем не умеет им отказывать, хоть иногда, но ведь самостоятельность предполагает решительность? Лена часто говорит, что всего добьётся, но чего же она добивается? Стоит ли её призрачная, бесформенная цель, таких усилий?

Конечно, Рите легко рассуждать, она получала опекунские, пока не перевелась на заочку. Ну, не она, конечно, а бабушка с дедом, но они всегда так и говорили — "твои опекунские", и часто напоминали, что она не нахлебница. А Лизе, например, уже лет десять внушают обратное. Её отчим вечно катит бочку, хотя своих детей навалом, мог бы и отвязаться от падчерицы. А на заочку Рита перевелась по предложению декана, на повышенную стипендию, на бюджет, когда очередную сессию, как и все прошлые, закрыла досрочно и на "отлично". Старики ею гордятся, а она рада за них... И, вот, вроде бы, всё хорошо, но она перманентно чувствует какой-то вакуум. Говорят, надо открыть душу, а как? Может, у неё вовсе нет души? Куда же она подевалась?... "Будь откровеннее, расскажи, что у тебя на душе", — говорят иногда пьяные подруги, а Рита искренне не понимает — что рассказывать? Что такого нужно рассказать, чтобы стать простой, как Ксюша? Или понятной, как Лиза? Если бы Лена составила чёткий план на будущее, она бы тоже стала понятной, а что нужно сделать Рите? "Скрытная", "тёмная лошадка", "надменная"... "Расскажи, с кем общаешься?", — всех перечислять? На одном катке, за сеанс, может встретиться до десяти знакомых — это считается? Нет? А день потрачен, в том числе, на общение. С утра — со стариками, днём — на катке, вечером — в кино: знакомые с катка позвали с собой. Вот и выходной прошёл... А что об этом рассказывать? Нечего. Рита часто ходит на спектакли и концерты, девчонки даже подтрунивали над ней: одна такая, культурная.

Она познакомилась в велоклубе с ребятами из музыкального колледжа, и они позвали её на отчётный концерт, где играли и они, и дети из разных музыкальных учреждений, в том числе, совсем небольшие — лет по восемь, по десять, наверное. Рите так понравилось выступление! С тех пор, она перезнакомилась со многими ребятами из музыкальной школы и колледжа, и они присылают ей уведомления о подобных мероприятиях, покупают ей билеты со студенческой скидкой. Благодаря им, она впервые побывала в органном зале — раньше даже не знала, что в их городе есть такой... Это — дружба? Они лично встретились четыре раза летом, на великах, и столько же за учебный год, при передаче билетов со скидкой. Остальные билеты она приобретала сама, а на концертах встретиться особо не получалось. Так, привет — привет, пока — пока, и, может, фото на память. Что можно рассказать о таком общении? А если рассказать нечего, это — скрытность? Нет, Рита решительно не понимала, чего от неё хотят. Самое грустное, что и старики считают её замкнутой. Они не раз сетовали, что им по возрасту не положено быть вовлечёнными в личную жизнь внучки. Раньше Рита каждый раз старалась их убедить, что вовлекаться не во что, она вся, как на ладони, но те только перемигивались и кивали, усмехаясь: "Да, да... Конечно, конечно... Ты нам доверяешь — это лестно..." Теперь она даже не пытается. Может, она сама чего-то не понимает? Может быть, в её жизни должно быть что-то скрытое, о чём все справедливо подозревают, а у неё этого, попросту, нет?

В общем, сходиться с людьми слишком близко она не решалась, хоть и не отталкивала никого. Просто была сама по себе, а как быть иначе — не понимала.

~~~

Ксюша продолжала работать в баре, Лена продолжала подбивать итоги, в тайне от неё. Недостача не росла, даже, наоборот, снижалась понемножку, за счёт Ксюшиных смен. Её опытные сменщицы потеряли львиную долю левака, из-за постоянных проверок новой начальницы, но, всё же, умудрялись отложить за смену себе на карман. Лишь один раз Ольга не рассчитала и ушла в минус, но Лена предъявила ей тут же, не отходя от кассы, и Оля молча выложила купюру, с лихвой покрывающую недостачу, и Лена, так же молча, вложила эту купюру в выручку. Так же девушка пристально следила за братом, убеждаясь, что Миша пользуется доверчивостью своей напарницы, регулярно приворовывая сигареты, жвачку и прочую мелочёвку, доступную его загребущей протянутой руке. Наконец, она велела ему больше не приходить, взяв на его место нового охранника — тихого, но сурового на вид, пенсионера. Однако, удержать с брата за украденное, у неё рука не поднялась: он же работал... Выручил её по первой просьбе, с его-то гонором и инвалидностью! Нет, он хороший, просто не работал с товарами никогда, с розливухой не работал. Думает его мелкое воровство слишком незначительно в таком месте... Он, как ребёнок. Задиристый, но наивный. Лена благодарила его за участие, выдавая расчёт, и, конечно, хвалила родителям. Мама резонно спросила, почему же такой чудесный работник не остался в её баре? Лена уклончиво ответила, что брат устал, и так глянула на него, что парень, подскочив на месте, объяснил: тяжело — почти сутки на ногах. Вот и всё.

Близился час расплаты, то есть, расчёта с Ксюшей, но об этом Лена думать не хотела. Она все свои мысли направила на другое грядущее событие — день рождения Лизы и Риты. Они родились в один день, в феврале. В прошлом году отметить не получилось, в позапрошлом они, случайно узнав о необычном совпадении, просто шатались по улицам и пили пиво, пользуясь ранней оттепелью. Лена хотела для подруг праздника. Её-то день рождения был в июле, и всегда проходил незамеченным — никто, кроме семьи, и не поздравлял. Да ей это и не нужно. А вот для девчонок хотелось сделать, что-нибудь приятное. Теперь проще, теперь у Лены есть своя хата, куда можно пригласить гостей. Это гораздо бюджетнее, чем сидеть в ресторане, даже если это ресторан быстрого питания. Не удержавшись, она поделилась своими мыслями с Ксюшей. Та обрадовалась, начала прикидывать, как много она заработала за эти смены, и сколько может потратить на подарок, но Лена жёстко оборвала поток её фантазий:

— Давай, сначала, учёт проведём, а там видно будет. Заработала, ещё не значит, получила.

— Ты думаешь, всё так плохо? — испугалась Ксюша.

— Думаю, ничего хорошего, — подтвердила Лена, — но это не повод расстраиваться раньше времени. Я прикидывала тут по пиву, так, приблизительно... Одно скажу, недостача есть, и она будет раскидана на всех. Андрей всегда так делает.

— И много у меня вычтут?

— У всех вычтут, — подчеркнула Лена, — а что ты хочешь? Везде так. Во всех столовых, барах, ресторанах — везде, где пищёвка есть — всегда вычетают недостачи. Или ты не знала?

— Знала, конечно. Просто, меня интересует сумма.

— Каждый раз по-разному, когда-то больше, когда-то меньше. Тут уж, как повезёт. Конечно, я тоже боюсь учёта. С меня же тоже вычтут.

— Почему?!

— Я не стою за стойкой, но ответственность несу за вас всех. Так что, да, с меня тоже вычтут. Кроме того, если минус большой, а опыт мне подсказывает, что немаленький, ты можешь испугаться и уволиться. Ты же первый месяц работаешь, и не знаешь, что это — нормально. За других девочек я не переживаю, они здесь давно. У них и заначки есть на случай маленькой зарплаты, и уверенность, что сейчас — если и плохо, то это редкость. Они не испугаются, не уволятся. Расстроятся, конечно, но не уйдут. А ты можешь психануть и уйти.

— Но ведь я месяц работаю. Конечно, если я ничего не получу, мне не захочется работать ещё месяц бесплатно.

— В том-то и дело! Таких недостач не бывает каждый месяц. Если в этом потеряешь, в следующем, как правило, всё бывает хорошо. Кроме того, Андрей с пониманием относится, и даже может премию выдать к следующей зарплате. Поэтому девочки и не уходят.

— А этот минус... Он из-за меня?

— Не знаю. Может, ты где-то обсчитываешься со сдачей... Может, в пиве путаешься — вместо дешёвого подключаешь дорогое, вместо дешёвого сыра дорогой продаёшь... Я не знаю. По неопытности все уходят в минус, в первый месяц, ты такая не одна. Путаешься с непривычки. Дальше будет только лучше, поверь.

Лена была так взволнована своей пропагандой, что совсем забыла, с чего разговор начался. Дни рождения подруг они в этот раз так и не обсудили, но морально подготовить Ксюшу к потерям, казалось гораздо важнее.

Сама же Ксения заподозрила неладное, но, как всегда, не рискнула выводить подругу на чистую воду — для этого нужны аргументы, а их надо обдумать, а на это надо время... Благо, времени у неё было предостаточно. Мысли девушки прыгали с одного на другое, но всегда возвращались к диалогу с подругой. Интересно, Лена её, как бы, оправдывает — ты, мол, первый месяц работаешь, путаешься, и тут же обвиняет — ты первый месяц работаешь, путаешься... И говорит, что все в первый месяц уходят в минус. Почему именно "первый месяц"? Что изменится во второй месяц? Что-то тут не так.

~~~

Младшие Лизины, по наущению матери, готовились ко дню рождения старшей сестры. Егор учил стих про единство родных сердец, совершенно не смущаясь присутствия той, кому этот стих посвящался. Мальчик психовал, что произведение слишком длинное, тупое, и вообще, оно никому не нужно.

— Как это — не нужно?! — возмущается мама, — я сказала "учи", значит, нужно!

— А Лизе по фигу, выучу я его или нет!

— Лиза! Объясни этому придурку, что тебе не всё равно!

— Слышь, придурок, мне не всё равно. Сиди, учи.

— Но ты же его уже двести раз слышала!

— Это другое. Сейчас я слышу репетиции, и вижу цену твоего подарка. И, поверь, я ценю, — она притягивает брата к себе на диван, и недовольство на его лице становится напускным, — в мой день рождения я буду слышать эти стихи совсем иначе. И они мне только дороже будут, если ты прочтёшь их наизусть и с выражением. Вот буду я старой калошей, вредной брюзгой, которая ненавидит весь мир, сидя на лавке у подъезда, а вспомню эти твои стихи — как ты мне их читаешь в мой день рождения, и вся семья в сборе, и все мы рядом — такие хорошие, дружные — и разревусь от умиления... И что это значит?


— Что ты состаришься и впадёшь в маразм?

— Нет, дурачок. Что твои усилия — не напрасны: это то хорошее, что останется в моей душе навсегда, и не даст мне зачерстветь окончательно. Даже в маразме.

— Так вот почему моя бывшая тёща такая стерва?! — откликается отчим, собирающий с Викой лего на ковре, — у неё ни братьев, ни сестёр... А единственная дочь — моя бывшая жена — ей, видно, таких стихов не читала.

— Вот видишь? Правду говорю. Так что, иди, учи.

— А можно я ещё здесь с тобой посижу?

— Можно. Особенно, если расскажешь что-нибудь интересное.

— Что, например?

— Какая девочка тебе в школе нравится?

— Ой, только не надо про девочек!  Мне они и дома надоели! И в школе они все — мерзкие!

— Ох, сынок, погоди... Придёт время, и эти мерзкие начнут тебе казаться небесными ангелами! — вздыхает отчим.

— Это когда? Когда яица нальются? — усмехается сын.

Отец оборачивается на него и смотрит долгим спокойным взглядом, обдумывая вопрос. Вика тянет из его руки детальку, он отвлекается на секунду, помогает, и снова обращается к сыну, глядя на него открыто и внимательно, от чего тот тушуется и делает вид, что пристально разглядывает Лизин маникюр:

— Яица нальются сами по себе, Егор. Из-за них всё вокруг будет казаться пошлым и соблазняющим. Сейчас уже иногда кажется, да?... Даже то, что соблазнять не должно.

— И что с этим делать? — как бы, невзначай, интересуется мальчик.

— Мозги включать! — смеётся отец, — своими мозгами объяснять яицам, что фантазия — это только картинка. Если в телевизоре идёт дождь, лужи по полу не разливаются, правда? Хотя, ты, конечно, можешь принести ведро воды и ухнуть на пол, но тогда уж ты будешь идиотом, согласись?

Все хохочут. Вика слабо понимает, о чём речь, но внимательно слушает. Надо сказать, Лизе тоже интересно. Смех стихает, и мужчина, продолжая строительство какой-то лодки, или станции, заговаривает снова:

— Тут всё просто: или ты контролируешь последствия, или яица. Глупо объяснять кому-то, что, мол, виноваты мои яица, чувак, я тут совсем ни при чём! — снова смех, — но ангелы — это не про то. Это не про соблазн, а про интерес. Будет такой момент, когда тебе покажется, что вот эти обезьянки, о которых ты давно всё знаешь, на самом деле — существа с другой планеты. Не все, нет. Большинство так и останутся обезьянками, но некоторые... А потом ты увидишь, что одно из этих загадочных существ глядит на тебя по-особенному...

На пороге бесшумно появляется мать. Она, конечно, слышала весь разговор, с самого начала, и он притянул её. Ей захотелось увидеть, как этот мужчина говорит.

— И в этом особенном взгляде ты прочтёшь, что она тоже видит в тебе существо с другой планеты. Вот, из всей вашей компании вонючих, шумных, пошлых парней, считай, таких же обезьян, она именно тебя видит каким-то необычным инопланетянином. И вот в этом и есть вся сказка: вы двое оказываетесь выше всех этих приматов. Тут, знаешь, яица-то скукоживаются сразу. Не до них уже, нет. Ты видишь, как на тебя все смотрят — как на простого парня с яицами... Или ботаника без яиц, или мажора с деньгами, или хулигана без денег... Короче, все видят тебя просто. А она — нет. И ты хочешь, чтобы она всегда на тебя так смотрела: изучала, угадывала, восхищалась... Вот тут-то она и кажется ангелом, которого тебе бог послал. И чем больше она им кажется, тем больше веришь в её неземную сущность. А она ведь так же это видит: что ты на других смотришь просто — сиськи, жопа, деньги, платья, ресницы, ногти, каблуки... А на неё — совсем не так.

— А это правда бывает? — Егор мельком взглядывает на родителей, по очереди.

— Да, сынок. Я так на твоей маме женился.

— И не жалеешь?

— Нет. До сих пор гляжу на неё, и понять не могу, что в ней такого сверхъестественного? А знаешь, что?

—Что?

— Что она на меня так же смотрит.

— Мы и на вас так смотрим, — кивает мать задумчиво. Лиза поднимает на неё взгляд, и вдруг ловит себя на мысли, что мама — умная. Никогда такая мысль не посещала Лизу, даже наоборот, мать нередко бывает дурой, а вот тут словно увидела это: умная, — все другие дети — просто дети. Обезьянки. Это папа правильно сказал. А вы — нет. Вы — инопланетяне, изучающие этот мир.

— И я — ноплатетянин? — подаёт голос Лера.

— И ты. Чудный, маленький, всеми любимый, инопланетянин, — соглашается мама. Лера рисует открытки для Лизы. Штук семьдесят уже нарисовала.

— А это всё — любовь? — спрашивает Егор, и краснеет.

— Это то, с чего любовь начинается, — отвечает папа, — для любви нужно много всего: дружба, интересы общие, жильё, деньги, мораль... Но, если всё есть, а взгляда такого, особенного, нет, то и любви не получится. С деньгами-то и просто так живут. Встречаются, разбегаются... Все ищут её, любовь, а как она выглядит, никто не знает.

— А она — в глазах, — подытоживает Егор.

— А она — в глазах, — откликается папа и смотрит на маму, а она глядит на него в ответ, и кажется, что от того, как они друг на друга смотрят, в комнате становится тепло и тихо. Лиза обнимает брата, а он крепче прижимается к ней. Раздаётся детский плач — Витюшка проснулся. Маленькая Лера бросает фломастеры:

— Витя! Я! Я первая его насмешу! — и бежит в комнату. Скоро оттуда действительно доносится смех их обоих.

— Поэтому дети так хорошо ладят друг с другом? — спрашивает Лиза, — они ещё помнят, что они с одной планеты?

— Да, наверно, — улыбается мать.

~~~

К Ритиному дню никто, особо, не готовился. По традиции, бабушка делала торт накануне: пекла коржи, варила крем, компоновала одно с другим, и ставила на балкон, чтобы к утру настоялся, а дедушка шёл за подарком.

Всегда, каждый год, именно он выбирал подарок внучке. Не потому, что знал её лучше, а потому, что бабушка терпеть не могла сомневаться. Пусть дед выберет какую-нибудь ерунду, или потратит слишком много денег, но это будет состоявшимся фактом, который останется принять, как данность. Это гораздо лучше, чем выбирать, без конца сомневаясь в выборе, а подарив, терзаться мыслями, что выбор, всё-таки, сделан неверно. Дед же соглашался на столь ответственную миссию лишь потому, что бабушка никогда его за эти подарки не пилила. Купил? Купил. Слава богу, подарим. Всё, точка. Она не обсуждала с ним, ни выбор, ни бюджет, даже, если ахала, услышав цену, или поднимала бровь, увидев, что он принёс. Ни слова, ни звука, ни укоризненного взгляда. Даже хвалила иногда. Как правило, после того, как Рита начинала пользоваться подарком — месяца через три-четыре. Говорила: хорошо, что мы ей это подарили. Дед, в такие минуты, бывал счастлив и горд.

Надо сказать, что и сам он никогда не доставал бабушку расспросами, не требовал совета, не рассказывал ей, как придумал, что подарить, как выбирал, искал, доставал презент. Знал, что ей всё это в тягость, и молчал, как партизан.

Так что, бабушка уже купила запас муки, сгущёного молока и сливочного масла, а дед ходил рассеянный, погружённый в размышления о предстоящей покупке. Дарить деньги в их семье считалось пошлостью, как и подарки из рубрики "визит вежливости". Поэтому сама Рита тоже каждый год ломала голову над выбором подарка старикам. Кстати, долгое время она думала, что они родились в один день, шестого августа, как и отмечали, и лишь в прошлом году узнала правду: дед родился восемнадцатого октября, а бабушка — двадцатого июля. Никогда эти даты никак ими не отмечались, сколько девушка себя помнит. Спрашивать, почему, ей казалось неловким, но она спросила, почему они выбрали именно шестое августа?

— Мы познакомились в этот день, — спокойно объяснил дедушка, — мы тогда молодыми были... Студенты, энтузиасты. В походы ходили, по пересечённой местности бегали, сдавали нормы ГТО — тогда так принято было. И вот, как-то раз, повздорил я с одним молодчиком. Здорово повздорил, чуть до драки не дошло. Нас разняли, рассудили... Стало быть, я прав оказался. К нему кличка приклеилась, с того случая — Самолёт, и он, значит, обиду затаил на меня. И шестого августа, очень уж лохматого года, предоставился ему случай. Шли мы вчетвером — он, я, бабушка твоя, и ещё одна девчушка — совсем неопытная, почти школьница, робкая такая... Шли с заданием: подготовить место сбора бегунов. Ну, там, две палатки поставить, место для большого костра расчистить, дров для него насобирать, прибрать поляну... Чтобы, значит, утром там, у костра, собралась бы группа спортсменов, которые побегут по направлению. Это не соревнование, а так — тренировка. Часто такие проводили. Спортивные школы своих чемпионов выращивали, заводы, фабрики, больницы... В одном лесу могли три группы встретиться, случайно. В любой, самой глухой местности, шанс встретить заплутавшего туриста, всегда был выше, чем встретить медведя, например. Ну, туриста — в смысле, парня или девушку, в штормовке, с рюкзаком, а не иностранца, конечно... Как всё нынче поменялось... Вот. А старшим у нас был назначен этот Самолёт, а мы ему, вроде, на подмогу выданы. Он старший — у него и маршрут, а мы — так только, приблизительно идём. Девчоночка и вовсе, в первый раз на этой местности, да и в туризме недавно: умудрилась ногу натереть. В любом походе, обувь — первое дело, а у неё кеды не по размеру. Нога кровит, а нам ещё идти и идти. Пройти можно разными дорогами, хоть маршрут, конечно, и обозначен, и отклонятся от него, по идее, нельзя, но кто ж узнает-то?... И, то ли молодчик наш решил себя героем показать, то ли сразу у него какой-то умысел был...

— Сразу, — уверенно перебила бабушка.

— Может, и сразу... А только повёл он нас через ущелье. Мы в такой гористой местности жили, что там ущелья — не новость, в пейзаже. И был там такой переход, короткий... Но сложный, крутой. Опасный. Самолёт, значит, девчоночку всё вперёд себя пропускает, подстраховывает. Она пыхтит, идёт, но на ногу не жалуется, и, вроде, льнёт к своему провожатому. Я и решил, что у него виды на неё имеются, вот он и выделывается, чтобы впечатлить её. Прошли мы уже немало, стали на возвышенность выбираться по камням, в лес, к тропе. Молодчик девчулю на тропу подсадил, и бабушку твою — туда же, а я последний шёл. И, вот, не понял я, что случилось. Помню, что на камень взбираюсь, глаза поднимаю, а он один стоит, вижу. Близко-близко, так, полубоком, и из-за плеча на меня смотрит. Равнодушно глядит, будто и нет меня тут. И всё, что помню — взгляд этот, то ли сквозь меня, то ли мимо. И не знаю, оступился ли я, или он меня толкнул — я не понял. А может, забыл.

— Толкнул. Под ногу толкнул. Девчонка видела.

— Видела — не видела, а никто ей потом не поверил, и через день она уже уехала совсем в другую область, по распределению. Хотя, вроде как, к нам была распределена, только что. Но, не в этом суть. Сорвался я в том ущельи, покатился вниз по камням, и распластался внизу, лицом вверх. А Самолёт, значит, к девчонкам вылез, и кричит мне сверху — мол, живой ли я? Я кричу, что живой, но встать не могу. А я правда, сначала даже не видел ничего — тьма меня окружила, боль и растерянность такая... Потом осталась только боль. А он крикнул, что я — слабак, и всё. Ко мне больше не обращаются, обсуждают что-то. Потом опять не помню... Да и вообще, потом у меня все воспоминания — такие... обрывочные.

Дед смотрит на бабушку. Та, тяжело вздохнув, продолжает его историю, с некоторой неохотой:

— Убеждал нас этот крысёныш идти дальше. Мол, завтра с утра здесь, этой же тропой, пойдут бегуны к месту сбора, и помогут пострадавшему. Я, конечно, спорила: он упал, переломался, может; один, внизу... Ему помощь нужна. Девчонка эта дар речи потеряла. Я тогда думала, она самого инцидента испугалась, а уж потом она рассказывала, что видела, будто Самолёт студента с камня сбросил на дно ущелья. Ни я, ни она, этого самого студента и не знали тогда совсем. Ирода-то этого видали, знакомились — заносчивый, но не злой, вроде, и у начальства он был на хорошем счету, а этого-то летуна... Ну, видала я его на турслётах пару раз. Ну, просто знакомое лицо, понимаешь? Не знала я этого парня, не знала, но бросить не могла. Короче, когда этот ханурик велел идти с ним, девочка безропотно потопала вперёд по тропе. Как объяснила потом — боялась с ним спорить. Он, значит, за ней пошёл, а я осталась. Начала спускаться вниз, к пострадавшему, а урод-то бежит обратно, верёвку разматывает: страховку мне, козёл, готовит. Ущелье — не лестница, страшно мне, помощь бы, действительно, не помешала. Он, значит, один конец цепляет к дереву, второй кидает мне, говорит: перестанет этот задохлик выпендриваться — подниметесь вместе, или идите в обход — и направление указал. И всё, и ушёл. С девочкой этой, хромой и безропотной. Которая спорить с ним боялась, а в лес с ним идти ей, значит, не страшно было... А я спускаюсь, держусь верёвки, и размышляю: а что я, собственно могу сделать в этой ситуации? Если у него кровотечение какое, внутреннее, не дай бог, то будь я даже медсестрой, я бы ему ничем не помогла. Не ушёл бы этот говнюк, мы могли бы носилки соорудить, унести упавшего до ближайшего ФАПа. Да, пришлось бы оставить здесь хромую девочку, но ей-то проще было бы дождаться утренних спортсменов... Сколько бы мы шли? Ну, дошли бы до вечера. Там бы ему первую помощь оказали, до больницы бы доставили. А сейчас? Доживёт он до помощи? И тут мои размышления обрываются вместе с верёвкой, и лечу я к незнакомому студенту на дно ущелья, как в кино. Приземляюсь на лодыжку и ломаю таранную кость. Боль такая, что орать хотелось, но некогда — ковыляю проверять, дышит ли парень-то? А парень не только дышит, но и сидит уже. Сажусь рядом, вытираю слёзы, которых он тактично не замечает, и я молчу, что у него самого рожа полосатая... Спрашиваю — может ли он идти, а сама думаю — я-то могу ли? Кое-как, поддерживая друг друга, побрели мы по направлению, указанному этим подонком. Часа через три упираемся в тупик — отвесную каменную стену. Ладно, хоть родник там был — напились, умылись. Он мне предложил вывих вправить — мы же ещё не знали, что перелом. Я отказалась. У него рука со смещением сломана, но я даже предлагать не стала вправить — умрём оба от шока. Он от болевого, а я так. Передохнули и обратно пошли. К ночи вернулись к месту падения, ещё раз посидели. Думали, утра дождаться, помощи от бегунов, но дед твой всё переживал, что нога моя всё слоновее становится, а сам он слабеет. Решили идти в противоположную сторону, по ущелью, и через час-полтора вышли на тропу. К утру выбрались к деревне. Оттуда нас колхозники забрали, на машине увезли в райцентр. До зимы мы с дедом с больничных не вылезали. Мне сначала определили растяжение и ушиб — рентген не показал перелома, но через две недели лучше не стало. Тогда обследовали, назначили операцию. Оказалось, осколочный перелом. А деду и вовсе кусок лёгкого вырезали. Он сломал два ребра, и этими рёбрами ушиб какую-то долю лёгкого. Там скопилась кровь, её откачали, но потом воспаление началось...

— Да, почикали меня немножко, — улыбается дед, — и руку собирали, и бедро зашивали, и лёгкое это, будь оно всегда ладно... Пока мы по больницам таскались, этот засранец тоже из нашей области свалил. На одних только показаниях испуганной девочки, ему ничего не предъявили, а нас никто и не спрашивал, особо. Она-то, говорят, рассказывала, что он меня нарочно столкнул, и что бегуны пришли утром совсем с другой стороны — хороши бы мы были, если бы ждали их до утра. И самой ей он угрожал. А по его версии, я отрапортовал, что жив и цел, поэтому он ушёл. И был уверен, якобы, что мы из ущелья выбрались и ушли обратно. А за нами он не пошёл, потому что девочке тоже нужна была помощь, она же охромела. Вот, он и не бросил её одну. Мы разделились: бабушка пошла меня сопровождать, а он пошёл поляну готовить, и девочке на пятки подорожники лепить. Складно да ладно...

— А как верёвка оборвалась? — вспоминает Рита.

— Он такой узел завязал, скорее всего. Туристы хорошо узлы знают, а верёвка не была оборвана — она осталась целой. Так что, ошибся он, и с направлением, и с узлом, и со степенью риска.

— И ему ничего за это не было?

— По закону — нет. Но земля, знаешь, круглая, и слухом полнится. Потерять доверие человеческое бывает хуже, чем отсидеть. Раньше люди честнее были, теснее были связаны...

— И как ты — без лёгкого?

— Нормально. Мне же не целиком его удалили, да и второе есть. Давали группу инвалидности, ох, как я упирался! В Союзе не больно любили инвалидов, фронтовиков только, и то — самостоятельных. Я через год нормы ГТО сдал и на медкомиссии отчитался — здоров, как бык, от группы отказываюсь категорически! Посмеялись. Отпустили, написали — здоров, годен. Мы тогда уже с твоей бабушкой решение приняли не расставаться больше. Раз уж мы то ущелье прошли — где ползком, где со слезами, где — она меня тянула, где — я её на себе тащил — то жизнь прожить, для нас, раз плюнуть. Решили, а про дни рождения и не спрашивали. Зашла речь об этом под новый год, и выяснилось, что мы всё пропустили. И как-то само пришло, что наш день рождения — день, когда мы не окочурились по чужой подлости, когда не бросили друг друга. С тех пор его и отмечаем.

— И каждый год вспоминаете этого козла?

— Этот козёл — не больше, чем обстоятельства, — говорит бабушка, — мы себя вспоминаем: свою молодость, силу, упрямство... Честь и совесть. Козлов-то вокруг, всю жизнь, сколько угодно, а вот молодость и силу не вернёшь.

Рита вечером пересматривала старые фотоснимки. Бабушка с дедушкой — молодые, крепкие, красивые... Всё пережили: и предательство, и боль, и то ущелье, и даже собственного сына. Это всё так важно, что не осознаётся, так много, что не и представить. А что ждёт её, Риту? Будет ли её жизнь такой же большой, что и взором не охватить?

~~~

Ксюша сидела в баре. Вопреки правилам, бармен сидела с ней за столом. Ксюше нравилась эта голубоглазая блондинка, старше самой Ксении раза в два. Прежде они не встречались — Лена не знакомила подругу с коллективом, вот, она и решила познакомиться сама. Ольга была женщиной простой, по-матерински ласковой, это чувствовалось с порога.

— Значит, это я за тобой смену принимаю? — улыбнулась она, познакомившись.

— Ага. Ничего, что я так рано?

— Наоборот, хорошо. Сама же знаешь, с утра нет никого, хоть поболтать спокойно можно. Пива налить тебе?

— С утра? Нет, не стоит. Давай, лучше, кофе.

— Давай, кофе. А себе я пивка плесну... Какие деньги?! Ты, что, с ума сошла?! Сегодня пятница — народ попрёт с обеда, всё окупится. Убери, убери, не позорь меня своими грошами. Свои же люди.

И вот они сидят за столом и беседуют. Ксюша, как всегда, открыта и правдива, как ребёнок. Оля тоже не выглядит скрытной. Разговор клеится легко.

— Это — первая твоя работа? — спрашивает Ольга.

— Нет. Я работала в магазине, на кассе.

— У тебя образование торговое есть?

— Ну, как — образование... Я курсы закончила, от центра занятости, когда перевелась на заочку.

— Платно?

— Заочка? Да, но мне родители оплачивают.

— Нет, а курсы-то платные были?

— Да, для студентов — платно. Там ещё мамашки учились со мной, декретницы, и один мужик был, по сокращению — они бесплатно. А я, и ещё одна студентка, Дашка, мы платили, но там — копейки. Главное, медкомиссию пройти. Если врачи допустят, то учишься. Три месяца всего, и ещё две недели практики. Совсем недорого.

— Ну, и как? Нравится тебе?

— Не знаю. Так-то, да. Я люблю с людьми общаться. Я совсем не умею быть одна, мне нужно, чтобы было с кем поболтать. Но в магазине легче: там касса такая, с компьютером, всё считает сама. И список покупки можно сверить...

— Понимаю. Мы одни, наверно, с этим старьём работаем, — смеётся Оля, — зато левачить в сто раз проще. Всю ночь можно чеки не пробивать.

— Как — не пробивать?! А камеры?

— А что — камеры? Камеры тебя не остановят, остановит только страх перед ними... А ты не бойся.

— Но ведь она всё снимает. А если проверят потом?

— Кто?! Ленка?! Скажешь, забыла... И, вообще, камера фиксирует алгоритм работы: ты приняла заказ, выдала товар и чек. Кто у тебя чеки берёт, после шести вечера? Хоть один? Вот именно. Выдала на тысячу, чек пробила на сто, вот и всё.

— Но тогда на кассе будет недоздача, — Ксюша, почему-то, произносит это слово именно так.

— Недостача на кассе — фигня, в нашем случае. Никто на неё и смотреть не будет, если разница не слишком большая. А чтобы она не была слишком большой — прикидывай, ведь, сколько там уже твоих денег. На них и не добивай.

— А как прикидывать? На глаз, что ли?

— Можно и так сказать... Всё это с опытом приходит. Научишься ещё.

— Я считаться-то не умею! — смеётся Ксюша, — где ж я научусь... Я тупая, наверно.

— Все тупые, не надо так себя выделять из толпы, а то зазнаешься, — Ольга уходит за стойку, и возвращается с маркером и, знакомым Ксюше, листом учёта, — все тупые, все красивые, все умные — каждый по-своему. Вот, смотри. Сейчас мы с тобой быстро разберёмся. "Наименование" тебе понятно?

— Конечно!

— Вот, уже не тупая. "Принято" у меня — это то, что у тебя вчера на остатке было. А твоё "принято" — это то, что осталось вчера у Лены. Лену-то знаешь?

— Нет. Я только слышала про неё.

— Это неважно. Короче, мой "остаток"сегодня будет "принят" Леной завтра. "Принято" — это всё, что на полках с утра лежит. Ты пришла на работу, видишь товар, да? А сколько его? Вот, здесь, в этой графе "принято" всё написано. Дальше "приход". У меня прихода ещё не было, но будет обязательно: часов в одиннадцать утра, каждую пятницу, привозят пиво. Мы взвесим все бочки, запишем их вес...

— Это тот, что маркером на кегах написан?

— Да.

— А как вы узнаёте, сколько кега весит?

— По идее, они же полные приходят. Ставим бочку на весы. Если пива там пятьдесят литров, а вес выходит шестьдесят три, то и получается, что кега весит тринадцать килограмм.

— Разве пятьдесят литров весят пятьдесят килограмм?

— Поставщик согласен, так и считаем. Вот, мне привезут две бочки пива, например, я запишу "приход" — 100 литров. Доходит до тебя?

— Да.

— Хорошо. Ночью я посчитаю, сколько пива осталось, взвешу бочки, вычту вес тары, запишу остаток. Вот, как тут: 50+11. Пятьдесят — значит, одна бочка у неё целая осталась, а одиннадцать — это то, что здесь плещется. А у меня, например... Тут, на бумажке, запишем, "принято" было шестьдесят один литр, плюс "приход" сто литров. Ночью я всё взвесила и записала "остаток" — сто один литр. Сколько продано? "Принято" плюс "приход" минус "остаток".

— Шестьдесят?

— Правильно. Я продала шестьдесят литров, пишу в "продано". Умножаю на цену за литр, получаю сумму, вырученную с продажи. Пишу её в графу "сумма". Давай, на сухарях, теперь: "принято" — восемьдесят штук, "приход" пустой. "Остаток", например, тридцать штук...

— "Продано" пятьдесят, умножаем на "цена", получаем "сумма"...

— Вот и всё! А ты говоришь — не умею.

— Но тут легко запутаться...

— А я тебе на одноразовой тарелке сейчас запишу формулу. Смотри: "принято" плюс "приход", минус "остаток", равно "продано"; умножить на "цена", равно "сумма". Потом этот столбик "сумма" складываешь весь: это, плюс это, плюс это... И вся эта цифра в конце и есть те деньги, которые должны быть в кассе в итоге. А что там сама касса посчитает — хрен с ней, главное это. Я уверена, что ты сможешь посчитаться сама, без проблем.

— Дай, я сфотографирую.

— Фотографируй. А я эту тарелку на скотч приклею возле кассы, под стойкой. Будет тебе памяткой.

— Спасибо... Но, это же всё так долго, наверно?

— Не дольше времени. Ты теперь в воскресенье выходишь? Народу с десяти вечера мало будет — считай себе. На черновике можешь в восемь начинать. Целые кеги сразу запишешь, а остатки потом взвесишь, в последнюю очередь. Только, если из целой бочки или коробки берёшь — пиши сразу. И когда товар принимаешь, вес кеги пиши обязательно, и на бочке, и в накладной.

— А черновик? На бумажку надо всё переписать?

— С ума сошла? Нет, вот здесь — иди сюда — в выдвижном ящике, вон там, в самом низу, этих бланков, штук сто лежит. Только тут есть товары, которых в наличии уже не бывает, и выпечки в них нет... Ну, ты ведь не слепая — сравни списки, со своими сверь, допиши, вычеркни... Дел-то на две минуты.

— Хорошо, я поняла. Я попробую сама посчитать.

— В понедельник придёшь, расскажешь. Я тебя ждать буду.

— Ладно.

— А хочешь, я к тебе в воскресенье приду, вместе посчитаем? Если я спать не буду.

— Приходи, я рада буду! А если не придёшь, я всё равно посчитаюсь. Надо и этому научиться.

— Правильно. Это ещё хорошо сейчас, Аньки нет. А то, после её смены, мы и по утрам считались.

— Как?! А если народ идёт?

— А так, с народом. Продала что-то, сразу записала, и дальше считаешь. Главное, бочки сразу взвесить. А то она и полные оставляла неполными, и коробки распечатывала, брала оттуда на витрину, и обратно запечатывала, как ни в чём не бывало. Ты думаешь, у тебя в коробке пятьдесят штук, как принято, а у тебя там, из смены в смену, всё меньше. Дай бог, сорок наберёшь... Она знаешь, в какие минуса вгоняла? Ооооо... Эта баба — легенда... Сейчас мелкая Ленка нас шерстит, не повытрёпываешься. Чуть не каждую смену проверяет, всё пересчитывает. Да мы, с большой Ленкой, и не такие. Можно, конечно, плевать на весь мир, людей не уважать, но себя-то, хоть немного, уважать надо — не опускаться до полного-то скотства... А ей всё было по фигу.

— И никто её за это не наказывал?

— Прежде, чем наказать, ты пойди, поймай, сначала. Я же первая её заподозрила, я и придумала после неё считаться — по утрам. Она ещё так, по-хитрому: то тут с ней подменись, то там... В итоге, графика-то нет: то я после неё смену принимаю, то Ленка. И минусы, соответственно, то у меня, то у неё.

— А у Аньки не было?

— Были, не дура же она. Но ей-то что? Ей эти вычеты из зарплаты по барабану, она уже положила себе в карман, а мы с Леной — на бобах. Я и заподозрила. Я и на Лену тоже думала.

— На которую?

— На старшую. Мелкая, твоя-то Ленка, тогда ещё не работала. Позже пришла помощницей, пришаливала тут, — Оля улыбается, словно вспоминает детство своей дочери, — она пришла, как раз, после скандала. Я стала считаться утром, а у меня ни сигарет, ни сухарей, ни пива — ничего не хватает. Я звоню Андрею — так и так, он говорит — исправь в листе учёта. Сижу, исправляю, все коробки перебирать пришлось, а тут он сам приехал. "Избушку на клюшку", и понеслась — взял новый бланк, и давай всё пересчитывать. Вот тогда её ложь и вылезла. Он ещё на меня сначала: ты, поди, сама продала. Я говорю: продала бы — по камерам было бы видно, а если спрятала, то куда? На, обыскивай — я сама тощая, и сумочка с собой, как пенал. Ни в одну жопу не влезет двадцать пачек сухарей и чипсов, куча сигарет, десять литров пива... Успокоился. Анька, конечно, в отказ — видела недостачу, так и посчитала. Орали, ругались. Андрей тогда всех оштрафовал. Нас — так, по мелочи, а Анька на большие бабки попала. И не ушла. Значит, выгодно ей было остаться?

— А потом что?

— А потом мы с Леной так и принимали смены: всё пересчитывали за ней. И Лену мелкую научили так делать, и не зря. В первый же раз, когда она одна, сама, на смену вышла, Анька ей минус оставила. Она знала, что новенькая придёт, вот и попыталась её провести.

— А почему Аня, всё-таки, уволилась? — сердце Ксюши замерло: вот то, зачем она здесь. Она ещё ничего не поняла, но чувствовала, что додумается.

— А твоя Лена тебе не рассказывала?

— Она что-то говорила, но я не слушала, если честно. Я же тогда ещё не знала ничего об этой работе, не знала, кто она такая. Мне было не интересно, и я пропустила эту историю мимо ушей.

— А, тогда слушай. Дело было так: Андрей решил открывать второй бар. Больше, чем этот, солиднее. И полгода он мотался между этими двумя объектами: и здесь надо за всем уследить, и там — ремонт, дизайн, подбор персонала... Представляешь, да? Нам это было как-то по фигу, мы только злились на него, что он, то посуду одноразовую не заказал, то техника не вызвал — забыл... А Ленка-маленькая прониклась, стала сама заявки делать. И не Андрею, как мы, а поставщикам — и Андрею только звонила: оплатите счёт от этих, оплатите там... Он быстро просёк, что девчонка молодая, амбициозная, не глупая совсем, и поднатаскал её на администратора. Бар у нас маленький, кухни, как таковой, нет — всё готовое. Для админа работы, в принципе, не много, сложной вовсе нет. Вот, она начала хорошо справляться, и он решил оставить её здесь, вместо себя, чтобы спокойно заниматься вторым объектом. Там и кухня, и караоке, и всё такое... И всё это надо поставить на поток. А чтобы не было проблем, он второго января закрыл этот бар, устроил санитарный день, провёл доскональный учёт... Даже стаканы с салфетками пересчитал. И вылез минус. Андрей этот минус раскидал на всех нас. Один охранник сразу уволился, так Андрей ему даже расчёт не выдал. Сказал, что он приворовывал сам, и Анины махинации прикрывал. Аня и я тоже остались без расчёта...

— И ты?!

— Да, ерунда. Я не первый год в профессии, знаю — конец года всегда убыточный, в плане зарплаты, зато доходный по леваку. Я нормально в декабре прикурила. Там ещё Лена болела, я неделю за неё работала... У неё, кстати, не всё, но тоже вычли.

— Даже такое бывает, что могут всю зарплату забрать?!

— Ксюша, мы тут все без оформления, на честном слове работаем. А какое же оно честное — в торговле? Мы тут, почти, как крепостные. Поэтому и левачим: где гарантия, что тебе, вообще, заплатят? Нет. А деньги — вот они. Как и пиво. Я себе, пожалуй, ещё налью. Ты не надумала?

— Да, давай. И что, Аня ушла?

— Нет, куда там. Мы тут всё мыли, второго января, когда Андрей считал, вычитал, и вообще психовал тут, бегал. Охрана светильники снимала, мебель таскала, уборщицы окна мыли...

— В январе-то?

— А что? С омывайкой и в январе всё прекрасно моется... Короче, мы к обеду перемыли всё, осталась мебель, немного, и полы. Тут Андрей и заявил про все эти вычеты, про минус, про то, что Ленка теперь начальницей будет... Рассчитался, с кем счёл нужным, и уехал. А мы остались. Анна тут всю дорогу орала, что она этого так не оставит, что поимеет этот бар, всё вернёт... Типа, компенсирует себе убытки. Мы все это слышали. Для себя решили, конечно, что всё, как всегда, будем перепроверять за ней. Продажи в её смены резко упали — видимо, своё таскать начала, продавала магазинное. А потом Ленка её уволила, наконец. Так что, Анька осталась без расчёта за декабрь, и без зарплаты в январе. Мне лично её нисколько не жалко, но за сам факт обидно —  месяц бесплатного труда, прикинь?

— Ты же тоже месяц бесплатно отработала...

— Но меня не уволили. Я ещё отыграюсь — в этом месяце мало, в следующем будет нормально... Когда это в процессе — это нормально. А её уволили, не дали отыграться.

— И что, опять был учёт?

— Не знаю. Ленка, наверно, проводила... А там, вроде, ты пришла. Я не знаю, я же не знала, что она ушла... И что ты пришла.

— А, ясно. А когда теперь следующий учёт?

— А зачем он нужен? Я смотрю на тебя — ты нормальная, вроде. Мы тут друг друга не подставляем, ты, полагаю, тоже не будешь, Ани больше нет... Нет, Лена будет проводить, что-нибудь, чтобы нас держать в тонусе, — Оля смеётся, — ты можешь утром нас проверять, мы за тобой тоже присмотрим... Каждый может ошибиться. Главное, пиво перевешивай. И всё будет хорошо.

— Да я же временно пришла сюда.

— Ага, я тоже. Мне надо было два месяца перекантоваться до вахты, и я сюда пришла. Шестой год кантуюсь. А Ленка, знаешь, какая хорошая! Я старшую имею в виду. Я с ней стажировалась, она мировая баба! Мы все праздники теперь с ней вместе отмечаем... Ты хорошо впишешься в наш коллектив, не парься. Надо нам ещё одну девочку сюда, и можно будет сутками нормально работать. И считаться легче, и видеться будем чаще... У тебя нет никого на примете?

— Лиза есть.

— Хорошая?

— Да, подруга моя. Она в супермаркете работает, но ей там не нравится.

— Вот, давай-ка, забирай её к нам!

Ксюша едва успела уйти, чтобы не столкнуться с Леной-боссом. Смутная тревога сменилась твёрдой обидой, но на что Ксения обиделась, она объяснить ещё не могла. Во-первых, надо было дождаться конкретики от Лены, с её минусом, а во-вторых, информации было слишком много, её предстояло обдумать. Одно точно — Оля очень хорошая.

~~~

У Лены давно была готова "конкретика с минусом", но она всё тянула, всё думала, как преподнести Ксюше эту конкретику. День за днём тревога её росла: подруга все смены отработала ровно или с небольшим плюсом, вычитать у неё было совершенно не за что, и совесть скребла по нервам молодой начальницы. Наконец она собралась с духом, взяла Ксюшину зарплату, отсчитала сумму недостачи, вложила её в выручку, в сейф, и пошла вниз, где сотрудница выражала свою глубочайшую скуку мытьём холодильника.

— Ксюш, а я тебе зарплату несу, — весёлым голосом заявила Лена и положила деньги на стойку.

— Хорошо, — Ксюша вытерла руки бумажным полотенцем, пересчитала деньги, молча убрала их в сумку, и снова взялась за тряпку. Лена пристально наблюдала за лицом подруги — радости, конечно, особой не было, но не было и слёз, или возмущения... Начальнице бы уйти, но невыразимое желание объясниться вынуждало продолжать разговор.

— Ксюнь, расстроилась, да?

— Нет, ты же предупредила.

— Ксюнь, я бы рада... Ты знаешь, ты, в последнее время, совсем хорошо работать начала, но Андрей... Ему же по фигу — он со всех списал, и всё.

— А когда он приезжал? — равнодушно спросила девушка.

— Он часто бывает, — у Лены закралось подозрение, что подруга о чём-то догадывается, и тревога снова сжала её сердце, — позавчера, например...

— В Олину смену?

— Ну, получается, да...

— Мне бы с ним познакомиться, хоть, что ли... А то придёт, а я даже не знаю, как он выглядит.

— Успеешь ещё, познакомишься.

— Говоришь, часто бывает?

— А ты думаешь, он меня тут бросил полноправно распоряжаться целым баром? — Лена натянуто хихикнула, — конечно, он часто приезжает.

— Но не в мою смену.

— Не в твою.

— В Олину.

— В Олину, в Ленину... Чего ты прицепилась?! — Ленка почувствовала страх и раздражение, — ночью, как-то, приезжал, я здесь была!

— Ничего, Лен. Ничего я не прицепилась. Всё хорошо.

— Ксюш, ты что-то сказать хочешь?!

— Нет. А ты?

Лена стушевалась окончательно, словно её застигли врасплох. Она ушла к себе и нервно расхаживала по кабинету, поглядывая в монитор: Ксюша домыла холодильник, поправила товар на витрине, взялась пополнять стойки... Дался ей этот Андрей! Вцепилась, как клещ, в эти Олины смены!

Ладно, дело сделано, остальное уже неважно.

~~~

На самом деле, Ленке было не до Ксюши, с её подозрениями. Заболел брат — воспаление лёгких, а его даже в больницу не забрали: выписали три убойные таблетки, по таблетке в день, и постельный режим. Мать вся извелась — у неё сразу давление. Отец из-за этого весь на нервах, а ему нельзя, у него — сердце...

Лена с самого утра ехала к родителям домой, меряла маме давление, следила, чтобы они с отцом таблетки выпили, провожала их на работу, наводила порядок, меряла брату температуру, уговаривала его поесть. Потом ехала в бар, оформляла заявки, убеждалась, что все вышли, все работают, и ехала обратно. Готовила обед, следила, чтобы брат пил лекарства, встречала родителей, и снова ехала в бар — закрывать смену, подводить итоги, считать товар. Домой приезжала глубоко за полночь, "без задних ног", а утром, по звонку будильника, подрывалась, как встрёпанная, и бежала к родителям.

Мишка тоже хорош — едва загнала его к врачу. Неделю дох с температурой, маму с ума сводил, а как выяснилась у него пневмания, так она вообще позеленела. Едва Лена Мишку доставила домой от врача, как пришлось вызывать "скорую" для матери. А бригада ей даже никакого укола не поставила: померяли давление, посмотрели список препаратов, которые она пьёт, и велели не нарушать рекомендаций лечащего врача. И всё! И уехали! И как Лена должна одна со всем этим справляться?!

Как на зло, отцу начал названивать его беспутый братец. Тот самый, которого Ленка хотела сжить со света. Он, то и дело тыкал тем, что квартира Леночке достанется, так что надо бы её отработать: пусть она приедет, поухаживает за дядюшкой. Отец, нехотя, передавал дочери поручения брата, выслушивал её возмущение, а потом планомерно напоминал, требовал отчёта: съездила ли, купила ли, проведала ли... Почему сейчас?! Всё так не вовремя!

Пришлось отказаться от мытья квартир, хотя бы, пока, а это — неплохие деньги, без которых Ленке не прожить. Тревога, страх, что не наберётся денег, однажды, даже на бензин, усталость и раздражение, переполняли девчонку. Ксюша терялась в ворохе проблем и требований, которые сыпались на Лену со всех сторон. Не до неё уже.

Приехав к дядюшке в очередной раз, Лена прибралась, загрузила стиральную машину, взяла список продуктов и вышла за порог.

— Замок! Слышишь, Ленка?! Замок заедает, смазать надо! — услышала она из-за дверей, и чертыхнулась.

Дядька ходил, едва переставляя ноги.

— Мне бы инвалидность оформить, Ленусь, — заглядывал он в глаза племянницы, — ты же видишь, я давно уже не работник... Ладно, летом я ещё дворничаю у непритязательных людей, а зимой мне куда? Надо оформить группу. Ты мне помоги. Я до поликлиники не дойду. Я и не знаю даже, где там, что... Пойдём, сходим.

— У меня времени сейчас совсем нет! — злится девушка.

— Так ведь не сейчас, не сегодня. Так... Вообще. Ты же на машине. Да и начальница теперь, мне брат рассказывал.

Лену аж потряхивало от злости: брат ему рассказывал! Вот чего отцу неймётся?! Зачем вообще обсуждать её с кем-то?! Да, господи, с кем?! С алкашом подзаборным!

Девушка выгрузила на стол пакеты с продуктами.

— Денег у тебя, я так понимаю, нет?

— Откуда, Леночка?! Побойся бога!

— А у меня откуда, кормить тебя, лодыря?!

— Ты же начальница теперь, у тебя бар, у тебя деньги есть. И я же не просто так, а в счёт квартиры. Квартирка-то, уже, считай твоя! Ты за неё и платить будешь, пока мне группу не дадут. Вот назначат мне пенсию, я сам оплачивать стану, а сейчас уже за три месяца долг — у меня денег нет, так что, давай, сама.

Лена оторопело уставилась на родственника, а тот спокойно распечатал кефир, отпил, довольно крякнул:

— Замок-то смажешь чем?

Выдержав паузу, которая смутила бы даже идиота, девушка, не увидев реакции, процедила:

— Смажу.

Силиконовая смазка для замков освежила воспоминания в её голове. Пока Лена возилась у дверей, мысли её возвращались к полу на тесной кухне, но она упрямо гнала их прочь, краснея, бледнея, и чувствуя, как сердце колотится где-то в глотке.

— И дверь, скрипит в туалете, — прошаркал дядя мимо.

От неожиданности, Лена выронила флакон... А был бы он без брызгалки, смазка бы разлилась, совершенно случайно... Она проверила работу замка, смазала петли на дверях туалета, и не удержавшись, щедро набрызгала смазку на пол коридора, перед туалетной дверью.

Сразу же её охватила паника. Девушка лихорадочно перемыла посуду, остававшуюся в мойке — две ложки, кружку и тарелку, и перешагнув через опасное место в коридоре, заглянула в комнату:

— Всё, я пошла! Мне некогда!

— Квитки за квартиру забери, как оплачивать будешь? — дядя начал медленно вставать с дивана, с трудом, держась за его спинку, — они тут, у меня, кажется...

— Потом! Я приеду ещё. Давай, пока!

Опрометью девушка бросилась вниз, по лестнице, захлопнув за собой дверь.

Вернуться? Оттереть? Предупредить?... А, чёрт с ним, с алкоголиком! Зазвонил телефон:

— Ты была ли у дядьки? — голос отца звучал строго.

— Да, вот, только что от него спустилась.

— Как он?

— Да ничего, пап, нормально. Хочет инвалидность оформлять — еле ходит. За квартиру платить нечем, долг накопил.

— Ну, придёшь, расскажешь. Мать лежит, голова у неё... Мишка просит, чтобы ты, по пути, мандаринов купила.

— Ладно.

Все дни в сумасшедшей гонке: тем, этим — всё что-то нужно, всё успей, везде заплати... Где уж тут, про Ксюшу вспоминать, с её обидами.

Вечером, выехав от родителей, Лена припарковалась у супермаркета — хотела купить себе что-нибудь перекусить, но так устала, что выйти из машины не было сил. Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Когда-нибудь она станет какой-нибудь бизнесвумен, будет рассекать по дорогам на большой крутой машине, будет раздавать своим сотрудникам щедрые премии, отправит родителей с Мишей на курорт — пусть поправляют здоровье, купит дом за городом... Она всего добьётся. Невозможно трудиться так много, как она, и ничего не получить взамен. Так не бывает. Результата нет у тех, кто ничего не делает, а она готовится к очередным зачётам, сможет сама защищать себя в суде, если что; накопит денег, купит какие-нибудь акции, чтобы не думать больше о деньгах вообще, и будет строить свой бизнес, в спокойном, комфортном для себя, темпе. Главное, семью сплавить под присмотр квалифицированного персонала, чтобы не разрываться между домом и работой, не метаться белкой в колесе, а жить, наконец, в нормальном режиме.

Проснулась Лена в полночь. Бензин был на исходе. Расстроилась ужасно, но быстро взяла себя в руки и рванула на ближайшую заправку. Когда она приехала в бар, пенсионер-охранник уже запирал двери.

— А где Ксюша?

— Здравствуйте, Елена. Ксения ушла минут десять назад. Уборщица ушла только что, вот, сию минуту.

— На сигнализацию поставил?

— Да.

— Хорошо, сейчас сниму.

— До свидания.

— До свидания. Спасибо за работу.

На стойке лежал аккуратно заполненный лист учёта. Не веря собственным глазам, Лена проверила товар, взвесила кеги повторно, пересчитала цифры — всё идеально сошлось.

"Сама... Она всё прекрасно считает сама. И давно ли она это делает?" — подумала девушка, ощутив у сердца холодок.

~~~

День рождения февральских именниц приближался быстро, как скоростной поезд. Лена и спохватиться не успела, а подарки выбирать уже некогда, и никакого праздника она для них не придумала, и к себе не пригласила. Завтра уже дарить, а до закрытия магазинов остался час. Тоска и разочарование стремительно накрывали девушку, вместе с несбывшимися надеждами. Мелкие неурядицы мешали воплощать в жизнь то, чего хочется, а досада от этого подмывала уверенность в достижении больших целей и мечтаний. Это угнетало. Только мечты о безбедном успешном будущем заставляли её вставать и двигаться каждый день. Каждый новый безрадостный день, похожий на вчерашний. Когда Лена смеялась в последний раз, не из вежливости? А спала, чтобы выспаться? А готовила? Это ужасно.

Отмечать свой Дэ Рэ девочки решили в баре у Лены, в Ксюшину смену. Ксения, конечно, была не в восторге от этой идеи — все будут бухать, а она работать, но девочки обыграли её жертву, как подарок, и пришлось согласиться — ведь ей, действительно, нечего было подарить. Лена вручила девчонкам символические сувениры и кружки с яркими картинками. Народу было, как на зло, много, и Ксюша могла только наблюдать, как подруги смеются за столиком у входа. Она чувствовала себя чужой, лишней, но всё искала оправдание их решению отмечать именно сегодня и здесь. Через пару часов покупателей стало меньше, за стойку прибежала Лена:

— Иди, посиди с девочками, поздравь, а я тут покараулю.

Ксюша неуверенно подошла к столу.

— Ксюнька, ну, наконец-то! — обрадовалась Лиза, — я столько должна тебе рассказать! — и она бросилась обнимать оробевшую подругу.

— С днём рождения! — смущённо бурчала Ксюша, чувствуя, как тепло разливается по сердцу, — с днём рождения! Простите, что я без подарка в этот раз...

— Ты сама — лучший подарок, Ксюшенька! — тоже поднялась из-за стола Рита, отнимая у Лизы подружку для объятий.

Они сидели за столом, ели, пили, хохотали, а Лена, улыбаясь, смотрела на них со стороны. Как здорово, когда все вместе, и всё хорошо! Пусть не так, как хотелось бы, пусть редко, но, по сути, только эта радость и осталась у Лены: лишь бы эти девочки смеялись, и радовались жизни больше, чем она. Никто из её близких не выражал положительных эмоций так искренне и просто. Никто не хвалил её, не встречал с таким теплом, как они. Завтра снова суетливый день утянет в омут укора и претензий, долгов и обязанностей, но сегодня — всё хорошо, и можно забыть о тревогах, хоть ненадолго.

— Как отметили дома? — спрашивает Ксюша.

— О, у меня был целый концерт, — смеётся Лиза, — Егор читал мне поэму о добрых отношениях сестры и брата, Вика нарисовала плакат, и они с Лерой его вместе раскрашивали. Плакат занял всю стену в гостиной. Витюша залез в торт... Классика. В общем, было весело.

— А у меня день рождения прошёл философски. С утра пили чай, с фирменным бабушкиным тортом, и они подарили мне... Вы не проверите. Нож. Туристический. Многофункциональный. И стоит такой целое состояние.

— Да... Старики у тебя с приколом, конечно...

— Зачем тебе нож?

— Придётся идти в поход. Я уже посмотрела — у нас есть клуб "По месту жительства", там проводят занятия для любителей туризма. Я себя, правда, к таким не отношу, и вообще не представляю, что такое туризм — в современном мире, но думаю сходить, попробовать.

— Ты сумасшедшая.

— Да ладно, сходишь раз, и бросишь.

— И брошу. Никто же меня за это не расстреляет. Зато попробую. Может, лучше начну понимать своих стариков, с их рассказами о молодости. Мне, пока, мало о чём говорит вся эта беготня по пересечённой местности, все эти узлы, тропы, карты, скалы... А вдруг понравится?

— Да уж, конечно, понравится — бомжевать по лесам под дождём, спать на улице, комаров кормить... Много радости!

— Но они же в этом что-то находили? Знаешь, как классно — на лыжах, среди деревьев, катить по хрустящему снегу в солнечный день?

— Мне заняться больше нечем?!

— Ну, вот. А мне это нравится. Может, и спать в лесу не менее прикольно.

— Только тебе, Маргоша, можно свихнуть мозги туристическим ножом!

~~~

К дядюшке Лена шла с большим опасением. Ей было страшно и стыдно, но как только она услышала его пьяный лепет из комнаты, все её эмоции сменились  привычной злостью:

— У тебя же денег нет, на что ты пьёшь?! — возмущалась она.

— У... угостили, — разводит дядя руками, — не сь... сердись...

— Кто тебя угощает, Олег?! Пришёл бы уж тогда, прибрался бы заодно, благодетель хренов!

В коридоре, возле туалета, она подскользнулась и грохнулась.

— Ленусь! Ленуська! — дядя спешно шаркает из комнаты, — там, почему-то, скользко, Ленусь!

— Я заметила, — прохрипела Лена, соскребаясь с пола.

— Что-то, какими-то соплями пол намазался...

— Это я силикон пролила, когда дверь смазывала.

— А! Ну, а то я думаю... Тогда хорошо.

Дядя ушуршал обратно в комнату, а Лена порадовалась, он не проявил рыцарскую доблесть, и не начал её поднимать — добил бы, ненароком, сволочь пьяная...
Локоть болел ужасно. Угораздило же! Сварив Олегу суп, Лена помчалась домой, к родителям. И зачем ей, собственно, ипотека? Она же в своей квартире, считай, и не живёт... Плафоны пылью обросли, а помыть некогда. Но перспектива жить с матерью и братом — обескураживала. Своё жильё — залог спокойной жизни.

Проведав болезную родню, Лена помчалась на работу — все ли хоть вышли, работают ли? Это она должна снимать бар с сигнализации, но пришлось довериться охране. В конце концов, они же — охрана! Убедившись, что всё в порядке, девушка приняла заявки от сотрудников, заперлась в кабинете, и два часа спала, сидя за столом. Пять раз выключив будильник, она кое-как протёрла глаза, сердясь про себя: "Спала же в машине! А позавчера даже дома спала! Пусть на кресле, сидя, но часа четыре точно выдрыхла, в тепле и уюте! Почему глаза-то слипаются?!"

Она хлебнула горячего кофе и почувствовала себя лучше. Выключая будильники, чтобы телефон не заорал завтра днём, Лена обнаружила пропущенный звонок от бабушки. Перезвонила:

— Бабуль, привет. Ты соскучилась, или что-то случилось?

— Привет. Что там, с Олежей? Я разговаривала с твоим отцом, он сказал, что вы с Олегом оформляете ему инвалидность.

— Нет, бабуль, ещё не оформляем. Он пьёт опять, а куда я с ним, с пьяным?

— Так не давай ему пить!

— Как?! Жить с ним, караулить его?! Я ему на свои деньги продукты покупаю, чтобы он с голоду не умер, прихожу, а он — в зюзеньку! Говорит, угостили.

— Запирай его! Ключи забери, следи за ним... И приезжай — я тебе дам для него картошки, огурчиков... Капуста у меня, как раз, засолилась. Сейчас деда попрошу, он с балкона всё притащит. Надо будет нам с тобой ещё в яму съездить, за картошкой... Но это потом. Давай, приезжай! И никаких отговорок!

Чертыхаясь, Лена прыгает за руль и едет к бабушке. Тащит с четвёртого этажа мешки и банки — не просить же деда, из него, итак, песок сыплется... Едет к дяде, тащит на пятый этаж мешки и банки — не просить же дядю, он еле ходит, и, к тому же, опять пьян. Олег возмущается: на кой ляд ему морковь со свёклой, опять пропадут... Если только Лена ему сделает винегрет...

— Ладно, завтра сделаю. Ты хоть свари овощей на него.

— Что ты, я не знаю, сколько варить... Я могу забыть, и всё сгорит. Давай, ты сама.

Проклиная всё на свете, облаяв флегматичного родственника, девушка спускается вниз и час спит в машине. Забрать у дяди ключи она так и не решилась, пригрозила только. Проснувшись, снова едет в бар. Поесть бы. Хоть раз, за весь день... Удивительно, ничего не ест, а вес всё больше — с чего жиреет? Генетика, наверно.

Так проносятся дни за днями. То болеет один, то другой, то в баре перепутали накладные, и пришлось ехать к поставщику. С большим трудом, грозясь камерами, Ленка убедила их перепечатать документы: в баре даже места столько нет, чтобы отгрузить им за раз двадцать бочек пива. А растяпа Оля подписала... Вот, была бы недостача! Ни одна бы Ксюша не покрыла...

День рождения подруг мигом забылся в этой суете. У Лены слишком много мыслей и дел, чтобы цепляться за каждое, хоть и приятное, воспоминание.

А вот Ксения, наоборот, помнила этот день, как большое событие. Не имея в будничной жизни больших потрясений, девушка лелеяла каждую новость, как значимую, даже бесконечные, однообразные Лизины жалобы. В очередной раз, болтая с Ольгой в баре, в свой выходной, девушка не может не пересказать печали своей подруги:

— И вот эта Ирина категорически отказывалась Лизу обучать, объявила, что он необучаемая. А теперь Лизка сама работает старшим кассиром.

— Как же её допустили? И Ирина этому не помешала?

— А что она сделает? Лиза написала заявление на повышение квалификации в отделе кадров, и её послали учиться. Конечно, Ирина её к себе в ученицы не взяла, но есть ведь и другие. Теперь Лизка работает точно так же, а Ирина, из-за этого, психует ещё больше, чем раньше.

— И чего ей психовать, если Лиза работает не в её смену?

— А просто так бесится. Ей смотреть противно, что у Лизы получается, хоть она и кричала, что не получится у неё.

— А откуда Лиза об этом знает?

— Ей девочки рассказывают, продавцы. Они по скользящему графику работают, и во все смены попадают. Им всё известно. А Иринины докладные она сама читала. Там Ирина жалуется, что Лиза рабочее место не прибирает. А она прибирала. И жалуется, что Лиза обувь не меняет — песок везде... А если ей холодно, так что теперь?

— Знаешь, Ксюш, я даже рада, что эта твоя хорошая Лиза не у нас работает. Уж извини.

— Почему?

— Да больно она ноет. Из всякого пустяка делает драму.

— Разве это пустяк, когда какая-то мымра тебя поедом ест?

— Да где она её ест-то?! Ну, пожаловалась, ну, разобрались... Ничего особенного. А она так переживает, и тебя накручивает — ни к чему это всё. Я бы, например, не хотела работать с человеком, которому слова сказать нельзя — сразу получишь скандал или истерику... Надо компромисс искать. Ну носи она валенки на вторую смену, если мёрзнет — всё лучше, чем в уличной обуви ходить весь день по магазину, в столовую... Прибралась плохо — пришла к Ирине на смену и пусть Ирина научит, как надо — она же старшая, ей виднее. Пусть её претензии глупые, но попытаться понять, чего она хочет, можно? Может, дело-то в ерунде какой-то, типа не политого цветка или того же песка под столом. Можно договориться, понимаешь? А можно ныть и плеваться ядом.

— Может, я неправильно рассказываю? Лиза, вроде, не истеричка, не злая...

— Нет, всё ты хорошо рассказываешь, Ксюш, как есть. Просто, ты добрая, и любишь свою подругу, вот и оправдываешь её. Была бы она тебе посторонняя, или бы мама твоя так себя вела, ты бы на это смотрела иначе.

От такого сравнения Ксюша растерялась — при чём тут её мама? Но запомнила. Дома она долго наблюдала за матерью, проверявшей уроки младшей дочери.

— Мам, как на работе дела?

— Всё хорошо. А что?

— А у тебя бывают конфликты с сотрудниками?

— Бывают, конечно. Все мы очень разные, не всегда можем легко согласиться друг с другом.

— И что ты делаешь, если кто-то жалуется на тебя?

— Жалуется? Кому?

— Ну, начальству. Коллегам.

— На сплетни и пустые разговоры я не обращаю внимания. Знаешь, "на каждый роток не накинешь платок". Людям скучно, им хочется поговорить, и вряд ли я смогу им помешать. Не стоит и силы тратить. А если начальству или мне, предъявят что-то конкретное, я буду аргументировать в свою пользу. Если же аргументов у меня не найдётся, извинюсь и исправлюсь. Ничего страшного, в любом случае, нет.

Ксюша слушала мать краем уха, представляя, как бы она, на манер Лизы, захлёбываясь от возмущения, начала бы рассказывать про нелепые обвинения тётки, которая пожаловалась другой тётке, а та, в свою очередь, рассказала её подружке, и уж подружка передала всё в красках, "от первого лица". А Оля-то права — бред. И почему Ксюша сама этого не видела?

~~~

Рабочая смена на складе подходила к концу. Рита стояла за столом, собирая продукцию в коробки. С другого конца зала послышался разговор на столь повышенных тонах, что даже отдельные слова были отчётливо слышны, сквозь гул упаковочных машин и треск скотча. Машинально, Рита повернула голову, посмотреть, кто ругается. Мастер отчитывала за что-то девушку из её, Ритиной, бригады, которая всю смену трудилась за соседним столом. Активная девушка, общительная. Рита слышала, как другие сотрудницы её обсуждали:

— Смотри, парни-то ей и коробки подносят, и ящики таскают, а ты не знаешь, как допроситься!

— Она, точно, или дала кому-то из них, или пообещала: не спроста они так и вьются вокруг!

— А может, у неё духи с феромонами? Говорят, от них такой же эффект.

— Ерунда. Покупала я эти ваши духи, когда ещё моложе была и любопытнее, толку от них — ноль. Ни один кобель не вздрогнул.

— Вздрогнул?! — хохочут коллеги, — а ты их напугать хотела, кобелей-то?

Теперь эти же тётки пристально наблюдают за развитием конфликта, но мастер уже ушла, а девочка, красная и расстроенная, вернулась к своему столу.

— Ларочка, чего это мастериха на тебя так орёт? — участливо интересуются женщины. Девочка охотно рассказывает:

— Иду я к мастерихе — она сама позвала, а она стоит, с Васей беседует. Он меня увидел, и стартанул — резко так пошёл, как будто на полуслове... Ну, я палетники у неё забираю, и спрашиваю: куда это Вася пошёл? А она как заорёт: "Чего ты спрашиваешь?! Да какое твоё дело?!" Как с цепи сорвалась!

— Ну? И какое твоё дело, куда он пошёл?

— В смысле?! Я просто спросила!

— Зачем же?

— Так просто!

— Просто, милочка, даже мухи не летают. Всё, всегда, зачем-то.

— Да-да, сознавайся: какое тебе дело — куда Вася пошёл? — азартно наседали тётки.

— Да вы-то чего докопались, тоже?! Интересно мне! Просто спросила!

— Ну, вот — ты злишься. А мы же просто спросили... — женщины хохочут, девчонка, едва сдерживая слёзы, машет на них рукой.

— Вот вы придурочные!

"Прямо, как Лиза", — подумала Рита, и улыбнулась своим мыслям. Напарница, стоявшая напротив, тут же отреагировала на её улыбку:

— Чего цветёшь?

— Так, о хорошем подумала... Домой скоро, — Рита улыбнулась ещё шире.

— Всё о парнях думаешь, — утвердила собеседница, женщина лет сорока пяти, уверенная, что знает всё о жизни и молодёжи. Марго удивилась такому заключению, но спорить не стала: о парнях, так о парнях... Хотя, очень сложно в Лизе заподозрить парня.

— Все вы, в этом возрасте, думаете только об одном, — продолжала женщина, — время пройдёт, не до того станет.

— А Вы, в своём возрасте, о чём думаете? — решила позабавить себя девушка. Напарница подумала недолго, и, наконец, ответила:

— Что готовить.

— Реально?! — Рита рассмеялась.

— Смешно тебе? — улыбнулась женщина в ответ, — это не надолго. Погоди, придёт забота накормить трёх, а то и более, кочевряжек, и тебе станет не до смеха: рожки, греча, суп, картошка. Чем бы дополнить? Чем разнообразить? И это — каждый день, без выходных. В празники ещё хуже: оливье и сельд под шубой, уже не праздничный стол, а так — новогодний фон. На восьмое марта — мимоза и курица, на двадцать третье февраля — винегрет, шашлык, и пиво. Из года в год — одно и то же. Это уже не традиция, а день сурка, какой-то. Для себя-то много не надо, а вот от домочадцев наслушаешься: одна фасоль не ест, другому рис — дрис, третьей — "опять помидоры — фуууууу", и для всех перловка с чечевицей — еда для свиней. Рассольник не жрут, солянку не едят, перцы на дух не переносят...

— Не все же такие нехочухи.

— А ты наших баб послушай — у всех одна проблема: чем бы накормить? Дешёвое не сопут, на дорогое денег нет, а сосиски уже у самих поперёк желудка.

— Даже не думала, что это так важно.

— Поймёшь ещё... А пока думай о парнях, как и положено молодой девице.

"Интересно, — подумала Рита, — а сколько девиц реально думают о парнях, как им, якобы, положено? И парни тоже. Им ведь так же внушают: думай о девках, пока молодой. Не все же живут внушениями... По крайней мере, многие знакомые ребята не похожи на тех, у кого "одно" в голове. Не настолько они тупые и примитивные."

Выйдя с работы, она пошла искать адрес, сохранённый в телефоне. Клуб "По месту жительства" прятался в полуподвале жилого дома, Рита нашла его не сразу, потому что вход был со двора. До закрытия чуть меньше часа. Что ж, хватит времени, чтобы задать пару вопросов. Ресепшена не было: маленькая прихожая, на полу которой стояло несколько пар уличной обуви, три закрытые двери, и одна — нараспашку. Посомневавшись, Рита разулась и подошла к открытой двери.

За дверью была небольшая светлая комната, с большим столом в центре. Первым в глаза бросился парень, сидевший за столом: взрослый, с явными признаками синдрома Дауна на лице. Рядом с ним сидели двое подростков — девочки, лет тринадцати, а напротив них, спиной к дверям, сидела седая женщина, с волосами, забранными в высокий хвост, с большими яркими серьгами в ушах, и три мальчика, лет восьми, а может, десяти. Со спины не разберёшь.

— У нас гости, — объявил мужчина, не прекращая своего занятия.

Вся группа за столом лепила что-то, какие-то объёмные аппликации. Присутствующие дружно посмотрели на дверь, седая женщина приветливо улыбнулась:

— Здравствуйте, входите!

— Здравствуйте. А что это вы, такое красивое, делаете?

— Денис, расскажешь? — обратилась женщина к парню, тот с готовностью откликнулся, забавно картавя:

— Это — декоративные панно. Картины такие. Мы их делаем из разноцветной полимерной глины, и это очень красиво. Ярко! Вы тоже можете попробовать.

— Я думала, глина только красная бывает.

— В природе глина бывает разной:  красная, голубая, жёлтая, чёрная... Софья Ивановна, какая ещё бывает глина в природе?

Софья Ивановна, в это время, как-то незаметно, помогла Рите раздеться, усадила её за стол, сбоку, подвинула свой стул к углу стола, между Ритой и мальчиками, сунула девушке в руки несколько цветных комочков и небольшую фанерку, на которой уже был сделан белый фон и цветная объёмная рамка.

— Как Вас зовут?

— Маргарита.

— Как цветок! — воскликнула одна из девочек.

— Да, как цветок, — машинально согласилась Рита, совершенно не сопротивляясь напористой заботе незнакомой женщины — ей было интересно. Она послушно выполняла все инструкции, разминая в пальцах податливую глину.

— Денис, глина бывает всякая, но мы сейчас говорим о той, что на столе, не отвлекайся. Риточка, лепи цветочки. Видишь, какие цветы получились у девочек? На самом деле, сделать их очень просто. Я покажу... Глина окрашена заранее, она используется для поделок. Есть прозрачная и полупрозрачная... Из глины мы делаем разные вещи, — продолжая говорить, Софья Ивановна легко и ловко создавала мелкие и чудные цветы и листья из крохотных кусочков. Рита повторяла за ней. Получалось убогонько, но симпатично.

— Заполняй белый фон, как тебе заблагорассудится. А если придёшь к нам в пятницу, мы научим тебя делать бусинки из глины, разных форм и размеров, а по воскресеньям мы плетём из бисера и используем в своих работах эти бусинки. Для чего мы ещё их используем? Артём?

— Для панно. Для всяких вышивок.

— Для изготовления брелочков и украшения одежды, — добавила одна из девочек.

— Для изготовления браслетов и серёжек, — добавила другая, — даже без бисера.

— Это очень интересно, — согласилась Марго, сосредоточенно делая узоры между цветами, — я тоже раньше плела из бисера. Особенно, мне нравилось плести игрушки: ящерок всяких, щенков, котиков, драконов...

— Драконов?! — восхитился Денис, — я ни разу не видел драконов из бисера. Я и котят из бисера не видел, и щеночков... Только ящериц видел. Кто-нибудь видел драконов из бисера?

Никто из ребят не видел.

— Маргарита, а ты, может, принесёшь нам свои поделки? Посмотреть, — Софья Ивановна тоже заинтересовалась, — мы бы сделали выставку, а через несколько дней вернули бы тебе твои работы.

— Да у меня почти ничего не осталось. Я плела ещё в школе, дарила одноклассникам и учителям... Но я могу вас научить. У меня и бисер есть.

— Правда?! — ребята обрадовались.

— Это замечательная идея, Рита! Сейчас ребята пойдут домой, а ты, пожалуйста, останься. Мы договоримся с тобой о мастер-классах.

— Но её работа уже готова! Её пора обжигать! — заявил один из мальчиков.

— А её работа готова? — уточнил Денис, взглянув на Риту.

— Да, я считаю, готова, — согласилась девушка. Денис заёрзал, глубоко вздохнул в смятении, но всё-таки, сказал:

— Я бы добавил здесь точки. Вот тут и тут... Спицей. Вот такой. Немного.

— Хорошо. Сделай это сам. Я буду рада, если ты поможешь.

— Хорошо, — парень взял упомянутую спицу, и сделал ею по три точки в свободных верхних углах картины, и по одной — в центр каждого крупного цветка, точным выверенным движением. Удивительно, но картина действительно преобразилась.

— Как здорово! — изумилась Рита, — спасибо, Денис! Ты реально помог!

Денис снова смутился, и бросил испуганный взгляд на Софью Ивановну. Та моментально отреагировала:

— Да, Денис, Маргарита права. Ты уже давно занимаешься, опытный — у тебя хорошо получается замечать такие мелочи.

Даун, получив подтверждение комплимента, наконец, принял его и зарделся:

— Да, я давно леплю, я много всего умею.

— Ну, всё ребята. Одевайтесь, и идите домой. Ещё немного — и ваши родители начнут волноваться.

— А обжигать? — напомнил мальчик.

— Свои работы вы закончите и обожжёте в следующий раз, а Ритину работу мы с ней доделаем сейчас, пока обсуждаем расписание. Но вам придётся уйти, потому что времени уже много. Итак... Выходим.

Невнятно попрощавшись, ребята гурьбой вывалились в прихожую. Софья Ивановна вышла с ними, помогая собраться, по мере необходимости. Пока она провожала гостей, Рита обратила внимание на их работы, оставленные на столе.

У девочек картины были усыпаны цветами, но в разной цветовой гамме. У одной панно было похоже на июльскую цветущую клумбу, что, конечно, прекрасно, но довольно типично. Зато у второй было нечто космическое: среди крупных синих и фиолетовых цветов, разбросаны жёлтые, белые и бирюзовые цветы помельче, а среди них, точечными вкраплениями — красные, оранжевые и розовые, совсем мелкие, цветы. Большие зелёные листья окаймляли этот космический букет. Их зелёный цвет тоже был не простым. Девочка смешала тёмный и светлый тона, добавила белый и жёлтый цвета, от чего листья словно переливались.

У Дениса работа была более абстрактной, но, кажется, тоже цветочной тематики, даже, пожалуй, с присутствием пчёл и бабочек, что не точно — работа ведь ещё не закончена. У мальчишек картины были сюжетные. У одного корабль плыл по зелёным морским волнам, под палящим солнцем, стремительно исчезающим за чёрными грозовыми тучами. Резкий ветер уже поднимает угрожающие волны, а солнце упрямо шлёт на палубу корабля последние жаркие лучи. У второго мальчика на панно изображалась кошка, стройная и прямая, как гордая египетская статуэтка. Она сидела, обвив хвостом лапки, и презрительно сощурив изумрудные глаза. Перед ней скакал щенок — пухлый и неуклюжий, его махонькая пасть была открыта, а огромные испуганные глаза широко распахнуты. Картинка была до того реалистичной, что Рите казалось, будто она сейчас услышит звонкий щенячий "тяв", и увидит, как кончик кошачьего хвоста подрагивает, выражая отвращение.

Картинка третьего мальчишки была самой большой и кропотливой, Рита не сразу поняла, что это, а рассмотрев, присела на стул, где только что сидел маленький мастер, создающий это чудо: армия маленьких чёрных муравьёв сражалась с армией больших рыжих термитов. Судя по всему, термиты были завоевателями — облачённые в доспехи и вооружённые копьями, они, кажется, были больше подготовлены к случившейся войне. А муравьишки, в лёгких латах, держали оборону, стреляя в противника из луков и борясь в рукопашную, используя тонкие ножи. Термиты отражали их удары саблями.

На первый взгляд, многочисленные муравьи безнадёжны — их вооружение гораздо легче, и сами они значительно мельче грозного врага, но при детальном рассмотрении симпатия к мурашам обретает восторженную надежду, лишённую всякой логики. Отчаянные, упрямые, ожесточённые — муравьишки бесстрашно бросаются на врага. Даже сломанные, поверженные, они цепляются за ноги и доспехи своих врагов, самоотверженно мешая им, из последних сил. Их суровые лица были полны решимости, и все они устремлены на врага, всем единым существом, состоящим из маленьких, но очень храбрых солдат. В то же время, огромное полчище рыжих массивных термитов, вооружённых до зубов, испытывало плохо скрываемую растерянность перед упорной обороной, грозящей перейти в наступление. У тех, кто шёл вперёд, ещё было выражение решительной враждебности на свирепых мордах, однако, у следующих за ними она таяла, а у следующих и вовсе сменялась страхом. Те, что смотрели на битву от рамки панно, вообще выражали явное желание беспалевно улизнуть или сдаться без боя.

— Нравится? — спросила Софья Ивановна.

— Это потрясающе! — выдохнула девушка, — это же ювелирная работа — все эти лапки, глазки, усики, копья и латы... Как это возможно — вылепить и смять такие мелочи, да ещё, чтобы так выразительно получилось!

— Да, очень усидчивый мальчик. Очень. В этом взрослые находят его единственный плюс.

— В смысле? У него много минусов?

— Нелюдимый. Успеваемость никудышная. Огрызается, если его пытаются расшевелить. Пассивный. Школа настояла на ПМПкомиссии, но родители скрыли результаты. Видимо, есть, что скрывать. Они из этих, знаешь... Им легче внушать ребёнку, что он сразу уродился гардеробщиком, чем приложить усилия, взломать свои шаблоны и помочь-таки мальчику. Для них слова — психиатр, умственная отсталость, ОВЗ — проклятие, хотя давно бы надо изжить подобную стигматизацию в современных реалиях. Тревожных детей всё время становится больше, а медицина, на этот счёт, всё лучше. Каждый год развиваются системы адаптации и профелирования, инклюзия... Коррекция — не приговор. Учёт, любой учёт — не приговор. Один приговор — страх родителей, их неприятие, отторжение, пренебрежение... Сейчас таких много, к сожалению.

— И что же делать?! Ведь это — талантище!

— Я знакомлю его с разными кропотливыми профессиями. Когда ему исполнится четырнадцать, буду водить его с другими ребятами на экскурсии. Может, найдёт что-то интересное в аптеке, магазине, складе, сумеет выбрать направление для дальнейшего образования... Не знаю. Я стараюсь чаще напоминать ему о достоинствах, которыми он обладает: точный глаз, твёрдая рука, титаническое терпение, внимание к деталям, образное мышление... Человеку нужна поддержка, понимаешь? Даже от чужой тётки... А вот и твоя работа испеклась, — Софья Ивановна ловко выставила на подставку готовое панно, — давай обсудим возможность мастер-класса, а она, пока, остынет.

— Да, конечно. Я работаю два дня в первую смену — два выходных, и два дня во вторую смену — два выходных. После первой смены я смогу приходить часов в пять вечера, в выходные тоже. А вот в дни второй смены не успею. И с днями недели это никак, на постоянной основе, не соотнести. Что будем делать?

— Некоторые вечера у нас тоже заняты. Что ж, давай попробуем составить расписание на следующую неделю. Сколько занятий ты сможешь провести?

— Не знаю... Сколько понадобится. Я и на этой неделе могу прийти.

— В воскресенье?

— Да, в это воскресенье я и раньше могу.

— Хорошо. Давай посмотрим следующую неделю.

И вот Маргарита, совершенно не понимая, как это случилось, записалась добровольцем на проведение мастер-классов по плетению игрушек из бисера. Вроде, не за этим шла, ну, да ладно. Так, наверно, даже интереснее.

А панно, побрызганное быстросохнущим лаком из баллона, Рита припрятала — подарит бабушке на восьмое марта, она такое любит.

~~~

Лиза выставляла товар. Она сегодня была "бегунком" — кассиром на дежурной кассе. Когда на двух основных кассах скапливалась очередь, её вызывали по громкой связи, а когда очередей не было, она должна была идти в зал, выставлять товар. Ни одной свободной минутки, сплошная беготня. Рядом пополняла прилавки другая девочка, Соня.

— Ну, что, Соня? Как дела? — спрашивает Лиза, распечатывая очередную коробку.

— Нормально. Ты как?

— Как всегда, ничего хорошего. Что там Ирина опять про меня говорит?

— Какая Ирина?

— Ну, эта — старшая. Ежова.

— Не знаю. Ничего.

— Так я и поверила... Ей всегда что-то надо.

— Не знаю, мне она ничего не говорила.

— Ладно.

На обеде Лиза привычно вела активную переписку сразу с несколькими сотрудницами, две из которых охотно расписывали Иринины козни, её злобное шипение и обвинительные речи, свидетелей которым не было. Лизавета упивалась подробностями и не скупилась на возмущённые оскорбления, в адрес отсутствующей "вредины". И снова она получила нагоняй от заместителя руководителя за опоздание, и снова злилась на несправедливость мира: вот, какая-нибудь Сонька опоздает — ей ни слова не скажут, какая-нибудь Катька бегает туда-сюда всю смену — никто и не заметит, а стоит только ей, Лизе, зазеваться на одну минуту, и всё — крышка! Всегда так.

Вечером народу было много, и девушка не покидала кассу. На смежной кассе сидела молодая сотрудница.

— Свет, ты знаешь, что Ирина опять про меня сказала? — окликает её Лиза.

— Нет, а что?

— Что я отвратительно заполняю журналы, регулярно забываю расписываться за ключи, и говорю про неё всякие гадости. Представляешь?

— Она это тебе сказала?

— Нет, конечно! Ещё бы она это мне сказала!

— А ты тогда откуда знаешь?

— Так ведь все об этом говорят!

— Странно, я не слышала.

— Вот уж, действительно, странно!

После работы Лизу встретил мужчина. Кавалер, чуть старше среднего, на хорошей, функциональной иномарке, терпеливо ждал её у чёрного входа, но девушка не спешила. Она мимоходом сообщила всем, чьё внимание только сумела привлечь, что уезжает не одна, и теперь, не торопясь, собиралась в раздевалке, ожидая, пока все сотрудники выйдут на улицу и будут ждать развозку, любуясь машиной Лизиного избранника. А если он ещё и покурить выйдет, так и им самим, заодно полюбуются — мужчина представительный.

Здание они покидали вместе с кассиршей Светой.

— Лиз, а ты не боишься, что как-нибудь, случайно, попадёшь в Иринину смену?

— А чего мне бояться?

— Очной ставки. А ну, как она, подойдёт к тебе и спросит в лоб за всё, что ты про неё тут говоришь, за её спиной?

— Это я с неё спрошу. Это она ко мне вечно придирается. И вообще, мне по барабану, что она там обо мне думает, я о ней не думаю со-вер-шен-но! Мне просто чихать на неё!

— Ну-ну.... Прочихаешься ли?

— Ты меня в чём-то обвиняешь сейчас?!

— Нет, конечно.

— Ну и всё, закрыли тему. Не вижу проблемы.

Лиза запрыгнула в машину к милому, и они покатили прочь. Проезжая мимо замёрзшей кучки сотрудников, девушка демонстративно смотрела на дорогу. Женщины проводили машину взглядами, в гробовой тишине.

— Девчат, видали? Шейх Сулейман снизошёл до шестой жены... Событие! — съязвил кто-то, и вся компания взорвалась хохотом.

В машине играла песня группы "Сектор Газа", "Лирика". Лиза сморщилась, как от зубной боли:

— Миш, выключи эту дрянь!

— В смысле — дрянь?! Лиз, это же наша песня! Ты что, не помнишь? Я всё время её включал, когда мы с тобой познакомились!

— Помню! Выключи, сказала!

— Да ты чего, с порога, такая дёрганная?!

Лиза выключила приёмник и молчала.

— Лисёнок, ну, ты чего? Это же наш гимн, у меня с первых нот встаёт! — попытался пошутить мужчина.

— Миш, ты идиот, или как? Ты текст этого извращённого дерьма слышал? Или у тебя встал, и всё — нет мозгов, и уши глохнут? Хером по лбу, и контузия?

— Да тебе же самой нравилось, что не так?

— Мне не песня твоя сраная нравилась, а ты, придурок! Песня про секс: одежда на полу, груди качаются, пятна на постели, и при всём, при этом — "я прижму тебя, как родную дочь"! Ты тупой, глухой, или трезвый?! Что с тобой не так?!

Мужчина припарковался на обочине.

— Во-первых, прекрати меня оскорблять, мне не нравится твой тон! Свою мысль ты можешь, и должна бы, донести иначе. Во-вторых, это просто речевой оборот. Не надо выдумывать лишнего.

— Да? Просто? Хорошо, я тебя не оскорбляю, но давай вместе подумаем твоей умной головой, той, что на дорогу смотрит, — голос Лизы стал вкрадчивым, — ситуация дана совершенно конкретная. Не "я плачу — ты утешаешь", не "мне одиноко — а ты обнимаешь", не "я капризничаю — ты идёшь на поводу", а конкретно: ты лежишь голый в постели, со стояком, а я иду к тебе, колыхая грудями... Ты реально свою Леру вспоминаешь в этот момент? И обнимаешь меня, как её, да?

Миша, пунцовый, в испарине, вылетел из машины, как пробка из бутылки, и даже сам хлопнул дверью. Девушка осталась в салоне, тяжело дыша. Ну, как, блин, — как?! — можно быть таким тупым?! Как этот человек, без мозгов, бизнес строит? Без души, растит детей? Без сердца, занимается благотворительностью? Как?! Для галочки?! Мама велела?! И это в сорок-то, с лишним, лет?!

Минут через десять, она успокоилась, но к Мише не пошла. Пусть подумает, или передёрнет, или чем он там, за сугробом, занимается...

Миша курил. Его эмоции утихать не желали. Как она могла так пошло приплести в это Лерочку?! Он обожал свою дочь. Ей два года и три месяца — такой ангел! Есть ещё сын семи лет, но он уже мужик — с ним можно договориться, обсудить события школьных и рабочих будней, можно дать совет или получить, на удивление, смышлёный комментарий, с ним Миша гонял на велосипедах и коньках — в этом году купил пацану хоккейные. В первый раз сын едва не убился, но сейчас уже освоился, катает... Сын — это ум и гордость, а дочь — нежность и совесть. На примере её чувств, Миша многое понял сам и объяснил сыну, стал лучше понимать жену, и терпимее относиться к молодёжи, в принципе... И тут, его принцессу... Ох, Лиза — коварная же баба! Далась ей эта "Лирика"!

Мужчина сел в машину и вырулил на дорогу.

— Ты мне ничего не скажешь? — поинтересовалась девушка.

— Чего ты хочешь услышать?

— Что ты — идиот, а песня — говно.

— Лиза, я — идиот, а песня — говно. Согласен.

— Слава богу, мы поняли друг друга.

— Почему ты мне раньше ничего не сказала об этом?

— Я же не знала, что ты её всю жизнь в плейлисте юзать будешь. Тогда боялась тебя обидеть, потому что ещё не знала, как с тобой разговаривать. Ну, и думала, что она тебе надоест.

— А теперь ты знаешь, как со мной разговаривать?

— Конечно. Прямо. Уверенно. Словами через рот.

— Ладно. Мне нравится, — улыбаясь, Михаил заехал в тихий двор-колодец, в одном из домов которого, он снимал студию, на всякий случай.

Морально-этическая сторона вопроса Лизу не беспокоила совершенно. Она не Рита — ей бесплатное место на заочке, с повышенной стипендией, никто не предложит. И не Ксюша — ей родители на платную заочку не скинутся. Надо как-то вертеться самой... А тут, как раз, нарисовался принц-благодетель. Ему нужна молодая, красивая, послушная, и он щедрый, а это решает всё. Поначалу, встречи были частыми и страстными, но, со временем, бури утихли, дел стало больше, заботы важнее... А Лиза и не против.

Миша требовал от неё верности, помимо всего прочего, и она пообещала — переспит только с кандидатом в мужья, и сама признается в этом, чтобы обозначить — выбирает ли она этого кандидата, или всё остаётся по-прежнему. И Лиза легко держала своё обещание, вот уже третий год, потому что похотливый кобелёк у неё уже есть, а реально нормального мужика, который не в трусы бы лез, а заботу проявил, ни разу, за это время, не встретила. Михаил же исправно оплачивал ей семестры, изредка звонил, и иногда, встречал с работы. Сама Лиза никогда не звонила ему, и никаким иным способом не тревожила, за что он ценил её особо.

~~~

Близилось восьмое марта. Первые февральские оттепели вселяли надежду дождаться весны. Именно такая оттепель стала для Ксении событием — она подскользнулась на обледенелом крыльце подъезда, когда возвращалась из магазина.

Выходила — всё, вроде, нормально было, а вернулась — на льду вода, а она и не заметила. Грохнулась с трёх ступенек, рассыпав покупки. Ксюша лихорадочно собрала продукты по пакетам, и похромала домой, благо, есть лифт.

Разделась, разложила покупки, взяла тазик, и задумалась — какую воду наливать — горячую или холодную? Вроде, при растяжении нужна тугая повязка... Надо погуглить. Неохота. Нога горит, значит надо холодную, всё просто. Девушка села на диван, окунула ногу в таз, и залипла в коротких видео про смешных котиков. Скоро она задремала, а проснувшись, с ужасом обнаружила, что нога раздулась и посинела. Ксюшу охватила паника. Что делать? Вызывать "скорую"? Но это не неотложный случай, с угрозой жизни. Идти к врачу? К какому?... А, точно — в травматологию! Эврика!!! А где это? Всё-таки, пришлось гуглить.

Кое-как разобралась с адресом, и поняла, что травматология не близко. Встав с дивана, девушка поняла, что пешком не дойдёт. Точно не дойдёт! Вызвать такси? Денег мало. А ведь надо будет ещё обратно добираться... Позвонить Лене? Она хорошая. И сама за рулём, и к работе не привязана, и она обязательно откликнется... Она такая отзывчивая! Ксюша даже открыла нужный контакт в телефоне, но задумалась. И без Ксюши есть те, кто позвонит Лене. Все ей звонят. И она ко всем едет. И всех она спасает, а её гоняют и гоняют... Нет. Лена слишком хорошая. Не надо создавать ей лишних проблем... Лиза, кажется, сегодня не работает, вот, ей можно позвонить. Даже, если она не сможет оплатить такси, то у Ксюши хватит денег на автобус для них обеих. Главное, чтобы она приехала, проводила. Ксении попросту страшно идти одной. А вдруг голова закружится? А как в автобус залезать? А как искать рентген по коридорам? Нет, без провожатых она не справится, а без машины ещё может. Решившись, девушка набрала знакомый номер:

— Привет, Лиза!

— Ой, Ксюш, привет. Тоже хотела тебе звонить. Ты представляешь, эта крыса ходит и всем рассказывает, будто я про неё говорю всякие гадости!

— С чего ты это взяла, Лиза?

— Как это — с чего?! Девочки рассказали. Весь магазин об этом говорит! Вот хоть увольняйся, чесслово, из-за этой скотины! Она меня совсем уже достала!

— Лиз, а я, вот, тут, думала: если всё так плохо — почему ты никак не уволишься? Идёшь на повышение квалификации, получаешь премии иногда, нацелилась летом учиться на заместителя руководителя... То есть — всё ведь хорошо? Хорошо. А если хорошо, зачем ты жалуешься всё время?

— Ксюш, я не понимаю — ты подумала?! Серьёзно?! То есть, тебе теперь, как Рите, надо всё по полочкам раскладывать?! Я, вообще-то, тебе звоню не поныть, а потому что доверяю тебе! Если ещё и ты умничать начнёшь, то уже и поговорить будет не с кем!

И Лиза сбросила вызов.

Ксюша, как стояла на одной ноге, так и осталась стоять, только челюсть отпала от недоумения. Классно так пообщались... Душевно... Главное, по делу.

Девушка позвонила Рите.

— Ксюшка, привет! Рада, тебя слышать, ты так редко звонишь... Как дела? Как здоровье?

"А Лиза про дела даже не спросила," — подумала Ксения.

— Да, Рита, привет... Так-то нормально всё, но, вот, здоровье подвело... Ты можешь мне помочь?

— Что случилось? — подруга обрисовала ситуацию, — ты можешь одеться? У тебя есть тёплые носки, тапочки большие — чтобы утеплить опухшую ногу?

— Я... Не знаю... Сейчас, придумаю, что-нибудь.

— Будешь готова выходить — позвони мне. Если я приеду раньше, я тебе позвоню. Ничего не бойся, слышишь? Успокойся. Найди паспорт, полис, оденься, и звони мне. Хорошо?

— Ладно.

— Давай, пока.

Девочки сидели в коридоре на скамейке, возле кабинета хирурга. Ксюша держала в руках рентгеновский снимок, на котором значилось: патологии не выявлено.

— Это значит, что я зря тебя сюда притащила? — виновато спрашивает девушка.

— Нет, что ты! Это же здорово, что нет перелома, но ты же должна была получить рекомендации врача? И не забывай, нам ещё обратная дорога предстоит... Ты всё сделала правильно.

— А где ты была, когда я позвонила?

— В клубе. Как раз, провела мастер-класс по бисероплетению, мы закончили, я хвалила ребят за поделки, и тут — твой звонок. Всё очень удачно получилось. Ой... Ну, не в смысле твоей травмы, конечно! А в том смысле, что тебе даже ждать меня не пришлось.

— Ты же хотела заниматься в этом клубе, а не преподавать.

— Я не преподаватель, я — волонтёр.

— То есть, ты ещё и бесплатно это делаешь?!

— Да. Это называется "на общественных началах". Это интересно. Мне нравится учить желающих чему-то простому.

Ксюша помолчала.

— О чём задумалась? — спросила Рита.

— А я, вот, думаю — интересно, какой был первый рентгеновский снимок? Что самым первым сфотографировали, какую травму?

— Ну... Первые снимки были опытными, эксперииентальными. Но известно, что однажды доктор Рентген решил сделать снимок с конкретной диагностической целью. Какой-то мальчик, случайно, выстрелил себе в руку, и пуля застряла в ладони. Вся кисть опухла, как гнилой баклажан, и найти пулю в этом пузыре было невозможно. Врачи собирались отрезать ему часть руки, где-то по локоть, чтобы спасти жизнь. И вот тогда Рентген решил сделать свой снимок, чтобы обнаружить пулю, до операции. И всё получилось. Мальчику спасли и жизнь, и конечность, а в медицине случился прорыв.

— Как хорошо!

— Да. Не все медицинские открытия такие добрые.

— А ты всё-всё знаешь? Хорошо быть такой умной.

— Нет, Ксюш, не всё. Никто не знает всё-всё.

— А я кое-что знаю. Что Лена меня на работу взяла, то хвалила, то ругала, то про владельца бара, Андрея, сказки рассказывала, а потом повесила на меня чужую недоздачу. Она знала про неё. Она учёты проводила, говорила, что Андрей со всех вычтет, а вычла только с меня. Зато сразу ползарплаты.

Рита ошарашенно смотрела на подругу. Та не злилась, не скандалила, не психовала — она была... Расстроена. И, кажется, не столько материальными потерями, сколько пошатнувшимся доверием. А это могло означать лишь то, что Ксюша уверена в своих словах. Это не эмоции, не истерические подозрения — это факт, который девушка приняла, осмыслила и уже смирилась. Но Рита не могла поверить:

— Ксюш, может, этому есть какое-то объяснение? Может, какие-то слухи? — но девчонка только грустно качает головой.

— Я всё проверила. Она мне сказала, что всё идеально, и проблем нет. Потом начала пугать минусом — что я путаюсь и недоздач много делаю. Потом она заявила, что взвесила пиво, посчитала по накладным, и, типа, минус накопился у нас. "У нас" — понимаешь? То есть, у всех, у нас. Не в чьей-то смене, а вообще, по накладным. Потом, она стала говорить, что этот минус Андрей вычтет со всех, и с неё тоже. Что он всегда так делает. А я потом пошла к Ольге, в свой выходной, и оказалось, что Андрей не приезжал со второго января, и не собирается даже. И что они, барменши, зная, что я — новенькая, считали за мной по утрам, и всё хорошо было, потому что Лена считалась за мной вечером. И Оля научила меня считаться, и я сама стала, а Лене не сказала ничего. И получается, мы все, каждую смену, подводили итоги, не по разу, друг за другом, и минусов не было каждый день. А за месяц он вылез... Откуда?

— И откуда же?

— От Аньки. Она сделала такой минус, что покрыть его было нечем. И Лена повесила его на меня. Потому что у девочек уже были вычеты, а Аня ушла, и вычитать у неё было нечего. Не свои же деньги вкладывать... Есть ведь я.

Они молчали. Марго обдумывала услышанное. Ксению вызвали в кабинет. Вышла она уже весёлая, с бандажом на ноге, с рецептом на мазь и таблетки.

— Ксюш, как ты? — участливо спросила подруга.

— Нормально! Пока бандаж натягивали, чуть душу не выдавили, зато, как натянули — сразу легче стало! Надо только мазь купить и обезбол...

— Ксюш, я не про ногу, извини. Я про Ленку. Это же подлость... Предательство. А ты продолжаешь у неё работать...

— Так покрыла же минус-то. Теперь сама считаюсь вечером, проверяюсь утром — меня теперь не обманешь.

— А Лена?

— А что — Лена?

— Как ты с ней общаешься?

— Как всегда. Я не знаю, Рита, как с ней общаться... Она поступила плохо, но ведь она, вообще-то, хорошая... Ты же сама знаешь. Она всем помогает.

— Но минус на тебя повесила.

— Значит, не смогла иначе. Она же не просто забрала у меня ползарплаты — потому что может, чтобы поглумиться, не со зла это сделала... Её заставили обстоятельства.

— Выбор есть всегда!

— Ну так она и выбрала! Я уже думала — девочки бы уволились из-за двух вычетов подряд, а я и не рассчитывала на много. В целом, всё хорошо.

— Да уж, лучше не бывает!

~~~

Рита вызвала такси, доставила подругу до дома, и передала её в руки любящей семьи — матери и сестрёнки. Отец был в командировке, иначе, Ксюша позвонила бы ему. Как бы мало они не общались, но она всегда знала, что в момент реальной необходимости, он бросит всё и примчится её спасать, утешать, выручать, если только он не в гостях, мертвецки пьян.

— Почему ты не позвонила мне?! — возмущалась мама.

— А чего тебе звонить — ты на работе, без телефона, — пожала плечами дочь, — я запаниковала, и не могла ждать, когда ты выйдешь со своего режимного предприятия. Мне Рита помогла.

Мать рассыпалась в благодарностях, но девушка уже бежала вниз по лестнице. Домой шла пешком. Какая же, всё-таки, Ксюша милосердная — всех готова прощать. Не девчонка, а лакомый кусочек для любого мошенника. А Ленка-то, выдра... Обстоятельства заставили. Со своими деньгами они её не заставили расстаться, а Ксюшиных не жалко...

Если бы Рита была на месте Лены, что бы она сделала? Обратилась бы к управляющему, к Андрею. Вычитала бы частями из своих зарплат, раз уж с виновной ничего не стрясти. Ведь эта Аня, по сути, украла деньги у Лены из-под носа, так почему Ксения-то за это отвечает??? А если бы Рита была на месте Ксюши? Простила бы? Ну, уж точно, не смогла бы делать вид, что ничего не случилось. Вот Риту она осуждает за бесплатное волонтёрство, а сама сколько смен бесплатно отработала? И без всяких "общественных начал"! Рита учит детей и взрослых тому, что умеет сама, и это — не бизнес или оказание первой помощи, это — развлечение, и для неё, и для её учеников. Это — новые люди, способ проделиться знаниями, поднять самооценку... Идеи. Рита пообещала тому мальчику, который делает панно про битву муравьёв, что придумает для него схемы плетения муравья и термита. Так она убедила его ходить на свои занятия, и мальчик преуспевал. А Рита, действительно, придумала новые схемы и игрушки, сложность плетения которых была доступна только самой Рите, по чертежу, и этому удивительному мальчику, безо всяких подсказок. Он просто понял, как это работает, и теперь начал обходить Риту в мастерстве, юный гений...

Денис сам ходит во все группы, он, фактически, живёт в этом клубе, под присмотром Софьи Ивановны. Она рассказывала, что Ден — поздний ребёнок, его старшая сестра уже бабушка, и живёт в другом городе. Ей не нужен брат-инвалид. Папа Дениса ушёл из семьи, когда дочь вышла замуж и уехала. Мама работает, хоть и вышла на пенсию. В свободное время, она занимается с сыном, два-три раза в год возит его в реабилитационный центр, в соседний город. Купила домой тренажёр для развития координации и крупной моторики. Денис огребает снег возле дома, где расположен клуб, но иногда забывает о своих обязанностях, и Софья Ивановна контролирует его. Летом они ходят в местный банк — моют цветы — фикусы и пальмы, моют окна. Заработанные деньги Денис гордо приносит матери, они вместе составляют список — на что их нужно потратить: купить кроссовки к лету, или куртку на зиму, раскошелиться на вожделенный торт, или прикупить бисера для занятий... Мать боится, что когда её не станет, Денис пропадёт один. Женить такого сына она не надеется, а социальных работников она боится, как огня — обмануть его слишком легко. Софья Ивановна и Екатерина Александровна — руководитель клуба по месту жительства, убеждают её, что у Дениса много друзей, он не будет одинок, но женщина никому не доверяет...

Если бы на месте Ксюши был Денис, преступление Лены было бы более весомым, не так ли? Почему же она может оправдываться обстоятельствами? Обмануть доверчивого человека проще, чем опытного и смышлёного, но это не делает обман пустяком. Рита видела, как много хороших людей сосредоточено вокруг одного дауна, и на контрасте с ними, Лена теперь казалась особо хитрой злоумышленницей. Именно из-за таких, как она, мать Дениса не верит людям вообще, даже соцработникам.

С другой стороны, Ксюша сама могла бы быть внимательнее, расторопнее, чтобы не допустить обмана. Она-то без синдрома... Опять, она же пришла работать к подруге, по договорённости, неужели ей ещё нужно было бояться, что её здесь обманут, оберут, и оглядываться на каждом шагу? Справедливо ли спрашивать с жертвы обмана, в условиях доверия по умолчанию? Она же не к незнакомцу в машину села, не чужой цыганке пин-код от карты назвала — она пришла работать, и работала хорошо...

Как относиться к Лене теперь? Тоже делать вид, что ничего не случилось? По сути, Риту эта ситуация никак не касается.
От мыслей и эмоций голова шла кругом. В такие моменты, Рита радовалась, что на этих девочках свет клином не сошёлся — в её окружении гораздо больше адекватных людей, иначе она бы сошла с ума, из-за их интриг.

Ксюшку жалко. Чисто по-человечески. И не только в этой ситуации, с недостачей, а вообще. Рита много раз звала её с собой — на каток, на концерт, в парк — научиться летом на велике ездить, но девушка отказывается. Спорт ей чужд, концерты — "для бабуль и заучек", а тусить в парке без бухла — только время терять. И никакие аргументы не могли убедить её, что лёгкая, но регулярная нагрузка приведёт к похудению, повышению жизненного тонуса, знакомство с новыми людьми откроет новые горизонты, а на концертах бывает очень даже интересно... Нет. Ксения считала, что худеть надо целенаправленно — в зале и на диетах, но на зал у неё нет денег, а на диеты — терпения. Жизненный тонус — то же настроение, а для его повышения надо поболтать с друзьями, получить хорошую новость или зарплату, или выпить и потанцевать. Знакомство с новыми людьми ни к чему, кроме молочницы и незапланированной беременности не приведёт — какие, на фиг, горизонты? С ботаниками знакомиться? С нищебродами, читающими умные книжки? Так им с Ксюшей скучно, как и ей с ними. У них своя туса. И если уж и идти на концерт, то уж явно не на тягомотную классическую музыку, которая годится только на рингтон будильника, а на каких-нибудь современных рэперов, или тех клёвых мальчиков-азиатов, название банды которых, без логопеда, и не выговоришь... Вот там нормальные люди тусят, там отличные новые знакомства... Главное, предохраняться, а то у Ксюши уже два аборта на счету.

В начале их с Ритой знакомства, Марго всё же убедила Ксюшу попробовать походить в роллер-клуб. Они даже посетили два занятия, где девушка смущалась и радовалась, как дитя, а Рита искренне хвалила её успехи, но потом, сидя в студенческой столовой, Ксюша поделилась впечатлениями с Лизой. Та подняла на смех саму идею спорта, при Ксюшиных габаритах, которые, к слову, тогда ещё были не слишком слоновыми. Лиза начала выспрашивать, красивые ли парни ходят в этот клуб, и съязвила, что, конечно, на "гиппопотама на коньках" никто из них не клюнул... После этого Ксюша в клуб больше не пошла, все уговоры подруги встречала выученной насмешкой.

Заручилась бы Ксюша Ритиной поддержкой, и уже общалась бы с интересными людьми, подняла бы самооценку, многому научившсь, изменив к лучшему и ум, и внешность, но она выбрала Лизу, которая поддерживает её слабости. С тех пор прошло больше двух лет, и ничего в Ксюшиной жизни не прибавилось, кроме аборта, пары пломб в зубах, и двадцати пяти сантиметров в талии. А что прибавилось в жизни Риты за эти два года? Знакомые. Много новых лиц. Среди студентов музыкального колледжа, есть одна девочка, Марина, она предлагает Рите бесплатно научиться играть на гитаре, если Рита научит её играть в большой теннис. Договорились в грядущие летние каникулы составить расписание. Гитару Марина, пока, даст свою, старую, на которой ещё сама начинала учиться, и велела за зиму выучить нотный стан, и несколько аккордов, на семи ниточках, натянутых на углу стола. Рита ещё не совсем понимала, как это работает, но Марина сказала — ты просто запомни: раз, два, три, четыре, два, четыре, два, три... И таких — несколько комбинаций. И Рита запоминает... А сама она в большой теннис, по всем правилам, научилась играть, как раз два года назад. До этого они просто с ребятами бегали, махали ракетками, а тут ей рассказали про  WTA, объяснили про геймы, сеты и аут, про тай-брейк, посев, квадрат и эйс, научили не просто лупить по мячу ракеткой, а использовать различные удары, для одержания победы: реверс, смэш, свеча, кросс... Ей, пока, никак не удаётся твинер, но это уже из разряда профи, конечно.

Насчёт красивых мальчиков и молочницы — ребята, конечно, попадаются всякие, и с курса, и в роллер-клубе, и на теннисном корте, но Рита сторонится ловеласов, отказывается от предложений "побухать", "отметить", много общается с большими, устоявшимися компаниями, где есть и мальчики, и девочки. В отличии от Ксюши, у Риты не было сексуального опыта, но подруги были уверены, что был, и Марго просто скрывает своих любовников. На самом деле, "дать" — лишь бы перепихнуться, Рите было не интересно, а серьёзные отношения ни с кем, пока, не сложились. Она, слушая рассказы подруг об их похождениях, часто думала о себе, с усмешкой:  "Так и останусь старой девой," — но подобные мысли не пугали её, наоборот, вызывали недоумение по отношению к более опытным девчонкам, типа: "Ну, и зачем вам это надо?"

Отсутствие близких отношений не спасало Риту от слухов и сплетен. Даже бабушка, по одно время, начала допытываться, не собралась ли внучка замуж за Владислава Столпина, чемпиона мужской команды баскетболистов, старше на два курса? Она видела репортаж в местной газете, об этом успешном юноше, и на фото он был с Марго.

Весь институт говорил об их связи, хотя Владик, по сути, просто проиграл Рите в шахматы, ещё в самом начале, когда она ходила на подготовительные курсы в универ, а старшаки приходили поглумиться над ними. Рита теперь уже и не помнит, почему она тогда оказалась за шахматной доской — то ли препод опоздал, то ли занятия закончились, кто-то играл, и её позвали... Неважно. Но когда пришли старшаки, Влад выгнал Ритину сорперницу, и предложил сыграть на раздевание. Рита отказалась, и тогда он, смеясь, выставил условие:

— Играем один раз. Проиграю я — разденусь до пояса. Проиграешь ты — распустишь волосы. Идёт?

— Хорошо.

Рита поняла, что сейчас он сдастся ей с потрохами, лишь бы вызвать азартное желание утереть ему нос и раздеть догола — тогда-то он её и обыграет. Она легко выиграла партию, и Влад, оголив мускулистый и торс, привлекая всё больше зрителей, предложил:

— Играем ещё раз. Или я разденусь до трусов, или ты разденешься до пояса.

— Нет, я же ещё не распустила волосы. Давай так: я распущу волосы, и сниму водолазку. А майку оставлю.

— Договорились.

Но Рита снова выиграла. Она хотела уйти, но азарту поддался сами зачинщик. Он был уверен, что "сделает эту пигалицу", а толпа  зевак лишь подогревала интерес. Рита выиграла. Студенты хохоча и улюлюкая, столпились вокруг Владислава, требуя его обнажения, а Рита, под шумок, сбежала из кабинета, нашла первого попавшегося преподавателя, и "со слезами в голосе" сообщила, что в такой-то аудитории хулиганят ребята. Появление педагога спасло парня от позора. Он нашёл Риту на следующей неделе, пригласил её в кафе, сказал "спасибо" за тактичность и извинился за собственную глупость. Рита отказалась от кафе, предложила френдзону и партию в шахматы, в студенческой библиотеке.

Так они и дружили, пока Столпин не начал встречаться с Миленой из их группы, которая потребовала от него прекратить эту дружбу. Все вокруг считали, что это ужасный разрыв. Милену нарекли  разлучницей, влезшей в идеальные отношения красивой пары, а Рита, в это время, рассекала на катке, в компании студентов музыкального колледжа. Кто-то видел её там, и поползли слухи, что Марго — та ещё шалава, а Влад, конечно, бабник, и ничего святого для них нет, и стервозная Милена — логичное дополнение к этой порочной парочке. А тут и Рита перевелась на заочку. Слухи разнообразились подробностями о её беременности и скорых родах, Влада обвинили в легкомыслии и бессердечии... Милена не выдержала общественного давления, и ушла от Столпина к другому, менее видному, студенту. Интерес к ней угас сразу же, а Влада преследовал, пока Рита не появилась на сессии, и не заявила лично, что беременности не было, ребёнка нет, и всё это — глупости. Общественность укоризненно вздохнула: аборт — большой грех!, и от Влада, впервые за три неполных года, отстали.

Вот так — и в койку ни кому прыгать не надо, чтобы получить все возможные обвинения по несуществующим связям и их последствиям. Кстати, в эти новогодние праздники Влад писал ей в соцсетях, предлагал поиграть в баскетбол или шахматы, но она не успела — то лыжи с ребятами, то каток, то со стариками планы на вечер... А теперь у неё и вовсе нет времени, с тех пор, как она начала проводить мастер-классы. Может быть, потом, как-нибудь... Парень иногда напоминал о себе, но навязчивым не был, а Рите просто некогда было подумать об этом.

На восьмое марта девочки не обменивались подарками — просто скидывались на посиделки в кафе. Ксюша пришла с тростью. Бандаж она носит только дома, но без тросточки ходить, пока, боится, хоть и стыдится её ужасно. Лиза без конца фотографировала: вино, еду, девчонок, и сто селфи в минуту — событие, всё-таки. Рита для себя решила никак не проявлять своей неприязни к случаю с недостачей, ведь эта ситуация не касается её лично. Если Ксюша сама что-то скажет, она её поддержит, а если нет — замяли, значит, но напряжение, появившееся вместе с Леной, не таяло. Активная Лиза всех расспрашивала о делах, работах и учёбе. Ксюша начала рассказывать, как она повредила ногу, но активистка, слышавшая эту историю по телефону, три раза, перебила её, повествуя об очередных, одинаковых, как под копирку, претензиях Ирины. Ксюша, впервые, на Ритиной памяти, взъелась:

— Лиз, хватить ныть, а?

— Что?! — опешила рассказчица.

— А то! Ты жалуешься, жалуешься, и ничего не делаешь. Совсем ничего! Или отстань уже от неё, или сама на неё официальную жалобу накатай, или уволься уже, к чёртовой матери, но только не ной! — Лиза молчала, вытаращив глаза, и после короткой паузы, Ксюша продолжила, — Мне уже, если честно, по твоим рассказам, эту Ирину жалко: и песок от тебя, и крошки, и нытьё, и хамство... И не здороваешься ты, а всё она виновата!

— Ксюш, ты совсем ку-ку? — оценивая ситуацию, тихо спросила подруга.

— А я с ней согласна, — неожиданно поддержала Ксюшу Лена, — Сколько эта канитель уже тянется? Полгода?... Или поставь на место эту мымру, если есть основания, или уйди. А сидеть, реветь месяцами — ну, такое себе... Как дура, ей-богу.

Лиза покраснела. Она никак не ожидала, что столь типичный разговор, в столь праздничный день, выльется в осуждение и критику.

— И что я, по вашему, должна делать, если она меня обвиняет?


— Докажи свою невиновность, — напирала Лена, — у вас, в конце концов, камеры есть везде. Если ты прибралась, то это можно увидеть по камерам. Если расписываешься за ключи — это есть в журнале, как и опоздания, и всё остальное... А вот если ты реально опаздываешь, гадишь и забываешь, то это к тебе — вопросы.

— А что я сделаю, если они камеры не смотрят? Если ей верят на слово?! Они там все — подружайки, и просто ненавидят меня!

— Ну и зачем ты там работаешь, и учишься на новые должности? Думаешь, ненавидящие тебя подружайки, вдруг, осознают, какая ты чудесная?

— А я стану начальницей, и всех их уволю!

— Лиз, ты, вроде, не тупая. Учишься на юридическом. Какая из тебя начальница в магазине? Смеёшься, что ли?! Пришла с улицы, по объявлению, на выкладку товара — тебя до кассы допустили, радуйся, но никто не даст тебе руководить людьми с торговым образованием!

— Тебе же дали! — запальчиво выкрикивает Лиза, — и что ты сделала?! Уволила всех неугодных!

— У меня — крохотный бар, в котором никто не оформлен! Это серое предприятие, где никто не смотрит на образование, и закрыть его могут в любой момент. А ты припёрлась в сетевой магазин, где людей вообще не видят: здесь только алгоритмы работают, и допуски... И, уж коли дело на то пошло, то ты бы в моём баре и не работала — тебя бы девки давно сожрали за скандальность. А им-то, как раз, по барабану твоё образование.

— Только поэтому ты там и работаешь, что предприятие серое!

— А при чём тут я? Мы о тебе говорим. О тебе и твоей Ирине.

— А я про что?! Я работаю в цивилизованном месте, и не виновата, что Ирина обходит меня во всех сферах в иерархии: она старше, работает дольше, у неё больше опыта — конечно, её все слушают! Что мне — на горячую линию звонить, или докладные строчить, на имя директора?!

— А я бы написала директору, если бы точно знала, что я права, — говорит Ксюша, — Это справедливо!

— Тыы?! — зло протянула Лиза, — тебя Ленка обдирает, как лохушку в казино, а ты ещё о справедливости заикаешься?! Рита, ты знаешь, что Ленка на эту дуру чужой косяк повесила, в ползарплаты?

— Знаю.

— И явно не от Леночки! Ну?! И эта девица мне, — мне! — говорит о справедливости! Поэтому ты там работаешь — ты не скандальная, да?! Тебя можно стричь, как овцу, а ты молчишь, только за спиной жалуешься! А эта лживая баба, — кивает она на Лену, — мне втирает: доказывай свою невиновность! А Ксюше ты не предлагала невиновность доказать?!

— Лиза! Речь вообще не об этом! — попыталась Ксения утихомирить подругу, — это неважно!

— Неважно?! Это — для тебя не важно?! Поэтому ты всем об этом растрепала?! И мне, и Рите — потому что — не важно?

— Я просто поделилась своими мыслями, потому что доверяла вам! Я не сказала же, что Лена — плохая, я, вообще, не про неё говорила, а про себя! Я делилась своими переживаниями! — Ксюша заплакала. Лена, сидевшая рядом, обняла её за плечи и притянула к себе.

— Так и переживала бы ей в жилетку, что уж тут! — Лиза резко встала из-за стола, — обворовывайте друг друга, облизывайте друг друга, лицемерки, и идите к чёрту, вообще! Я и сама разберусь!

— Лен, прости, — всхлипывает Ксюша, — я не хотела на тебя жаловаться, я не так говорила...

— Как ни говори, а это — факт, — откликнулась Рита, провожая взглядом уходящую, порывистую, фигурку Лизы.

— Факт, — согласилась Лена, — и факт отвратительный, я согласна, да. Я хочу восполнить Ксюшины потери небольшими премиями, хотя бы частично. Да она и сама себе компенсирует... Если не уволится. Да, Ксюнь? Ты уже опытная, считаешься сама, плюсы будешь прикарманивать... — Лена взглянула на Риту, — я не оправдываю себя, я реально подло поступила, потому что надеялась, что Ксюшка ничего не поймёт, а я ей потом премию дам, или на какие-то ошибки, мухляжи — глаза закрою... Но она узнала. И теперь это ещё некрасивее выглядит, но я прошу прощения, и постараюсь всё вернуть, как и планировала.

— Я не сержусь, — успокаивается Ксюша, продолжая обнимать подругу, — а ты на меня сердишься?

— Нет, конечно!

— А ты правда хотела мне премию  дать?

— Я и сейчас хочу.

— За то, что недоздачу с меня списала, или я работаю хорошо?

— Конечно, хорошо работаешь! Работала бы плохо, я бы всю зарплату у тебя списала, и не моргнула бы! — девочки осторожно смеются, — ты очень хорошо работаешь, и от этого мне ещё стыднее. Я, знаешь, как себя ругаю? Ни у одной Лизы фантазии не хватит так ругать... Прости.

— Ладно. Мир?

— Мир. Рит, а ты чего молчишь?

— А что я могу сказать? Это ваши дела, они меня не касаются, хоть я и возмутилась сначала... Но потом поняла, что это Ксюше решать — что тут хорошо, а что плохо. А моя задача, как подруги, поддержать её в любом решении. И если она сейчас захочет плюнуть тебе в глаз, я не позволю тебе её обидеть. Но, уж если она тебе на грудь бросается, значит я рада за вашу крепкую дружбу.

— Риточка, ты —настоящий друг! Отзывчивая, сильная... Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что не убежала, как Лизка, и за больницу, и за поддержку...

— Ой, Ксюнь, перестань... Всё нормально... С Лизой, конечно, как-то нехорошо получилось. И я не поняла причину её бешенства.

— Ты тоже не поняла? — обрадовалась Ксюша, — значит, она сама виновата.

Лена презрительно скривилась:

— Лиза любит приплетать всё в одну кучу — пчёлы, мёд, гавно и мухи... Взбалмошная девица.

— Может, что-то у неё случилось, вот она и нервная?

— Рит, разобраться в её голове не удастся никому и никогда, даже не потей.

— Если бы случилось, она бы рассказала сразу, а она опять про несчастную Ирину начала, значит, всё, как обычно.

— Расскажи, лучше, по свой клуб. Ксюша говорила, ты там преподаёшь уже? — Лена смеётся, — не скалолазание, нет?

— Нет, бисероплетение. Игрушки из бисера.

— Бесплатно, прикинь?! — толкает Ксюша Лену в бок.

— Серьёзно? Ну, ты и альтруистка... А бисер тоже на свои деньги покупаешь?

— И да, и нет. Я свой весь принесла, сколько нашла, но этого, конечно, не много. Занятия бесплатные, если люди приносят свой материал, но если пришёл ребёнок, которому не дали дома денег, может, нет, может, забыли — не прогонишь ведь?

— Нет, конечно. А много людей ходит?

— У меня две группы по шесть человек. Из них всех — четверо взрослых. Сама я ещё иногда на полимерную глину хожу, нас там тоже шестеро — я, две девочки, и три мальчика... А, ну, и Денис ещё. Он на всех занятиях с нами.

— Что за Денис?

— Парень, лет двадцати пяти, с синдромом Дауна.

— А мальчики симпатичные?

— Ксюш, им по десять лет!

Девчонки хохочут. Образ обиженной Лизы меркнет в их весёлых разговорах. Подруги открывают вино, пробуют салаты...

— Как же твой туризм?

— Пока отменяется. У них главная туристка ушла в поход со старшими учениками. Я пришла во время их сборов, и мне передали, что придётся подождать. Вернутся они ещё не скоро.

— Они не работают, её старшие ученики?

— Нет, они на пенсии. Решили протрястись перед садово-огородным сезоном. Собрали лыжи, рюкзаки, и укатили.

— Прикольные пенсионеры!

— Точно! А я с дивана встаю, и сажусь сразу: резко встала — искорки в глазах...

— Да-да, и спина болит, и коленки хрустят!

За разговорами девушки приговаривают вино с салатами, шутят и смеются, фотографируются для соцсетей, обсуждают планы на будущее.

— Мне препод звонил — надо походить на лекции. Там тема сложная, а по ней практическая работа будет, — вздыхает Лена.

— Какая? — пугаются девочки, — а нам почему не звонили?

— Так это по специализации — не общий курс. Только не понимаю, как я буду всё успевать? Я уже отказывалась от подработок, пока брат болел, тут снова взяла пару квартир... Так обидно, я столько денег потеряла... Опять дядюшка звонит, ему надо инвалидность оформлять... Когда опять? Ума не приложу...

— Да плюнь ты на своего дядюшку! — возмущается Ксюша, — ему надо, пусть он и идёт!

— Не могу я плюнуть: за мной вся родня пристально следит. Его родители, мои... Все ждут отчёта — сводила ли в поликлинику, что сказали, что назначили... Потом ему, бывает, перезванивают, уточняют... Надо идти.

— Это же долго всё...

— Знаю. А самое паршивое, что он в любой момент может забухать, пропустить какое-нибудь обследование, и пока его снова запишут, выйдет срок анализов, или ещё чего-нибудь... И всё заново начинай.

— Я бы его убила, — вздыхает Рита.

— Я бы и рада, но ипотека пропадёт, если меня посадят.

— Жесть. Зато, оформишь ему пенсию, и пусть уже не вяжется с уходом.

— Да, и за хату будет сам платить.

— А сейчас не платит?!

— Нет, ему нечем. Я плачу. Типа, моя же хата.

— Нет, Лен, это просто кошмар какой-то!

— Да я уже смирилась, кажется. Раньше ревела от несправедливости, а сейчас уже по фигу. Хата-то, реально, моя. Только б он её не сжёг, по пьяному делу.

— И зачем тебе ипотека?

— Как зачем? А если этот упырь двести лет проживёт?

Тут сигналит уведомление на Ленином телефоне.

— О, Лизка оставила комментарий!

— Что пишет?

— Пишет: жду свои деньги на счёт.

— Супер! И её — с праздником!

— Я переведу ей.

— Лен, у тебя и так с деньгами туго.

— А у тебя — нет?

— А у меня вообще вычли...

— Так что, я переведу ей.

— Вот ушлая она!

— Нет, Ксюш, она же скидывалась, это её деньги, а она за них только сфоткалась. Дороговато будет.

Снова смеются. Вечер прошёл чудесно. После кафе тихонько гуляли, болтая обо всём на свете, и тут Риту осенило:

— Лен, ты же в универ пойдёшь?

— Да.

— А можешь там спросить ребят, так, мало ли — может, есть у кого лишний бисер? А то я свои школьные запасы исчерпала, а у кого-то просто так лежит.

— У меня.

— Что?

— Бисер лежит. Ты сказала, и я вспомнила. Папа целую коробку обувную куда-то дел. Я спрошу у него.

— Ладно.

— И студентов спрошу. Объявление повешу, с твоим номером.

— Круто! Договорились!

~~~

— Пришла, гулёна? — бабушка укоризненно вздыхает, — хоть бы раз созналась, с кем гуляешь.

Рита слышит тон и чувствует тревогу: что сделано не так? Предупредила ли? Да, за чаем сказала, что уйдёт. Не поздно ли пришла? Девушка взглядывает на часы — нет, нормально. Бросает беглый взгляд в зеркало — вроде, всё хорошо.

— Чего молчишь? — бабушка интерпретирует паузу по-своему, — не хочешь, не говори.

— Ну, во-первых, привет, бабуш. А во-вторых, я с Ксюшей и Леной ходила в кафе. Я же предупредила, что пойду гулять с подругами.

— И весь вечер вы сидели в кафе? Так долго?

— Сначала сидели, потом гуляли.

— С ними же?

— Да.

— А тот парень... Из газеты... Не поздравил с праздником?

— Нет. Может, он сообщение отправил, я ещё не смотрела.


— Тебе это совсем не важно?

— А что такого? Если и поздравил, то только из вежливости, в основном.

— Почему вы расстались? Ты нашла другого?

— Мы и не встречались! И никого я не нашла!

— А пора бы! Не встречались они... Что ж ты такая скрытная?

— Да не скрываю я ничего, бабуш! Это ты всё выдумываешь!

— А как не выдумывать? Тебя целыми днями нет. С кем ты, где ты — мы же ничего не знаем.

— Бабушка, я работаю. По выходным я бываю в универе, решаю вопросы по учёбе... Ещё хожу в клуб по месту жительства, провожу мастер-классы по плетению игрушек из бисера... Позже, там будет набор в туристический кружок, я буду ходить на занятия...

— Зачем это?

— Как — зачем? Интересно. Вы же мне нож туристический подарили...

— И ты из-за ножа пошла? — женщина уставилась на внучку долгим недоверчивым взглядом, — а кто ведёт эти занятия?

— Женщина какая-то, пенсионерка. Я забыла, как её зовут.

— Женщина... Забыла... Какие походы могут быть у пенсионерки? От сберкассы до собеса?

— Ба, ну она не такая пенсионерка. Она активная. С юности в походы ходит, группы водит, с какой-то турбазой сотрудничает... Я с ней ещё не знакома, но, по слухам, она чрезмерно бодра.

— Чушь какая-то, — бормочет бабушка, уходя в комнату, — какой-то бисер, бабульки с походами... Ерунда. Не встречались они, а звонит и пишет... Нож виноват стал...

Рита тяжело вздыхает. И как ей объяснить, что скрывать совсем нечего?! Вечно она, со своими фантазиями.

С утра Рита убежала в клуб к открытию — Софья Ивановна попросила помочь снять украшения со стен, и прибраться после вчерашнего чаепития. Потом ушла на работу. В обед увидела пропущенный вызов от Лены, перезвонила.

— Ты дома, Рит? Я сейчас, вот, мимо проезжаю, хотела бисер тебе занести.

— Я на работе. Но, Лен, там у меня старики дома, можешь им отдать.

— Ладно. Давай, до связи. Объявление я, если что, повесила, так что, будут звонить — не удивляйся.

— Хорошо, спасибо, Лен.

Бабушка ответила в домофон так быстро, словно стояла рядом.

— Заходи, Леночка, заходи.

— Да, я на секунду. Мне только коробку оставить.

— Нет-нет, заходи. У меня пирог с вишней остывает, чайник только вскипел...

Лена, которая нормально ест только по праздникам, почувствовала щемящую боль в желудке — соблазн был слишком велик.

— Хорошо, я согласна на чашку чая. Устоять перед ароматом Ваших пирогов невозможно, Рита всегда мне их нахваливает.

— Правда?!

— Конечно. Она всегда отзывается о Вас очень хорошо.

— Я рада это слышать, — бабушка была растрогана признанием гостьи, хоть и не до конца верила ему, — очень рада... Садись за стол, Леночка. Ты будешь мыть руки? Я знаю, что нынче у молодёжи не слишком принято мыть руки...

— Буду, буду... Конечно, как без этого.

Женщина постелила салфетки, накрыла на стол, выставив сервизные чашки и блюдца... Если бы Рита видела эти тщательные приготовления, ей было бы неловко перед подругой, за бабушкины странности, но Лена не обратила на манерность хозяйки совершенно никакого внимания — салфетка на столе, скатерти, наборы и сервизы — привычная атрибутика стариков, как стол-книжка, сложенный в коридоре, на блестящей поверхности которого стоят пара фотографий, лежат ключи, и явственно видна каждая пылинка.

— Устраивайся, Леночка... Ешь, пока горячее — так вкуснее. Хочешь, сметанкой полью? Рита, когда была маленькой, все пироги сметаной поливала... Мы, иногда, до сих пор, так делаем.. Вкусно. Как твои дела, расскажи? Рита нам ничего не рассказывает, всё где-то бегает, куда-то торопится...

— Да у меня всё, как всегда. Ничего не меняется. А Рита — она такая и есть. Она и нам не особо рассказывает... Всегда чем-то занята — деловая девушка.

— Но как же так можно?! Вот ты знаешь, куда она ходит?

— На работу, на учёбу, в клуб по месту жительства... С друзьями встречается — они на каток ходят, на концерты...

— С кем?

— Ну, откуда ж я знаю? С однокурсниками...

— Она же на заочное перевелась.

— А связи-то остались. Кроме того, она любит знакомиться с людьми. Я, вот, не слишком, знаете... Мне "старый друг лучше новых двух", а она — современнее, в этом плане. Экстравертная.

— Какая?

— Общительная.

— Ну, да, бог с ней. Расскажи о себе. Ты же ипотеку платишь?

— Да. ПлачУ и плАчу, а она всё никак не заканчивается, — Лена смеётся, — да у меня всё хорошо. Главное, что все живы-здоровы, правда?

— Правда-то, правда, но, милая девочка, тебе ведь так тяжело приходится!

— А что делать? Из всей семьи только я трудоспособная осталась: родители уже не молоды, у них проблем со здоровьем всё больше, с каждым годом, брат и вовсе инвалид.

— Но родители же работают?

— Работают. Им до пенсии ещё пахать и пахать. Но они и платят за большую квартиру, а там только отопление — сумасшедшие деньги. Плюс лекарства, которых всё больше нужно. Мама — гипертоник, папа — сердечник. И ещё они своим родителям помогают, в деревню столько денег уходит — ужас просто. Там старики у нас уже немощные, сами дров не заготовят, приходится покупать. Где-то рабочих нанимают, помощников — и колоть, и ремонт сделать, и копать,  и дымоход чистить... Всё — деньги! Не бросишь ведь их.

— А в город забрать?

— Куда? К себе, в трёшку? Старики не захотят ютиться, как в коммуналке. Дешевле им купить две машины дров и нанять трёх алкашей, крышу перекрыть, чем покупать здесь квартиру.

— А поселить их к дяде?

— Вы что?! Он же им не родня. Он — сын папиных родителей, которые в городе живут. Но они тоже сад держат, тоже денег туда уходит...

— Вот и забрали бы его к себе, сыночка-то родного, а в его квартиру поселили бы тех стариков. Они и за коммуналку бы платили, и квартиру бы в порядке держали... Он ведь не работает, дядя-то?

— Нет, не работает. И нельзя его пускать к нормальным людям, он же пьёт, зараза — всё пропьёт. Я за ним доглядываю.

— Господи, ещё и этот, на твою голову!

— А куда его девать?

— Надо тебе, Леночка, замуж выходить, и свою семью строить. А эти — пусть сами друг с другом разбираются.

Лена раздражённо прикрывает глаза и качает головой:

— Ни дня, обычно, не проходит, чтобы они мне не звонили, и не просили бы о чём-то... Как они без меня?

— Всё равно ты не сможешь их всю жизнь дохаживать, ожидая свободы.

— На что Вы намекаете?

— Жизнь непредсказуемо длинна, Лена. Годы идут, и это — твои годы, твои бесценные годы. Нельзя посвящать молодость старикам, которые, в любом случае, уйдут.

— Это жестоко.

— Я много прожила. И у меня так случилось, что за мной ухаживать некому. Я похоронила сына, и вырастила его дочь, и если я замечу, что она посвящает свою жизнь уходу за нами, в ущерб себе — я соберу вещи и уеду, и адреса ей не скажу. Нельзя допускать такое.

— Это Вы сейчас так говорите, а занеможете, и как тогда?

— По мере сил, а как ещё? Ты можешь помогать родне, если у тебя есть время. Много времени. Или денег. И они должны принимать то, что ты можешь дать, если, конечно, нуждаются. Они не на базаре — рыться и выбирать, "дарёному коню", знаешь... А если ты последнее отдаёшь — это неправильно. Если ты из жил рвёшься, из последних сил выбиваешься — это издевательство, а не благотворительность.

— А как же — семейные узы?

— Они не должны стать удавкой на молодой шее. Старики могут посвятить свою старость, кому захотят. Могут распоряжаться своими силами, как посчитают нужным, их силы — всегда последние. Они свою молодость уже прожили, и заслужили право решать. А молодые обязаны думать о себе, иначе это — предательство рода. Вас родили, чтобы вы жили, понимаешь? Молодые должны жить, совершать подвиги, стремиться к уважению, достигать новых вершин, отдавать себя своим детям... Паровоз жизни идёт вперёд, и вперёд его ведут дети — мы всё посвящаем им. Если ты всю себя отдашь последнему, стариковскому вагону, твой паровоз не уедет никуда.

— Хорошо, а традиции? Уважение к старшим?

— Я не оспариваю традиций, уважения, и уж тем более, тёплых родственных связей. Но приоритеты, Лена! Сначала ты заботишься о себе, как о потенциальном источнике потомства: здоровье, развитие, образование, благосостояние — всё для своего собственного благополучия. Потом о потомстве. Потом о партнёре, с которым вы создали это потомство, и его приоритеты должны быть такими же, тогда вы сможете держать в голове общую цель, и заботиться друг о друге, как само собой разумеющееся. А уж потом ты раздаёшь остатки всем, кому пожелаешь, из тех, кто нуждается. И чем лучше ты сама живёшь, чем выше твоё благосостояние, тем больше ты можешь дать — родственникам, старикам, сиротам, животным... Кому угодно. Уважать старость — не значит, бежать на каждый чих. Уважать — значит принимать их право быть собой. Поддержи в выборе, дай совет, не укоряй лишний раз, выслушай, если просят, поздравь с праздником — и успокойся! Ты же тоже хочешь уважения, а не гиперопеки, правда? И детей, с партнёром, тоже нужно уважать, чтобы не закормить до тошноты своей заботой. Всем нужна самостоятельность, и признать за человеком право на самостоятельность — это тоже уважение.

— Может, Вы и правы. Я, пока, не осознаю всей мудрости Ваших умозаключений. Наверно, мне для этого нужно ещё поумнеть.

— Поумнеешь, Леночка. Опыт всех делает умнее... И замуж тебе надо.

— И замуж, да.

— Есть жених-то?

— Нет, пока, нет.

— А что так?

— А с кем женихаться-то, если кругом одни темщики и закладчики?

— Кто?

— Ну, эти... Парни современные. Одни всё какие-то "темы мутят" — то криптовалютой торгуют, то играют на ставках или биржах, то машины перегоняют... А закладчики распространяют всякое... Вещества. Они все не хотят "работать на дядю" и мечтают "поднять миллион" на ровном месте. Совершенно несерьёзные люди, жаждущие халявы. Они не умеют ничего, ни в бытовом плане, ни в производственном, ни в карьерном... Бесперспективные. С ними можно поболтать, погулять, потусить... Но семью с такими не создашь.

— Да, хуже нет ненадёжного мужика... Но они же все молодые ещё... Остепенятся, поди?

— Может быть. Кого не посадят.

— Посадят?! За что?

— За вещества и темы. Темы ещё бывают законными, хоть и лохотрон, чаще всего, а вещества — это точно нелегально.

— Это ты про закладчиков этих? А что за вещества? Я, просто, не очень понимаю.

— Всякие таблетки, порошки... Для наркоманов.

— Боже мой! Это как же?!

— Просто. Покупают у дилера, и малыми порциями подкладывают во всякие условные места — закладки делают. Прячут в чай, в батарею, на улице... А потом покупатель приходит, по наводке, и забирает.

— Но это же маргиналы какие-то могут такими вещами заниматься!

— Нет, что Вы, у маргиналов на такое денег нет. Надо же сначала купить, потом распродать кому-то, у кого тоже деньги есть. Это делают популярные, совсем не бедные, юноши и девушки, у которых большой круг общения, и никто на них не подумает. Например, прошлый капитан баскетбольной команды, который был до Влада Столпина, теперь за решёткой, как раз по этому делу. Он хорошо учился, часто давал конспекты разным студентам, а в конспектах были закладки. Никто бы и не догадался, но кто-то заложил студента-покупателя сразу в Следственный Комитет, а уж те его раскрутили — где взял, через чьи руки... Тогда, вроде, четверых студентов посадили.

— Господи, даже у нас! В нашем университете!

— А чем наш от других отличается?

— Да я и не думала даже, что подобный ужас может твориться так близко!

— Новости не смотрите, что ли? Репортаж был про них, и в газете писали... Вот пройдёт ещё лет пять, и, может, отсеются дебилы... Кого и не посадят, так иначе покажут своё истинное лицо... К тридцати годам можно будет и найти кого-то, кто явно стремится добиться чего-нибудь в жизни, а не дурака валяет. Может, тогда я и найду себе жениха.

— Ох, как вам нынче непросто, в современном мире. У нас как-то не так было, честнее, что ли... И подлеца было видно сразу, и хорошего человека.

— Но были же и мошенники, и аферисты, и взяточники...

— Были, но я про них только слышала.

— Это, наверно, лично Вам везло.

— Может быть, и так. Может, я такая дурочка была, наивная, что и видела — не поняла. Может, и у нас что-то было, прямо перед носом... Даже не знаю, теперь.

— Не нужно об этом думать. Вам теперь одно важно: никому не говорить пин-код от карты, и не беседовать с незнакомцами по телефону. Больше Вам нигде обман не грозит.

— Спасибо, Леночка, успокоила... А я такая мнительная стала, с возрастом. Иногда думаю, что выживаю из ума.

— Нет, не думайте такого. Вы очень бодрая и умная женщина, и вкуснейшие пироги печёте. Завидую Рите!

— Спасибо. Я очень признательна за такие слова.

~~~

Лена ещё пару раз возвращалась мыслями к разговору с Ритиной бабушкой: может она и права, конечно... С высоты прожитых ею лет, многое, наверно, видится иначе. Если бы Ленкина родня могла быть самостоятельной, как эта бабулька... Мать всегда просила помощи, сколько Лена себя помнит. Когда родился Миша, девочке было 4, и она помогала купать брата, кормить, качать, развлекать... А мама всегда вздыхала о тяжести жизни, о нехватке денег, о невнимательности мужа. Всё время сокрушалась, что ничего не успевала бы без помощи дочери. Даже плакала иногда, говоря, что нельзя Лене быть такой взрослой — дети должны быть детьми, но продолжала просить и требовать. И даже ругалась, если Лена забывала что-то сделать. И наказывала, если на неё кто-то жаловался: соседи, брат или учителя. С тех пор, прошло много времени, но ничего не изменилось. Мама по-прежнему просит и требует, даже в тех случаях, где могла бы справиться сама. И Лена говорила, что пора бы быть интциативнее, в её-то годы, самостоятельнее, но всё заканчивалось скандалом, давлением, слезами, и проблем у Лены, в итоге, только прибавлялось. А бабушки и дедушки совсем немощные. Они могли бы просить о помощи своих детей, но дети же работают, у них семьи есть, а Ленка уже взрослая, и лежит кверху пузом, наслаждаясь жизнью — пусть сделает доброе дело, поможет родственникам.

Миша тоже, когда ему надо, может полгорода пешком прошагать, но ему не надо. Вот останется он один... А вот все бы они остались одни!... Вот, умри Ленка, и что? Лягут на диван и мумифицируются? Нет ведь! Забегают, как миленькие! Всё будут сами успевать! Так почему же они сейчас-то даже не пытаются?! Неужели сами не видят, что Ленке тяжело?! Почему не стараются помочь хоть чем-нибудь, ведь она для них старается всё время!... Им наплевать... Не умирать же теперь, в самом деле... Иногда безумно хочется разругаться со всеми, да так, чтобы ни одна скотина больше не звонила! Но стыдно. Как потом с этим жить? А если что-то случится — кто поможет? Лена останется совсем одна. Нельзя прожить без своей семьи, в родную кровь не плюют.

Впрочем, особо задумываться ей было некогда — она водила дядю Олега по врачам, брала подработки — мыла квартиры в любой нечаянно свободный момент, готовилась к учёбе, работала в баре. Когда никто не болел, и не требовал особого внимания, Лена даже выбирала вечерок для отдыха — принимала ванну, смотрела какой-нибудь фильм, и спать ложилась не сильно позже полуночи — рай. Почаще бы так. Последний свой выходной она вспоминала с грустной ностальгией — он был где-то перед новым годом...

А вот Ритина бабушка, наоборот, не выпускала разговор с Леной из головы. Сначала она подробно пересказала его мужу, потом начала обращать внимание на колонку местных криминальных новостей в газете, чего раньше никогда не делала. Ударилась в воспоминания, делясь подозрениями с дедом:

— А помнишь, Тамарка две квартиры в кооперативе выстроила? На какой божьей милости ей это удалось?... К ней тогда всякий контингент захаживал... И всё по ночам.

— Думаешь, она проституткой была?

— Да нет... Ты её помнишь? Она бы этим много не заработала... Может, самогон продавала? Или ещё чего?

— Чего?

— Ну, мало ли.

— Милая, не выдумывай. Тем более, столько лет прошло.

— Да я так, просто... Не обращай внимания.

А потом опять:

— А вот, садик у нас во дворе был, помнишь? Когда мы на проспекте жили... Они же оттуда коробки выносили каждую неделю... Для отходов — больно аккуратные коробки были... Что же они выносили, а?

— Детей.

— Да ты рехнулся, дед, так шутить?!

— А ты рехнулась — вспоминать такую ерунду?!

А между тем, жизнь шла своим чередом.

Лиза позвонила Ксюше, как ни в чём не бывало, но про Ирину больше не рассказывала. Даже спросила, как у Ксюши дела — та опешила, от неожиданности. Однако, без многословных жалоб на работу, оказывается, говорить подругам не о чём, и беседа завершилась через две минуты. Больше Лиза не названивала, а Ксения не слишком скучала по этим звонкам. Она познакомилась с одним из постоянных посетителей, Петром, и витала в облаках. Парень раз, а то и два, в неделю, водил девушку гулять по парку, иногда они заходили куда-нибудь выпить кофе, а однажды, когда погода была совсем плохой, сходили в кино.

Ксюша мечтала познакомить возлюбленного со своими подругами, но на это никак не находилось времени. Разве что, Лиза бросила бы всё, и пришла бы из любопытства, но её внимания Ксюша побаивалась: вдруг начнёт высмеивать парня, скажет, что Ксюше только на лохов везёт... Такое уже было.

Однажды Лиза, познакомившись с очередным Ксюшиным парнем, неделю подтрунивала над подругой, что та "клюнула на хлюпика", что его внешность может вызвать лишь одно чувство — материнское, что это, по ходу "мальчик, воспитанный иконами", и детей с таким не надо — сам ещё малыш. А парень действительно был чрезвычайно вежливым, тихим и скромным, стеснялся большого количества людей, массовых праздников, крутых клубов и ресторанов — водил девушку в дорогие, но скромные кафейни, тихие маленькие бары, и Лизины шутки попадали в цель. Ксюша начала стыдится своего скромнягу-симпатягу, и вскоре с ним разошлась. А через год увидела в газете фотографии и интервью, из которого узнала, что парнишка — сын столичного магната, приехал учиться в этот город, где его никто не знает, чтобы пожить спокойно, без папарацци. За год он понял, что образование здесь слабовато, и теперь уезжает в Европу. Зато, он нашёл здесь свою любовь — отличницу и умницу — и забирает её с собой. Ксюха чуть не умерла от зависти. Фото его пассии отсутствовало, но девушка была уверена — на месте счастливицы была бы она, если бы не послала парня столь опрометчиво. Теперь ей не хотелось посвящать Лизу в свои отношения, пока она не заручится поддержкой остальных подруг.

К работе она относилась ответственно. Сделала для себя открытие, что, оказывается, умеет считать. Лена больше не досаждала бесконечными проверками — девочки и сами хорошо проверяли друг друга, не тая обид. Однажды, Оля оставила здоровенный плюс, не записав в приход сигареты. Ксюша позвонила ей, сказала, и в итоге, прикурили обе, а Ксюшин авторитет в коллективе вырос.

Здесь, в баре, Ксюша, наконец-то, почувствовала себя уверенной, умной, честной, сильной... Работа стала для неё чем-то большим, чем просто источник дохода — она давала ей поддержку и значимость в обществе. Может быть, именно поэтому, Ксюша перестала цепляться за Лизин образ, за её мнением, страх перед которым она ещё испытывала, но уже больше по привычке. Она перестала наращивать длинные ногти и объёмные ресницы, ограничиваясь классикой, и ей самой так больше нравилось. Ленка реально выписала ей премию, а посетители бара часто советовали ей бросить учёбу и строить карьеру в торговле.

Однажды Ксюша спросила у матери:

— Может, мне оставить универ в покое? Я работаю, зарабатываю... Буду, как Лена, стараться, стану админом...

Мать долго смотрела на девушку, хотела что-то сказать, передумала, а потом улыбнулась:

— Ксюш, ты можешь принять любое решение, ты же знаешь. Мы любим тебя, будь ты курьером или владычицей морскою, но давай рассуждать логически. Ты говоришь "как Лена". А ты хорошо знаешь эту девушку? Её образ жизни? Ты уверена, что сможешь, как она? Может, тебе не хватит какой-то смелости, или подлючести, или удачливости?... Кроме того, она — администратор маленького барчика, верно? И не оформлена. И платит ипотеку. Я всё верно помню, мы про эту Лену говорим?

— Да, — Ксюша внимательно слушала.

— А случись что — налоговая проверка, например — что с ней будет?

— Возьмёт кредитные каникулы.

— Чтобы банк их одобрил, надо предоставить справку о потере работы — о сокращении, например. Или об изменении зарплаты: что ты работала на таком окладе, а теперь переведена, например, на такой оклад — ниже... Ваш работодатель даст ей такую справку?

— Нет, наверно. Мы же не оформлены.

— Значит, и кредитные каникулы ей не дадут — оснований нет... А как ты думаешь, он возьмёт её администратором в свой новый бар?

— Не знаю. Он давно её знает, доверяет ей. И она опытная.

— Опытная — когда у неё в подчинении десять человек, и она работает с ограниченным потоком, не пренебрегая ответственностью. А когда придётся управлять сотней людей, где нужно будет ежедневно разрешать конфликтные ситуации, держать эмоции при себе, контактировать сразу с десятком человек, одновременно, удерживать в голове по несколько задач?... Я, например, не могу уверенно заявить, что её сегодняшняя должность — большое достижение, или начало хорошей карьеры. Не факт. А если она останется без работы, что она скажет на собеседовании? Работала, всё знаю? А чем докажет? Никто не возьмёт её на хорошую должность, какую бы она не несла сейчас ответственность — ей придётся снова начинать с прилавка. Так что, "как Лена" — это, солнышко, не очень хорошо, хоть и кажется крутым. А диплом — есть диплом: он сам по себе имеет вес, и доказывает, что ты чему-то училась, что-то знаешь... Конечно, есть ребята, которые бросают учёбу, пробуют что-то другое, а потом возвращаются, но тебе, боюсь, не хватит упорства, чтобы вернуться. Бросишь ты — бросишь насовсем, а не жалко? Две трети пути пройдено. Бар не даст тебе тех социальных гарантий, которые даёт диплом. Хотя, ни то, ни другое — не гарант твоего счастья. Так что, смотри сама, в любом случае, у тебя всё получится, и всё будет хорошо.

— Спасибо, мам. Я, пожалуй, оставлю пока, всё, как есть. И посмотрю ещё, как у Лены всё сложится.

— Мудрое решение. Молодец.

~~~

Рите звонили всё чаще: объявление Лены и сарафанное радио давали свои плоды. Кто-то даже скопировал это объявление, и повесил в общежитии. На вахте согласились хранить бисер у себя, все, кроме одной вахтёрши, если Рита будет забирать его не реже раза в неделю, но не каждую неделю на вахте что-то было, пришлось регулярно звонить, спрашивать. Недовольная вахтёрша была крайне раздражена подобными звонками и визитами, и раздражения не скрывала, но именно в её смены приходилось быть особо бдительной, чтобы старая карга не выбросила сокровища, принесённые добрыми людьми. Приносили, как правило, немного, но регулярно, и, в основном, одни и те же неравнодушные студенты. Передав свои запасы бисера, ниток, крючков и спиц, они кинули клич среди своих знакомых и друзей, а те, в свою очередь, среди своих... Из-за склок с вахтёршей, студенты всё чаще приходили к Рите домой, или назначали встречи где-то в городе.

Слухи о бесплатных уроках, которое проводит Марго для сирот и даунов, растрогали многие сердца. Было даже такое, что ребята специально покупали наборы для творчества, канитель, фоамирант, леску и фурнитуру, чтобы передать в клуб по месту жительства. Рита всегда удивлялась — у них же есть свои подобные клубы, ближе и доступнее — почему туда не несут? Но студенты ничего не знали об этих клубах, и не стремились узнать, а Рита — активистка, знакомая многим, и мотивирует помочь.

Бабушка сначала радовалась частым визитам гостей, но скоро заметила, что гости, чаще всего, не задерживаются, а приходят, что-то отдают, иногда что-то забирают, и уходят. А иногда Рита уходит из дома по звонку, что-то выносит, и возвращается почти сразу.

— Чего им всем надо? — подозрительно спрашивает бабушка про очередных визитёров.

— Обмениваемся предметами творчества. Мне приносят всякое, для занятий в клубе, и некоторые люди звонят и предлагают обмен.

— Что на что меняют?

— По-разному. Мне тут принесли картины — вышивка по номерам, а в клубе у нас такое не очень любят, и я обменяла эти картины на набор цветного бисера. Тридцать шесть цветов — достойный обмен, бабуш.

— А сами они не могут картины себе купить?

— Могут, но они же денег стоят. А тут девочке подарили набор бисера на восьмое марта, а ей не надо. Вот она и поменялась.

— А эти две щепки — худые, маленькие — приходили сейчас, им чего надо было?

— Принесли полимерную глину для клуба.

— А в клуб они её принести не могли?

— Очевидно, нет. Никто не рвётся помогать всяким клубам, бабуль, им просто нравится моя активность, они меня знают, вот мне и несут... Это даже в социальной психологии есть: медийные личности, привлекая внимание публики, собирают огромные фонды — не потому, что эти фонды посвящаются насущным проблемам, а потому, что они — известные, популярные люди, и им доверяют.

— А ты, значит, популярная личность?

— А не видно?

— Чем же ты популярна? Ты не певица, не писатель...

— Я не популярна во всём мире, бабушка, но в универе меня каждая собака знает. И только с хорошей стороны.

Рита и не думала, как много может значить, для подозрительной бабушки, это признание. Во встревоженной голове пожилой родственницы, в этот момент, сложился паззл, в который она не хотела верить. С этого дня бабушка искала опровержения своим догадкам, но чем больше искала, тем больше зацикливалась на своей безумной идее. И уже неважно, находились ли аргументы "за" или "против", идея всё равно жила и крепла, в её, воспалённом мнительностью, сознании. Дед ругался на подозрения супруги, а та не хотела с ним ссориться, и скоро стала держать свои мысли при себе, но от этого они не стали досаждать ей меньше, скорее наоборот. Дедушка уже жалел о своей резкости, и тоже, невольно, обращал внимание на визитёров, которые являлись в отсутствие внучки. Некоторые, и правда, выглядели подозрительно, и он даже вскрывал пакеты и коробки, которые они принесли, проверял содержимое — глина, бисер, ленты, пуговицы... "Ничего особенного," — убеждался он, и укоризненно глядел на жену, а она, упрямо поджав губы, отворачивалась к окну.

Лиза нашла новые свободные уши: к ним устроилась новая девочка, на выкладку товара. Тихая, молчаливая Лидочка, работающая в том же скользящем графике, что и Лиза.

Никто о ней ничего не знал. Говорили всякое: что она никуда не смогла поступить после школы; что родила в шестнадцать, и теперь содержит ребёнка; что она — сирота, живущая со строгими опекунами; что она живёт с отцом-алкоголиком, а мать, нарожавшая восьмерых детей, требует от Лиды послушания и денег... Слухи противоречили друг другу, и каждый мог выбрать историю по нраву. Лиза, с упоением, пересказывала Лидочке их все, а та слушала и улыбалась. Кто же она на самом деле, и чем живёт, не знала даже Лиза, которой было, в общем-то, всё равно — она и не спрашивала.

Лидочка молчала и работала. Её хвалили, иногда ругали, охотно обучали и делились лайфхаками. Она легко осваивала новые навыки, ответственно относилась к заполнению бумаг и таблиц, не трепалась по полчаса ни с кем, спокойно воспринимала любую критику, и очень скоро стала всеобщей любимицей, сохраняя, при этом, дружелюбный нейтралитет. Лиза вцепилась в неё, как клещ, а Лида отвечала молчаливой улыбкой, уходя при первой же возможности, легко обрывая разговор на полуслове. Лиза этого не замечала, а если и замечала, то игнорировала — слишком сильной была её потребность в таком кротком слушателе. Лидочка не перебивала, кивала головой, поддерживая собеседницу, и лишь изредка удивлённо расширяла глаза, или возмущённо изгибала бровь. Порой, коротко смеялась или ахала. Елизавета же трещала без умолку, в каждый подходящий момент — сидя с девушкой в смежной кассе, или выставляя товар в соседних отделах, или преследуя её в раздевалку. Она делилась своими бесконечными обидами на несправедливую Ирину, удивлялась, что коллектив, такой жестокий и насмешливый к Лизе, так легко и просто принял Лидочку, и что даже мерзкая Ирина к ней не цепляется, хотя все знают, что она ненавидит новеньких.

Наконец-то Лиза смогла высказать всё о пренебрежительной женщине, досаждающей ей с самого первого дня, своими дурацкими придирками. Не встречая сопротивления со стороны собеседницы, девушка распалялась, не стесняясь в выражениях, и впервые чувствовала себя лучше после подобных разговоров, о чём она сразу же сообщала своей новой подружке. Та тихо улыбалась в ответ. Через два месяца Лидочка стала старшим кассиром, вместо Ирины — своей матери, которая ушла в декретный отпуск. Событие столь неожиданное, что сначала весь коллектив оторопело притих, а потом начал припоминать, кто же распускал те или иные слухи о кроткой неразговорчивой девушке. Почему-то, все сошлись во мнении, что сплетни исходили исключительно от Лизы, что незамедлительно обсудили вслух, в "нечаянном" присутствии Лиды, которая попутно уже училась на заместителя руководителя, и была уже Лидией Григорьевной. Все ожидали незамедлительной реакции, но её не последовало. Тогда коллектив разделился на два лагеря: один принял молчание Лиды, как прощение Лизиной глупости, и признак незначительности произошедшего, а второй трактовал это молчание, как холодное объявление войны, и байкотировал "пустую болтушку".

Лиза не сразу заметила перемены, собирая информацию о случившемся по крупицам. Не удивительно, что она узнала о декрете Ирины в числе последних,  и уж тем более, никто ей долго не говорил, что Лида — её старшая дочь. Когда всё, наконец, прояснилось, Лиза осознала всю нелепость сложившейся ситуации. Сотрудники, байкотировавшие её, открыто выражали своё пренебрежение, но и остальные тоже не лучились доброжелательностью, откровенно посмеиваясь над незадачливой продавщицей. Теперь все ждали, что предпримет Лиза, а Лиза пребывала в растерянности. Ей бы подойти к Лидии Григорьевне, и просто извиниться — мол, наговорила лишнего, теперь неловко, а она, вместо этого, начала искать виновных в случившемся. Нет, она, конечно, понимала, что сама виновата, но кто-то же должен был быть виноватее её? Кто-то, кто довёл её до такого.

Лиза стала острее замечать насмешки и презрительные взгляды сотрудников, обратила внимание, что Лилия Григорьевна не всегда здоровается при встрече — брезгует, не иначе; что, если Лиза заходит в столовую, а там слышен, например, смех, то он резко обрывается, при её появлении, а потом все взрываются безудержным хохотом — явно над ней смеются. А если был слышен разговор, то он так же стихает, когда она заходит, а потом, после паузы, кто-то задаёт какой-нибудь нелепый вопрос, типа: "Так, сколько, ты говоришь, стоит этот фитнес-браслет?" А сотрудница отвечает: "Ой, я не помню, я же его покупала сто лет назад... Но он мне нравится: заряд долго держит, функций много. А что, ты тоже хочешь себе прикупить?" А та такая: "Нет, я такими штуками не пользуюсь" И зачем, спрашивается, она задалась вопросом о цене?! Явно же переводят тему из-за появления в дверях Лизы. Значит, её обсуждали. Девушка замечала всё больше колкостей, её обида росла, а направить негатив было некуда.

Наконец, Лиза, в очередной раз, перепутала отделы, и сотрудники шумно обсуждали масштаб её ошибки: два часа работы на отделе в пустую, а теперь ещё переставлять надо, и на другом отделе работа не выполнена, а в обед пойдёт директор с проверкой! Лидия Григорьевна подошла на шум, и спросила, что случилось. Выслушав старшего продавца, она кинула на Лизу равнодушный взгляд и пожала плечами:

— Есть у нас сотрудники, которым просто необходим дополнительный контроль. Кому-то придётся взять это на себя, — и, привычно улыбаясь, пошутила, — тяните жребий!

Продавцы засмеялись вместе с ней, глядя на Лизу, и Лиза почувствовала себя так ужасно, словно стоит у школьной доски перед всем классом, а у неё огромная сопля из носа выпала... Смех был добрым, коротким, и разрядил обстановку, но для той, над кем смеялись, он грохотал целую вечность товарным поездом. Она оказалась одна перед всеми, и виновата была в этом Лидочка. Это она выставила Лизу на посмешище, это она выслушивала всё, не сказав, что Ирина — её мать, это она не остановила её, не пресекла, подогревая её речи своей ухмылочкой, и дав повод всему коллективу теперь потешаться над нею... И тут Лиза поняла — они знали. Да они все всё знали!

Все знали, что Лидочка — дочь Ежовой от первого брака, вот и приняли её с распростёртыми объятиями! Все её охотно обучали, нахваливали, тянули и толкали по карьерной лестнице, чтобы выслужиться — знали, что она в руководители пойдёт! Все всё знали, а ей, Лизе, специально никто ничего не сказал... И сплетни ей рассказывали специально, чтобы потешаться над ней... И Лидка сама набилась к ней в подружки, чтобы выведать — кто, что, по них с матерью, говорит... Пристала ведь, как банный лист! А Лиза-то, дурочка наивная, понять не могла, чего эта Лидка за ней ходит, как тень, и глазищами зыркает?! Вот всё и стало понятно: Ирина всех настроила против Лизы, и дочурку подучила продолжать этот цирк!

Не выдержав потока мыслей, Лиза позвонила Ксюше.

Ксения, увлечённая работой и личной жизнью, давно забыла о размолвке с подругой и неудачном, слишком коротком разговоре с ней. Она с удовольствием выслушала все её жалобы и фантазии, поражаясь семейному коварству Ирины и Лидочки, но всё же снова напомнила подруге о возможности сменить работу. Лиза проигнорировала её замечание. Выговорившись, наконец, она снизошла до заинтересованности собеседницей, и спросила, какие у Ксюши есть новости. Новостей было немного. Девушка, всё же, решила сознаться, что встречается с парнем — девочки в баре убедили её, что Лизино мнение ничего не будет значить, если Ксюша сама не примет его всерьёз. И она решилась. Рассказала, что зовут красавчика Петей, они часто гуляют, ходили в кино, а ещё он клёво целуется.

— И всё?

— В смысле?

— Только целуется, и всё? Вы ещё ни разу?...

— Нет.

— А чего ждёте? Свадьбы?

— Лиз, ну не все же, так, с ходу, в кровать прыгают. Почему бы и не познакомиться получше?

— Он импотент, что ли? Нищеброд? Почему вы только гуляете по парку? Он не может сводить тебя в ресторан? Он подарил тебе что-нибудь?

— Лиза, мы гуляем, потому что нам нравится гулять! Мы снегирей видели — целую стаю! Я фотки выложила, ты видела?

— Какие, на фиг, снегири, Ксюша? Ты вышла замуж за орнитолога?! На хрена тебе снегири?!

— Вот, если бы я гуляла с тобой, они бы мне были даром не нужны, а с ним — это божественные птички!

— Тебя Рита покусала?

— Да пошла ты! Мне хорошо с Петей — без подарков, ресторанов, и прочей херни. Натрахаться мы с ним всегда успеем, а вот снегирей я первый раз в жизни видела. Я даже не знала, что они у нас водятся.

— Ты много чего не знаешь, твой Петя может тебя каждый день удивлять, целый год — это не сложно... А почему он не приглашает тебя к себе? Может, он с мамой живёт?

— Да хоть с бабушкой, Лиза!... Мы гуляем, разговариваем...

— О чём с тобой можно разговаривать?!

— Ты считаешь меня настолько тупой?

— А на сколько ты тупая?

— И это говорит фантазёрка, насочинявшая вселенский заговор против себя, любимой!

— Я насочиняла?!

— А что, нет? Вон, весь супермаркет — весь, до единого человека! — ополчился против бедненькой, маленькой, совершенно невинной, Лизоньки! Которая тут совсем не при делах! Ты сама-то в этот бред веришь?!

— Ах, это бред?! То есть, я делюсь с тобой сокровенным, и ты делаешь вид, что слушаешь, а сама потешаешься надо мной! Вот такая ты подруга?!

— Вот! Теперь и я — участница заговора! Ещё скажи, что я — внебрачная сестра твоей Лидочки!

— Может и так! Я уже не знаю, что подумать!

— Думай, что хочешь. Я не желаю участвовать в твоей паранойе.

~~~

Лена разослала в месенджере оповещение для подруг — надо встретиться. Девочки откликнулись довольно быстро. Условились встретиться в излюбленном баре. Когда девушки вошли в зал, Лена уже сидела там, и её внешний вид их просто шокировал: опухший нос, красные глаза, да и вся, ссутулившаяся за столом, фигура выражала необыкновенную тоску и растерянность. Она сняла ресницы и ногти, побледнела и, кажется, прибавила пару килограмм. Никто из подруг ни разу не видел их сильную, самодостаточную, железную Ленку — такой. Девушки сели за столик и притихли.

— Чего уставились, как на покойницу?

— Лен, что случилось?

— Рит, чёрная полоса. Непроглядная.

— Рассказывай, с чего она началась? — потребовала Лиза.

— С папы. Он сломал ногу. Он же дома даже лампочки не меняет — меня ждёт, а тут его друг позвал менять светильники — как же он откажет? Попёрся. А у друга потолки три метра. И папа со стремянки рухнул на какую-то тумбочку, сломал руку и бедро. Рука-то бы — бог с ней, а вот бедро... Он теперь лежачий... Капризный, нервный... Комплексует — истерит, что перелом шейки бедра — травма старых баб! Психует, мать его боится. Я говорю: "Помогай мне!" А она сразу бросается своё давление мерить. Мишка в гараже пропадает целыми днями. Я пришла к нему туда, а он один сидит, играет в игру на телефоне. Говорю: "Миша, ты ему такой же сын, как я — дочь!" А он бубнит — "Я мужик, а не сиделка"... Я так устала...

— И давно он упал?

— Три недели назад.

— И ты молчишь?!

— А что мне сказать?!

— Лен, давай мы тебе на сиделку скинемся, — предлагает Рита, и девчонки её живо поддерживают.

— Да не примут мои родители чужую бабу в доме! — Лена плачет. Её слёзы вызывают у подруг смятение, — я в баре появляюсь уже только к закрытию, чисто, чтобы охрану в тонусе держать, чтобы никто ничего не вынес... Открывает охрана, все заявки — по телефону... Андрей узнает — уволит, на хрен, за халатность, и будет прав!

— Я могу уйти из магазина, — задумчиво говорит Лиза, — освободить время, и присматривать за баром, вместо тебя...

— Правда? — Лена устремляет на неё взгляд, полный надежды.

— Не бесплатно, конечно, — уточняет девушка.

— Лиза, я не могу сейчас потерять зарплату!

— А работу ты потерять можешь?

— Я итак уже все шабашки отменила! Мне зарплаты едва хватает на платежи по ипотеке, коммуналку, и на телефон положить. На жизнь вообще не остаётся. А папа только меня и терпит, его родители по пять раз в день звонят, давят на меня... "Сделай уже что-нибудь!", а что я сделаю?! Меня их сыночки скоро в гроб вгонят! Олежек уже почти всех специалистов прошёл, до заседания ВТЭК — совсем немного осталось... Сейчас категорически нельзя ничего пропустить — мы на финишной прямой! Но они же не ведут своего сына в поликлинику, я должна это делать!

— Лен, ты не должна...

— А кто, если им под восемьдесят лет?! А сам он не может — терпежу не хватит. Тут уж я вожу, и то ноет без конца, уйти пытается... Да и наплевать, с ним-то я ещё справляюсь, а вот папа... Я им объясняю: мама с Мишей так же дома сидят, уж договорились бы между собой, по-семейному, и дайте мне работать! Я ещё шабашек наберу, я круглосуточно пахать буду, и я смогу оплатить и свои платежи, и сиделку, и лекарства, подгузники, протирки...

— Подгузники?! Папа в памперсах?!

— Я же говорю — он лежачий! Да, он в памперсах! И в истерике! А они вопят, чтобы я ухаживала за отцом, присматривала за матерью, водилась с дядей... А мама, при этом, все деньги оставляет в аптеке. На еду уходит Мишина пенсия, а это — не деликатесы, девочки, не говядина на столе... А мне жить на что? Машину заправлять — чем? Пешком я совсем ничего не успею... И звонят, звонят, звонят!... Я скоро выброшу телефон в окно, и сама за ним выброшусь!

— Лен, убеди мать, что сиделка нужна. Хоть ненадолго — прийти, помыть, постель перестелить... Помочь элементарно!

— Не могу, — Лена горестно качает головой.

— Ну, Мишку заставь, наконец!

— Как?!

— А давай мы приедем к нему в гараж, и наваляем ему от души, чтобы вспомнил про родственные связи, и помог семье по-хорошему?

— Лиза, он же инвалид!

— У меня больше нет предложений.

— Ну и отлично, — негодует Ксюша, — сляжешь ты, упадёшь между лежачим папой, инвалидом-братом, и истеричной мамой — и кто тогда будет ходить за всеми вами? А?! Кто?!

Лена резко успокаивается, делает глубокий вдох, вытирает глаза насухо...

— Да, ты права, — она снова вздыхает, — некому. Слягу я — сляжем все мы. Так и подохнем — в говне, подгузниках и истерике. Это так и есть. Спасибо, девочки. Вы не думайте, я не ждала от вас ничего, просто я... Просто я совсем расклеилась... Мне, хотя бы, выговориться нужно было, поделиться. Понимаете?

— А учёба? — сочувственно спрашивает Рита.

— Учёба — единственное, что я могу, хотя бы временно, отдвинуть на второй план, поставить на паузу. Если уж совсем прижмёт, возьму академический отпуск, потом восстановлюсь.

— Это слишком рискованно, Лен. Можешь не вернуться, — говорит Ксюша, вспоминая разговор с матерью.

— Да куда я денусь? — фыркает Лена, — это вопрос времени... Я не могу сейчас оставить дядю — мы в шаге от комиссии. Не зря же я с ним столько возилась! Папу тоже на паузу не поставишь. Ипотеку тоже. Работу. На меня столько всего навалилось... Но сейчас я снова стала собой. Благодаря вам. Девочки, поделитесь со мной своими новостями, надеюсь, у вас они лучше, чем у меня... Я хочу почувствовать себя живой, побыть частью вашей, нормальной жизни. Расскажите что-нибудь.

Девочки переглядываются. Лиза впервые чувствует, что её интриганка Ирина — какая-то неуместная,... мелкая, что ли. Не серьёзная. Рита молчит, не зная, что и сказать. Ксюша, пользуясь случаем, с упоением начинает рассказывать о своём Пете. Лена искренне восхищается его романтичностью, умиляется снегирями и прогулками.

— Снегири же зимой бывают, разве нет?

— У нас они бывают весной, транзитом, — объясняет Рита, — когда на север мигрируют.

Лиза не выдерживает:

— Может, он альфонс какой? Денег не даёт, интим не предлагает...

Рита раздосадованно морщится:

— Лиза, только ты такая озабоченная и меркантильная. А я верю, что есть ещё хорошие парни на планете, которые умеют контролировать свой член, язык и кошелёк.

— Язык? Ты о чём?

— Я же говорю, ты озабоченная! Я о том, что когда парень отвечает за свои слова, он становится мужиком! А если ещё и не треплет лишнего, то достойным мужиком.

— Это всё — про слова, а слова пустые! Где поступки?! Знаю я этих мужиков, как свои пять пальцев! Трепло этот Петя, и больше ничего!

— А разве не поступок — не лезть в трусы к девушке, словно она общедоступная? Разве не поступок — прислушаться к её желаниям, уважать её потребности, её интересы?

— Почему парк, а не ресторан?!

— Да сколько раз повторять, — нервничает Ксюша, — мне нравится с ним гулять! Я сама ни разу не предложила пообедать!

— Ещё бы — еду выпрашивать! Что ещё ты не просила? Цветы не просила? Подарки? Секс?

— Он мне цветы дарил два раза!

— А ты и рада!

— Естественно!

— Девчонки, хватит! Я верю в нормальных парней, которые сильны в своём уважении, которым хочется верить и доверять, которых хочется слушаться, и знать, каждую минуту знать, что ты с ним в безопасности. Я, в принципе, за патриархат, но ещё не встречала того, кто стоил бы безоговорочной покорности. Дай мужчине власть над собой — и он быстро станет моральным  уродом, а ты — несчастной жертвой, потому что у них нет ни такта, ни границ, ни мозгов. Приходится отстаивать свои границы, без конца оглядываясь, держа оборону... Это угнетает. Это неприемлимо в отношениях.

— Опять ты мудришь, Рита. Считаешь неприемлимым — не оглядывайся, а доверяй. Смысл — вступать в отношения с человеком, которого ты воспринимаешь в штыки?

— Это у тебя всё просто, Лиза. Нормальные люди знакомятся не пятнадцать минут перед сексом, а на протяжении длительного времени, постепенно раскрываясь в разных ситуациях, узнавая реакцию друг друга на разные обстоятельства... Все люди — манипуляторы, по природе своей, и они так или иначе, продавливают границы друг друга. Хотя... Если вы общаетесь только в постели и машине, то это, конечно, не так важно.

Лиза покраснела до багровых пятен на щеках.

— Моя личная жизнь никого не касается!

— Так Ксюшина тоже!

—  Девочки, я снова чувствую себя живой! — улыбнулась Лена, — мне вас так не хватало... И я согласна с Ритой. Мужик должен быть с мозгами. Яица-то и отдельно продаются, денег можно и самой заработать, а вот мозги и чувство юмора не купишь, и в постели не ссимулируешь. Конечно, всё имеет значение, и постель тоже, но помимо постели должно же быть что-то ещё, не одни только бытовые проблемы.

— Петя хороший, — начала было Ксюша, но Рита перебила её:

— Ксюнь, будь счастлива! Всё у тебя будет хорошо... Лена, а знаешь, твоё объявление произвело фурор. Мне до сих пор несут и несут, даже то, что не надо, — они облегчённо смеются, — раза два в неделю кто-нибудь приходит, или звонит.

— Нашла новых друзей? — улыбается Лена, — ты везде находишь новых друзей. Я даже не знаю, как тебе удаётся...

— Да, Рита, тебя все любят, — раздражённо бросила Лиза.

— Ты везучая, — соглашается Ксюша с подругами, — ты всё время куда-то ходишь, а мы всё сидим в четырёх стенах.

Рита растерялась. Ей показалось, что на фоне вечных Лениных проблем, подруги осуждают её за безмятежность.

— Девочки, у меня тоже не всё гладко, но я, пока, справляюсь. Да, у меня, как у всех — дом, работа... Но я хожу в клуб, волонтёрю — кто вам мешает ходить так же? Я провожу занятия, занимаю ребят, поддерживаю взрослых — конечно, меня любят. Я созваниваюсь с ребятами из музыкального колледжа, с однокурсниками — узнаю, как дела у них, соглашаюсь на какие-то встречи и мероприятия — конечно, меня не забывают: я постоянно напоминаю о себе...

— Да, и тебя зовут, приглашают на всякие концерты, поздравляют... У тебя всегда всё хорошо.

— А вы сами-то когда ходили куда-нибудь? Я и одна хожу на концерты, не только с кем-то, и на каток, и сама пошла волонтёрить, сама пошла в клуб роллеров, и теннис осваивать... Сама научу девочку в него играть, в обмен на уроки по классической гитаре... И в поход пойду сама! И там тоже встречу новых людей, новые истории, и новые возможности! И всё это — я сама! По собственному выбору, по своей инициативе. То, что вы сидите в четырёх стенах — это ваш выбор! У меня есть друзья, есть хобби и всякие занятия, но мне это не с неба упало — я сама делаю миллион вещей, чтобы жить так, а что делаете вы?!

— Лежим пузом кверху, конечно, — грустно констатирует Лена, — у меня вся семья так считает. Теперь и ты туда же.

— Да, ты думаешь, если мы сходим на концерт Новгородской частушки, нас начнут привечать везде, как тебя? — съязвила Лиза.

— Вот вы смеётесь, а я везде ищу красивое, и знаете что? Нахожу! Вы высмеиваете народные танцы, что я на их выступления хожу, а вы в курсе, вообще, что это не "два притопа, три прихлопа", с частушками? Вы видели когда-нибудь настоящие русские народные танцы? То же "Яблочко", например?! Да при виде этих танцев, гордость пробирает за народ, у которого такие танцы — народные! Только, вот, народ им не соответствует.

— Вот оно что?! — с готовностью впилась в беседу Лиза, — мы, значит, яблочку не соответствуем?

— "Яблочку" даже я не соответствую!

— Ах, даже ты... Ну, если — даже ты! — то где уж нам, со свиными рылами — в калашный-то ряд...

Рита смотрит на подруг. Язва глядит в упор, торжествуя победу — сделала-таки собеседницу, заткнула умную Риту, вывела на чистую воду... Вот её истинное отношение, теперь уже не отвертится. Пусть Ксюшина личная жизнь Лизу и не касается, но насмехаться над собой безнаказанно Лизка не позволит никому. Пусть Ритка знает своё место....

Ксюша сидела потупившись, покрасневшая до слёз. Она вспоминала новогодние разговоры подруг про Риту, и ей казалось теперь, что они были правы во всём, а она — глупая Ксюша — опять ничего не поняла. Нутром она чувствовала, что Рита хорошая, и в её словах есть такая простая правда, что, вот, бери её и ешь, но нутро не говорит, а только ощущается. Чтобы перевести ощущения в слова, нужны усилия, на которые у девушки нет сил. Она так не умеет. Вот чувствует, что Рита и права, и хорошая, до того, что, может, лучше их всех, сидящих за столом, а внятно объяснить этого не может. А аргументы против Риты — вот они. Лиза уже всё сказала, и если по уму, то правильно сказала... Тут ни думать ни объяснять ничего не надо, только согласись, и всё.

Лена устало смотрела в стол. И эта её усталость отрезвила Риту, вырвала её из дискуссии, из желания что-то объяснять. Лена, в этот момент, была чистым воплощением безысходности, и даже её дыхание отнимало у Риты жизненные силы. Глядя на неё, девушка понимает — так же, без слов, одним ощущением — что можно быть бесконечно правым, но оппонент будет стоять на своём. От отчаяния. Рита хотела бы помочь им всем, особенно, Ленке, но не могла: свои мозги не приставишь, чужую жизнь не проживёшь. А Рита давно усвоила для себя: не можешь помочь — не мешай.

Даже, если человек ползёт в геенну огненную — отойди. Ведь, пока он ползёт сам, он размышляет. Он видит знаки на пути, сомневается, волнуется, выбирает каждый раз — не свернуть ли? А когда ему мешают, он ползёт из принципа, из сопротивления. Он больше не сомневается, не видит предостережений, не видит поворотов и возможностей — он ползёт яростно, не зная — куда, лишь бы преодолеть помеху — того, кто мешает. И он будет сопротивляться, пока не свалится в ад, а свалившись, не поймёт, как там оказался, ведь он не видел своего пути. Так что, порой, лучшее, что можно сделать для кого-то, это — уйти с дороги. Признать человека взрослым и самостоятельным, таким же дееспособным, как ты сам, и позволить ему быть собой, принимать свои решения, и расхлёбывать свои последствия. А помощь — штука интимная. Нельзя лезть со своим добром, как с клизмой, без разрешения, даже, если она, очевидно, нужна. Пока пациент в сознании, он должен дать согласие на процедуру, иначе это насилие.

Рита смотрела на Ленку, и видела пациента, отказавшегося от лечения. Пациента, абсурдные идеи которого сильнее здравого смысла. И это — Лена! А что же спрашивать с чопорной Лизы и простодушной Ксюшеньки?

Рита так остро ощутила бессилие — абсолютную бесполезность своих слов и поступков — что сердце защемило. Она положила свою руку на Ксюшину и проникновенно повторила:

— Ксюня, будь счастлива, милая! Никого не слушай — ты умнее, чем думаешь, — Рита поднялась из-за стола, — Лен, обратись за помощью, пока можешь.

— К кому? — печально усмехнулась Лена.

— К психиатру, для начала. К семье. К социальной службе.

Лена фыркнула, переглянувшись с Лизой, и они обе весело заржали, как две задорные кобылы. Рита вышла из бара.

На улице буйствовала весна. Яркое солнце грело мир, но девушка его не замечала — холод души был сильнее весенних лучей.

Как нелепо. Весь этот разговор, который и размолвкой-то не назвать, и до ссоры ему далеко... Что это? Разошлись во мнениях? И всё? А почему, тогда, так обидно, почему так пусто в душе? Обидели ли Риту? Нет. Поступили с ней плохо? Объективно — тоже нет. Что же с ней?

Ксюша может быть здоровее и счастливее, и Рита хотела ей помочь, поддержать, привить правильные интересы: привела в роллер-клуб, предлагала простые хорошие упражнения для дома, хвалила её за доброту и ответственность, и за умение ладить с людьми, но нет. Ксюша выбрала поддержку Лизы, а эта красотка поддерживает совсем другие её качества: слабость, лень, самолюбование сквозь самопрезрение, с вечной надеждой, что окружающие люди все её несовершенства простят, не заметят, опровергнут... И Ксюша все время оглядывается на этих окружающих, возглавляемых Лизой, со своими идеалами... А её идеалы совсем неприглядные, очевидно. Так почему же Ксюшка выбрала её?... Потому что, так проще. Худеть и заниматься собой тяжело, ей лень делать даже те, простые и короткие упражнения, лень выйти на прогулку, лишний раз, а без бутылки пива она и в гостях не усидит. С Ритой ей скучно и сложно, вот она её и отвергла...

Стоп. Вот, где болит — "отвергла". Риту не обидели сегодня — её отвергли. Своим поведением девочки продемонстрировали, что она им больше не нужна. Что её мнение неверное, советы неуместные, а присутствие не имеет значения. Лиза тоже могла бы быть счастливее, если бы перестала липнуть к людям. Как Ксюша ищет одобрения везде, так Лиза ищет осуждения и страданий. Это чертовски глупо — даже Ксюшу можно понять, а Лизу нет. Зачем ей иллюзия, что все только про неё и говорят? Что это ей даёт? Значимость? Неужели ей не хватает популярности? Чего она добивается — ищет своё место? Сплетнями и интригами? Или самоутверждается за счёт тех, кто этим сплетням верит, доказывая её "хитрость и коварный ум"?

Слишком много вопросов. Может быть, всё гораздо проще: Лиза тупая, ей скучно, и она развлекается, согласно своему уровню развития, вот и всё. А Лена? Ей стать счастливой проще всех: у неё есть ум, амбиции, упорство, характер, решительность... Ей бы только перестать метаться из стороны в сторону, выставить приоритеты, составить план, задаться целью... Не аморфным "всем помочь", а конкретной целью, чёткой. Скажем, окончить институт, занять какую-то конкретную должность, или прийти к конкретному уровню зарплаты. Ну хоть что-то конкретное! А она только носится со своими родственниками, которые во многом справились бы сами, если бы она дала им такую возможность!

Лена похожа на сумасшедшего волонтёра, который услышал новость об истощённом коне, и жаждет его забрать, потому что "больше некому". Но конь — не кошка, а волонтёр живёт в однушке многоквартирного дома на минимальную зарплату — слепому видно, что он не может приютить КОНЯ. Ему негде его содержать, нечем кормить, не на что лечить, и если он запрёт несчастное полуголодное животное в комнате, оно сдохнет в муках, а это явно — не благотворительность!
Семейка Лены — такой вот КОНЬ, который только увеличивается в масштабах, потому что эти люди не решают своих проблем. Как бы Ленка не вертелась, она не может "вдоволь накормить коня", и заботы только копятся, и это — их заботы. На свои проблемы у неё уже просто нет времени. Она рвётся из последних сил, а результат растворяется в растущей навозной конской куче... Как Лена добьётся хоть чего-нибудь, если сама не знает, что нужно ей, в беготне между родителями, братом, дядей и работой?! И это так ясно и понятно, что объяснить Ленин протест Рита просто не в силах. Ксюшину бы доброту, Лизину фантазию и упрямство, Ленкино упорство — на благо бы обществу, им бы цены не было, и мир стал бы лучше...

Но Лена итак тратить своё упорство на благо общества, разве нет?
Нет. Служение людям, то самое, о котором говорили Чехов и Толстой, приносит радость, создаёт что-то новое, дарит, вдохновляет... А Лена добровольно скармливает себя неблагодарным потребителям. Это уничтожает её саму, лишает её родню остатков самостоятельности, и единственное, что создаёт — это контроль и диктатуру. Не слишком радостно и созидательно...

А Рита? Каким людям служит Рита? Что она сама создаёт?

Марго задумчиво кусает губы. Что ж, волонтёрство в клубе — сплошное служение. И она любит помогать тем, кто старается. И она создаёт новые сообщества и движения. Вот, как с бисером: создала чат, объединила людей, они приходят, меняются, делятся, общаются, находят повод поднять старые связи... Достойный повод — благотворительность. Рита знакомится сама, знакомит людей между собой, учится чему-то новому, и делится навыками с желающими. Она создаёт социальные связи, поделки, находит новые интересы. И это, действительно, вдохновляет и радует, и её саму, и людей, которым это интересно.

Рита совершенствуется, учится во всём находить красоту и пользу. И сейчас... Её отвергли, да, и это было больно... Но, что она теряет? Жалобы на неизвестную ей Ирину? Жалобы на неизвестного ей алкоголика-дядю, который никак не скончается, и Мишеньку, паразитирующего на своей сестре? Чувство бессилия и безысходности, которыми наполнены все эти жалобы? Пожалуй, это стоит потерять.
Как странно, но похоже, скучать Рита будет только по Ксюшке. Хорошо ли это — так легко терять друзей? Что ж, им её потерять тоже было несложно. Зато она умеет, с лёгкостью, заводить новых...

А есть ли у Риты эти "новые"? Никто не доверял ей так много, как эти три девочки. Ни с кем она не проводила так много времени. По количеству времени, проведённому вместе, с ними теперь может сравниться, разве что, Дениска-даун. Отличная компания!... Хотя, надо отдать парнишке должное — хоть на свои года он и не тянет, но он очень смышлёный, чуткий, схватывает на лету, запоминает всё, что ему интересно, умеет, на удивление понятно объяснять, а главное — он умеет поддерживать, как никто другой. Увидев чьё-то огорчение, Денис очень живо реагирует, расспрашивает, что случилось, докапычается до сути, объясняет, что расстройство человека понятно и оправдано, предлагает варианты по исправлению ситуации, ищет, к кому можно обратиться с проблемой... В обязанности Дениса входило ободрять робких, наставлять новеньких и утешать расстроенных, особенно, детей. Он умеет хвалить, хотя сам похвалы не ждёт — вот уж кто, действительно, служит людям! Денис не ищет популярности, он просто делает то, что у него хорошо получается. Иногда он не уверен, правильно ли понял собеседника, и тогда старается заручиться поддержкой того, кому доверяет безоговорочно, кто ему хорошо знаком — Софьи Ивановны, Екатерины Александровны, и, с некоторых пор, её, Риты. Он плохо понимает сарказм, скептические и двусмысленные шутки, но в целом — очень общительный и умный молодой человек. Руководитель центра говорит, что на нём весь клуб держится.

Рита глубоко вздыхает и улыбается. А солнце какое сегодня! Чудесный день. И пусть у неё нет близких друзей, зато у неё много хороших, очень хороших, знакомых, много рядом отзывчивых и добрых людей, которые ценят то, что её подруги сегодня так презрительно и резко отмели: Ритино мнение, советы, знания, присутствие... Нет, не смотря ни на что, жизнь — клёвая штука. Надо, пожалуй, прогуляться до общаги, повидать знакомых, поболтать, развеяться... Идти-то осталось, минут десять.

~~~

Лиза с Ксюшей пили пиво у неё дома. Домочадцы уехали в гости — они любят ходить по гостям. Раньше полуночи не объявятся. Лиза позвонила на работу и сказала, что не придёт, наврала про отравление. Естественно, на том конце выразили большое неудовольствие, ведь Лиза должна была прийти на ночную ревизию, но девушка и не ждала понимания. Уж явно не здесь к ней могут отнестись с пониманием! Это ж надо — такое невезение: одна шизанутая Ирина попалась, и всё, весь коллектив против. Безмозглое стадо! Как легко люди ведутся на тупые россказни! И как у этой Ирины получается быть такой убедительной?! Дар? Офигенный дар... Кто умеет быть убедительным, у того есть власть, у кого власть — у того контроль, а у кого контроль — у того спокойная размеренная жизнь, предсказуемый распорядок, пошаговый план, и достижение любых целей. Об этом сотни коучей говорят, в тысячах своих видеолекций. Лиза тоже хочет быть убедительной, вот, как сегодня, когда закрыла рот этой выскочке Рите. Хочет ставить на место нахалов, хочет знать, что делать дальше, хочет быть уверенной в своих планах и завтрашнем дне, хочет прочно занимать своё место. Своё. Лизе надоело быть частью толпы: оравы детей, кучи учеников, очереди покупателей, продавцов, пациентов... Она всегда — одна из сотни, и это бесит. Ей надоело растворяться в массе — это несправедливо! Она не серая мышь, не тупая типичная курица — она достойна большего!

Ксюша грустила. Ей было жалко Лену, очень! И Риту тоже, и себя, почему-то... Только Лиза и не вызывала жалости. Может, потому что сидела рядом — вся такая надменная, гордая, уверенная... А Ксюша не чувствовала себя уверенной, она сомневалась. И в Ритином уходе сквозило сомнение. А в Лене и вовсе сконцентрировалась обречённость. И это было по-настоящему. Девушка размышляла — вот, человек думающий всегда сомневается, а когда сомнений больше нет, то приходит такая вот обречённость, как у Лены. Ксюша и сама, иногда, такое чувствует — когда собирается на работу, не выспавшись, или когда едет на зачёт. Если сомневаться больше нельзя, надо делать, просто надо — и всё, и в этом обречённость. А если не горит, и можно ещё подумать, выбрать, то приходят сомнения. А Лиза не такая. Ксюша не может этого объяснить, но уверенность подруги она воспринимает, как туповатость — неумение размышлять, выбирать, сомневаться. Может, поэтому Ксении так импонируют тихие, скромные парни, полные сомнений и тревог — в них больше жизни. Они кажутся искреннее и смышлёнее уверенных, как статуи свободы, ловеласов.

Нет, Ксюша больше не послушает Лизу, не пустит её в свои отношения с Петром — слишком уж она тупая и наглая.

Разговор не клеился, девочки сидели в телефонах. В комнате сгущались сумерки.

— Лиз, я включу свет?

— Это, так-то, твоя квартира, зачем ты спрашиваешь?

— Вдруг тебе помешает, тогда бы я не включала.

— Включай, Ксюш. А ты собираешься дальше с Риткой общаться?

— Не знаю. Думаю, да.

— Тогда ты ненормальная.

— Почему?

— Она об тебя ноги вытирает, а ты всё её жалеешь. Про таких, как ты, говорят: "ссы в глаза — им божья роса!"

— Лиз, она хорошая. Она в больницу меня возила на такси. Подарки иногда дарит, всегда выслушает... Ничего она не вытирает.

— То есть тебе нормально общаться с ней, зная, что ты "до неё не дотягиваешь"? Что какое-то сраное "яблочко" важнее тебя?!

— Я и до тебя не дотягиваю. Общаюсь же. До Ленки мы все не дотягиваем, и ничего. Рита хоть за эталон считает то, до чего сама не дотягивает, это справедливо. Она готова нас променять на мастеров своего дела, на красоту, известную во всём мире... А для Ленки дядя-алкоголик важнее нас. Дядька и мытьё подъездов — вот на что готова променять нас Ленка. И ничего. Мы же её любим. Чем Рита хуже?

— Ксюш, ты тупая!

— Так объясни мне, раз ты умнее.

— У Ленки обстоятельства такие, понимаешь ты?! А Рита сама выбирает! Ленке деваться некуда, а эта, между тобой и концертом ясельного хора, ещё посомневается! Она считает, что и без тебя прекрасно проживёт, а ты к ней бежишь, по первому звонку!

— Да она и не звонит. Я, скорее, к тебе бегу по первому звонку... А ты не считаешь, что прекрасно проживёшь и без меня?

— Нет, конечно, мы же подруги! И Ленка — наша! Ты вспомни, как она сегодня говорила: "Спасибо, девочки! Я снова стала собой, я снова чувствую себя живой! Мне вас так не хватало!" Думаешь, Рита, когда-нибудь, такое скажет? Нет, конечно! Мы ничего для неё не значим!

— Если бы я для неё ничего не значила, она бы не примчалась ко мне на такси, по первому, кстати, звонку. Да, она без нас не умрёт, ну так у неё характер такой — сильный и независимый. Ленка — наша, я согласна, но и Рита мне не чужая.

— Из-за одной больницы?! Подумаешь! Ты могла бы Ленке позвонить, она бы тебя, точно так же, свозила.

— А я-то, дура, позвонила тебе. А ты трубку бросила.

— Не было такого.

— Было.

— Нет, не было! Я никогда трубку не бросаю! Ты опять всё напутала!

— Хорошо, ладно. Пусть не было. Но я помню, что было.

Скоро Лиза засобиралась и ушла. Стоило ли прогуливать ревизию, чтобы ссориться? Теперь Ксюша чувствовала ещё более отчётливо, что между Лизой и Ритой, она бы выбрала Риту. Но, конечно, если бы выборы были, как в городскую думу: отдал голос кандидату, уверился в новостной колонке, что он победил, и забыл, со спокойной совестью. С подругами всё сложнее. Выбери Ксюша Риту, и что тогда? На концерты с ней ходить? Из бисера плести? Освоить ролики и теннис, а потом она ещё в поход потащит, клещей на себя собирать? Нет уж, спасибочки. Приз зрительских симпатий — пожалуйста, но переходить на её сторону — боже упаси. Замучает. Вот и приходится оставаться с безопасной Лизой, но... Как оказалось, с ней тоже нужно держать дистанцию: как Рита тащит за собой в культуру, так и Лиза волокёт за собой в мир сплетен и интриг. Надо сказать, сплетни, порой, гораздо интереснее и смешнее, чем культура, но сама Лиза, в последнее время, создаёт какой-то опасный вайб. С ней рядом — не по себе. Кажется, что сейчас, или ссора будет, или с кем-то что-то случится. Хотя, может, Ксюша сама себя накручивает.

~~~

Рите снова позвонил Влад — упрямый друг, писавший ей каждую неделю, с предложением встретиться. А Рита всё никак не могла найти для него время.

— Привет, Рит, ничего, что я звоню?

— Нет, нормально, я не занята. Привет.

— Я хотел отдать тебе кое-что для твоего клуба. Помнишь, я писал — мамин бисер, тесьма какая-то...

— Помню. Я только что из клуба, мог бы и туда завезти.

— Не мог. Ждал сестру у друга, она сейчас принесла ещё пакетик белого флока и остатки гипсового порошка, акрилового, тут не много. Ты дома будешь?

— Да, приезжай. Если у тебя есть время, то я тебе даже чашку кофе налью.

— Жаль отказываться, но не могу сегодня. У тебя налички взаймы не найдётся? Я потом с карты тебе переведу. Надо срочно пару купюр.

— Да, конечно. Когда ты подъедешь?

— Через час, примерно. Я позвоню, когда буду заезжать во двор.

— Хорошо.

Рита перекусила на кухне. Дедушка дремал в кресле, а бабушка смотрела какой-то сериал. Девушка прошла в свою комнату на цыпочках, и села отвечать на сообщения в телефоне. Ребята из музыкальной школы предлагали билеты на концерт своего преподавателя, он будет играть на габое. Рита живо откликнулась на предложение.

"Вам один билет, или Вы с кем-то пойдёте?" — спросили дети. Рита грустно улыбнулась экрану. Кого с собой позвать? Дениса? Софью Ивановну? Кстати, а почему бы её и не позвать? У неё, наверняка, нет времени, но это уже её проблема, позвать-то можно.

"Давайте три билета. Когда их нужно выкупить?"

"Лучше бы сегодня. У нас репетиция, мы будем в школе до семи. Вы успеете?"

Рита успеет. Дети звали её по имени, но обращались на Вы, это даже мило.
Один из однокурсников спрашивал, может ли Рита подержать у себя котёнка, хотя бы временно. Она, конечно, не могла, но написала нескольким знакомым, и женщина, отдавшая недавно с передержки двух котов, согласилась принять котёнка на освободившееся место. Рита свела их со студентом, передав контакты. Ещё одна девушка спрашивала, нужна ли в клуб шерсть для валяния игрушек. Три больших супермаркетовских пакета, плюс инструменты, три десятка листов фоамиранта, и пакет глаз, носов, цветов и ленточек. Привезти сама она не может — машины нет, а "барахла" много. Рита запросила помощи в студенческом чате, указав район проживания девушки. Откликнулся один из преподавателей — живёт в том же районе, готов выручить. Рита передала им контакты друг друга, и указала дни, когда в клубе точно будет кто-то, кто примет груз. И тут позвонил Влад.

— Домофон тридцать семь, — напомнила Рита, и пошла встречать в коридор.

Дед проснулся и ушёл на кухню, а бабушка сосредоточенно смотрела новости. В Москве задержали студента, который распространял запрещённый порошок... Бабуля так разволновалась, что даже не заметила внучку. Репортёр рассказывал, что студент — сын учителей, спортсмен и отличник — подозревался давно, и за ним была установлена слежка...

Зазвонил домофон, Марго нажала кнопку и отперла входную дверь. Через минуту на пороге появился Влад — серьёзный и сосредоточенный:

— Извини, тороплюсь, мне сейчас позвонили... Я должен срочно уехать, — протянув коробку, негромко объяснил он.

— Да, конечно, без проблем, — Рита отдала ему деньги, Влад кивнул "спасибо", и побежал вниз по лестнице. Рита обернулась.

Огромные глаза бабушки смотрели на неё с ужасом, с осунувшегося, посеревшего лица. Сердце Риты чуть не остановилось от страха — не понимая, что случилось, не отводя взгляда от бабушкиного лица, она поставила коробку на обувницу, но промахнулась, и поклажа упала, раскрывшись, а по полу рассыпались пакетики с бусинками, бисером, и белым порошком.

— Рита, Господи! Я до последнего не верила, что — ты! — запричитала бабушка, схватившись одной рукой за голову, второй за стену, — Дед, звони в полицию! Будь честным гражданином, сдай её властям!

Судорожно цепляясь за воздух, женщина поехала по стене на пол.

— Дед!... Господи, помоги!

Дедушка, такой же серый и испуганный, бросился к телефону:

— Срочно "скорую"! Пожилая женщина, нервное потрясение, признаков жизни не подаёт!

Ошеломлённая Рита так и застыла у дверей. Она хотела бы броситься к бабушке, но её сковал страх: такой злой и отталкивающей бабушка никогда не была. Полиция? Сдать властям? Что такого натворила Марго? Старики, впервые, не объяснили своей позиции, зато выразили её, более, чем доходчиво... Агрессия бабушки и отрешённость деда были необъяснимы, но единодушно против Риты, очевидно. Так что, и причины уже не важны.

Девушка первый раз ощущала себя чужой в этом доме, чужой этим людям, так, словно всё, что было прежде, ложь. Спектакль, длинною в десять лет. Разве это возможно?
Где-то за мозжечком скреблась робкая мысль, что всё происходящее — недоразумение, какая-то чудовищная ошибка, но её глушила бабушкина злоба: "Сдай её властям!" В Ритином детстве она могла бы так же закричать мужу: "Сдай её в детдом!", но она никогда так не говорила. Почему же сказала сейчас? "В любой ошибке можно разобраться," — говорил дед, заполняя с внучкой дневники погоды и контурные карты, усмиряя раздражение супруги... Так почему же сейчас не разобрался?

Сам факт невнятности, абсурдности претензии, подействовал на девушку, как пощёчина, которой в мыльных драмах героя выгоняют из дома. Рита смотрела на суету дедушки, на обморочную бабушку, и боялась за них, но подойти уже не могла, словно потеряла право на участие в их жизни, право говорить и объясняться. Словно её разом вычеркнули из жизни, за одну секунду, одним выкриком, без права на апелляцию. Она стояла, боясь даже заплакать, потому что слёзы — это личное, а её личному здесь уже не место.

Приехала "скорая". Дед собрал документы, и помогая медикам тащить носилки, вышел из квартиры. Дверь осталась распахнутой, а Рита так и стояла, онемев.

~~~

Прикрыв входную дверь, девушка прошла в свою комнату. Она никак не могла избавиться от ощущения, что теперь здесь всё чужое. От неё только что отреклась семья, так внезапно, как, бывает, наносится ножом на палец рана — раз, и всё... Рита двигалась, как воришка, прокравшийся в незапертый дом случайно, без умысла. Брала лишь то, что покупала сама, а сейчас считала необходимым. Сложила в сумку смену белья, тёплое худи, плед, два полотенца, гаджеты, зарядки, документы... Провела рукой по, некогда, своей постели, и всё же заплакала. Это же бред... Так не бывает! Что она делает?! Куда она пошла?! Зачем?! А зачем оставаться, если ей ясно дали понять, что ей тут не рады? Она не понимала, чем она довела стариков до такого, но чувствовала свою вину, и не знала, как ещё исправить ситуацию, кроме как уйти. Она хотела бы сейчас сесть, а лучше, лечь, и дать полную волю слезам несправедливой обиды, но решиться на это не могла. Одевшись, она вытерла слёзы, и неловко, бочком, протиснулась в подъезд. Заперла дверь, спустилась по лестнице, и помедлив мгновение, запихала свои ключи в почтовый ящик их квартиры.

Вот и всё. Детство кончилось. Куда теперь?

Рита вышла на улицу, без единой идеи. Надо где-то переночевать. Желательно, в безопасном месте, где можно оставить вещи. Завтра на работу во вторую смену... Поразмыслив немного, Рита пошла в роллер-клуб.

— О, Маргоша! Пришла открывать сезон? Как прошла зима?

— Привет, Кристина. Всё нормально. Мне переночевать где-то надо, можешь подкинуть идей?

Девчонка на ресепшене распахнула, и без того огромные глаза:

— Если на одну ночь, то хостел. А если хочешь, можешь у меня. На, я тебе ключи дам. Только не пугайся, у меня там брат, он уедет скоро,  — Кристина выложила на стойку ключи, — Он тебя не обидит, отвечаю.

— Как, оказывается, всё просто. Черкни адрес на бумажке.

— Конечно.

Как ни в чём не бывало, Рита заехала в музыкальную школу за билетами, и поехала по адресу, на листке.

Чужой район, чужой подъезд, чужая квартира... Как в детстве — захотелось домой, в свою постель, к своим игрушкам... Ещё на лестнице Рита услышала, что брат — надо было спросить, как его зовут, — играет в танки. Наушники, видимо, не для него придуманы. Она вошла в квартиру, по звуку определила комнату Брата, и пошла в соседнюю. Ломиться к постороннему парню для знакомства ей не хотелось — настроение не то. В соседней комнате обстановка была располагающей: диван, на котором, очевидно, спит Кристина, стол, шкаф, и кресло-кровать, которое можно разложить. Хоть тут думать не надо. Рита бросила вещи на пол, разобрала кресло, закинула его своим пледом, и пошла в душ. Никогда ещё она не мылась с такой скоростью: санузел совмещённый, а запоров на дверях нет. Как можно жить, не имея возможности посрать спокойно, под замком?! Уж, тем более, помыться! Извращенцы...

Вернувшись в Кристинину комнату, Рита оделась в чистое, повесила на батарею постиранные носки, трусы и майку, накрыла их сверху мокрым полотенцем, завернулась в плед и провалилась в сон. Как ни странно, вырубилась моментально. Ей не помешал ни ранний час, ни танки, ни собственные мысли.

Проснулась ночью. Темно. Она не сразу сообразила, где находится. Под головой обнаружила подушку, плед теперь служил простынёй, а укрывало её большое одеяло в весёлом, с единорожками, пододеяльнике. На светлом фоне, в темноте, мелкие единорожки были похожи на весёлых чертей. Постель Кристины была пуста, а дверь в комнату плотно прикрыта, но за ней явно теплилась жизнь. Рита прислушалась. В комнате Брата было тихо, но на кухне, похоже, разговаривали и смеялись. Рите не хотелось сейчас общаться, но организм предательски требовал выйти, пришлось подчиниться.

— Давай к нам, полуночница! — весело позвала её Кристина.

— Да, сейчас, — покорно отозвалась Рита.

Когда её накормили ужином из полуфабрикатов и налили чай, Брат, всё же представился:

— Глеб. Погоняло — Кен. Как хочешь, так и зови.

А Кристина начала выспрашивать:

— Как ты очутилась в списке бездомных? Надолго это у тебя?

— Кри, я сама не поняла, если честно... Нет, сейчас до меня уже доходит, а тогда был просто шок.

— Давай, с самого начала. Рассказывай.

— Я волонтёр. Провожу бесплатные занятия по бисероплетению. Клуб бюджетный, так что мы рады любой помощи, и я стала собирать бисер и прочую ерунду для творчества ото всех желающих... А желающие-то, в основном одни и те же: собирают у себя на районе, покупают наборы для творчества, от родни и друзей собирают, и приносят... Ну и... И я не знаю, как и когда именно, это случилось... Но у бабушки произошёл какой-то заскок — она начала подозревать меня в распространении запрещённых веществ.

— А, это, типа: приходят всякие, что-то приносят, что-то уносят, одни и те же лица, и вроде, как, без повода...

— Да! Принесут четыре пакетика бисера — со стороны и не поймёшь, зачем приходили... Вроде, и надо ли людям переться ко мне из-за такой ерунды? А у меня, понимаешь, дом у дороги — удобно добираться. Многим удобнее даже, чем от универа до общаги... Мне и в голову не могло прийти, как это со стороны смотрится! А бабушка себе уже нафантазировала...

— Ну, и?

— И пришёл сегодня Влад, принёс коробку. У него мать бисером вышивала, когда в декрете сидела с ним... Как ты понимаешь, декрет кончился, лет двадцать назад, а бисер остался, и выкинуть жалко. Он ещё по знакомым насобирал всякого, по мелочи — два пузырька краски для батика, сухой клей витражный, поталь, гипс, и белый флок...

— Не дешёвые прибамбасы-то.

— Да. Поэтому и не выбрасывают люди — это всё хороших денег стоит, конечно, жалко... Ну, вот... Влад у меня ещё денег занял. Приехал. Я ему — деньги. Он мне — коробку. Он сразу ушёл, а я возьми, да коробку-то грохни на пол. Всё по полу и рассыпалось: и бисер, и флок... И гипсовый порошок, пакет, грамм на двести...

Глеб хохочет, Кристина смеётся, прикрывая рот ладошкой, виновато поднимая брови, Рита удручённо краснеет, улыбаясь:

— Вы ржёте, а бабуля завыла, как сирена: "Дед, звони в полицию!", и рухнула в обморок. Он "скорую" вызвал. Они уехали, а я ушла.

— А гипс где? — спросил Глеб.

— Там остался. Я с пола всё обратно в коробку собрала, и сунула её на тумбочку. Там и оставила.

— Ну, значит, в розыск тебя не объявят. Вызовут ментов, они и расскажут твоим старикам, что это за порошки такие. Всё выяснится и успокоится.

— А бабушка-то как, в итоге?

— Я не знаю.

— Позвони.

— Не хочу. Это не каприз, просто... Понимаешь, она такая злая была! А дед даже не взглянул в мою сторону... Мне не дали ни единого шанса, чтобы объясниться. Мне не дали ничего сказать. Вот я и не хочу пытаться.

— Понимаю. Ты ждёшь их готовности поговорить. А... Если она... Того?

— Тут уж я ничего не могу поделать. Я всем сердцем желаю, чтобы у них всё было хорошо, в любом случае. Чтобы бабушку выписали, они бы во всём разобрались. Но, что я буду делать, я не знаю. Я не знаю, как быть. У меня такое ощущение, что дверь за мной захлопнулась... И я сейчас не про квартиру говорю.

— Это шок. Тебе нужно время.

— Спасибо, ребята. Завтра мне на работу, но с утра я успею поискать съём.

— Деньги есть?

— Есть. Не скажу, что много, но у меня зарплата скоро. Перебьюсь, как-нибудь.

— Живи у нас. Я на вахту уеду послезавтра, а Кристинка скоро без выходных работать будет. Так что, ты никому не помешаешь. Квартира, считай, пустая стоять будет.

— Ребят, спасибо большое, но неудобно.

— Неудобно срать на роликах, к остальному можно приспособиться.

— А родители ваши где?

— В прошлом году Глеб однушку взял в ипотеку, и родители туда переехали, а нам оставили эту хату, побольше. Глеб платит ипотеку, родители коммуналку за эту квартиру, а я за ту — там счета меньше.

— Прикольно. А почему ты будешь работать без выходных?

— Сменщица в отпуск пойдёт. Сейчас я её отпущу на неделю, потом она меня.

— Отпуск? Я думала, вы зимой не работаете. У вас же только кары зимой, на них мальчики работают.

— Да, а мы уходим в парк Герцена, на открытый каток, сидим в прокате лыж и коньков.

— Да?! Я ни разу там тебя не видела!

— Так ты со своими ходишь, не пользуешься прокатом, вот и не видела.

В три часа ночи, всё-таки, легли спать. Рита постеснялась ворочаться с боку на бок, скрипеть креслом, и сама не заметила, как уснула. Снился ей гибрид саксафона и трубы — просто она ещё ни разу не видела габоя.

~~~

Билетов не хватило, пришлось докупать. На концерт пришли большой компанией: Денис с мамой, Софья Ивановна, двое парней из роллер-клуба, и Кристина, подменившаяся на работе, ради такого мероприятия. Её брат тоже хотел бы пойти, но уже уехал на вахту.

С габоем, оказывается, был знаком только, как это ни странно, Денис. В вестибюле концертного зала, он объяснял присутствующим, что это — чудный инструмент, на котором играет Розовая Пантера из одноимённого мультика. Роллеры такой мультик не вспомнили, а вот Рита смотрела его в детстве, зато саундтрек оказался знаком всем, без исключения, и когда они услышали его вживую — восторгу не было предела.

Софья Ивановна попросила сообщать о подобных мероприятиях, предложила сводить детей клуба на отчётный концерт музыкальной школы — вдруг кто-то заинтересуется музыкой. Вот только сезон уже закрывается на летние каникулы.

Рита с Кристиной возращались с концерта вместе, шли пешком. Хоть и не близко, а хотелось прогуляться — погода чудесная.

— Ты не звонила? — спрашивает Кри.

— Нет. Плохо, да?

— Не знаю. Дело ведь не в обиде, верно?

— Нет. Страшно мне.

— Боишься плохих новостей?

— Наверное. Боюсь, что они не захотят со мной разговаривать. Это страшнее всего.

— Зато, хоть знать будешь.

— Но они же тоже не звонят. Это о чём-то говорит.

— Да. Пожалуй, ни о чём хорошем.


~~~

Бабушка лежала на высоком изголовье больничной койки. Дедушка сидел рядом, понурый, укоризненный. Она рассыпала из пакета белый порошок, похожий на мел, и из глаз её катились слёзы. Дед не выдержал:

— Твои фантазии тебя едва не убили!

Бабушка молчала.

— Я же столько раз говорил — перестань страдать фигнёй! У нас лучшая внучка в мире, а ты, мисс Подозрительность, выставила её из дома...

— Она не звонила?

— Нет.

— А могла бы и проведать, не померла ли я тут... Лучшая внучка...

— Помрёшь, так я ведь позвоню, она же понимает... Да и чего ей звонить? Чтобы что услышать? Что она, такая-сякая, родную бабушку, благодетельницу, до инфаркта довела?

— Да я сама себя довела!

— Но она-то думает, что мы её виним! Бедная девочка... Вот приедешь домой, ляжешь на родную кровать, и позвонишь ей сама. Скажешь, что живая, дома, и раскаиваешься. Что бес попутал.

— А ты?

— А что, я? Я рядом посижу, послушаю. Я теперь, милая, твой адвокат, душеприказчик, и моральная поддержка... Буду валидол держать наготове, или что там тебе пропишут.

— Думаешь, она вернётся?

— Не знаю. Ключи оставила.

— Мало ли, ключи... Вещей ещё много... Да и чего скитаться, когда свой угол есть?

— Да, только в этом углу на неё смотрят, как на Тэдда Банди. Я б в таком углу жить не захотел.

— Да я же извинюсь! Я не подумала... Ну, мнительная стала, подозрительная, бестолковая... Ну разобралась же!

— Кабы ты за чаем с тортиком разобралась, то можно было бы и посмеяться над нашей старостью, а ты бы ведь ОМОН вызвала, если б не вырубилась, ты же прокляла её, хоть и не успела озвучить... Я сам тебя испугался, а уж я всякое видывал... А она — ребёнок. Пусть двадцать лет, а всё равно... Как она, милая, это пережила?!

— Да не уж-то я такая ведьма?!

— В гневе — да.

— Кто бы мог подумать... Я зла на неё была, это правда, но ведь я не знала!... И, выходит, я, по глупости своей, её из дома выгнала?

— Выходит, так. Формально, конечно, не выгоняла, но напугала так, что ребёнок сам убежал, и ключи бросил. А я, старый пентюх, так перепугался, что и не заступился за неё... Я сначала вообще не понял, что случилось, а уж в машине скорой помощи дошло, что я же ни слова ей не сказал! Так ругал себя, что хоть из машины выскакивай!... А куда там... Тебя ведь не бросишь.

— Почему?

— Да, что ты, глупая! У нас с тобой ведь только мы и есть! Она-то так и так проживёт... Замуж выйдет, детишек нарожает... Друзья у неё, работа... А у нас? Ты да я, да мы с тобой. Что бы она сейчас про нас не думала, это не так важно, как то, что ты сейчас жива, лежишь тут, расстраиваешься, под наблюдением врачей... По мне — бубни и подозревай весь мир, старая ты бестия, только живи, ради бога! За тебя я больше волнуюсь... Внучка у нас — самая лучшая, не пропадёт, а мы-то с тобой — самые обычные, нам надо друг о друге заботиться.

— Дед, а простит она меня?

— Простит. Уже простила. Не прощают, когда не понимают, а она девочка умная, она всё поняла... Простила, конечно.

— Тогда почему не звонит?

— Ты её осекла, тебе и мосты налаживать. Сама позвонишь.

— А если она трубку не возьмёт?

— А уж на то её воля. Хоть и ребёнок, а уже самостоятельный, ей дальше жить, а мы своё отработали. Вернётся, будем рады, а нет — значит, сама справляется.

— Дед...

— Ну?

— Дура я?

— Ещё какая. Да лишь бы сердце выдержало.

Старики улыбаются, держась за руки, а злополучный порошок так и лежит на одеяле. Жизнь продолжается, и это главное.

~~~

Чем больше одни сотрудники высмеивали Лизу, пресекая её сплетни или игнорируя, тем холоднее и надменнее она вела себя с остальными. Попав в её немилость, даже те, кто был к Лизе лоялен и добр, отстранялись, невольно примыкая к байкотирующему большинству.

Скоро Лизавете и здороваться стало не с кем. Её цель — дорасти до руководителя, и уволить всех, к чёртовой матери, — обрастала фантазиями, где повышение Лизы сопровождалось, чуть ли, не воздеванием лаврового венца на голову, а все эти мымры, с отделов и касс, боятся глаза поднять, чтобы не потерять своё место. Конечно, девушка не озвучивала своих мечтаний, но иногда так увлекалась проигрыванием внутренних диалогов, что сторонние наблюдатели хихикали, толкая друг друга в бок: выставляя банки и пакеты, продавщица жестикулировала, ухмылялась, поводила бровями, по-царски вскидывала голову и шевелила губами. Если она замечала, что над ней смеются, испытывала стыд и злобу, но скоро фантазии снова увлекали её в свой мир. И так-то не внимательная, она всё чаще допускала ошибки, ценники меняла дольше всех, и уже на постоянной основе опаздывала на смену и с обеда. Когда выпадала её очередь быть "бегунком", она часто не слышала, что её вызывают в кассу, а когда очередь заканчивалась, она сидела, задумавшись, совсем забыв, что ей надо бежать на выкладку товара. Заместитель руководителя Ольга Витальевна, тяжело вздыхала, глядя на девушку:

— Раньше у неё рот не закрывался, но она хоть как-то работала... А сейчас, когда ей поговорить не с кем, ещё хуже стало.

— Не в себе девочка, явно, — соглашалась старший продавец.

— В себе она, или нет, а сюда она пришла работать. И работает она, уж извините, хре-но-во. Выговор. В личное дело. И беседу провести.

В разгар весны, Лиза пошла в отдел кадров, писать заявление на обучение, но ей отказали. Женщина-кадровик, седая, но не старая, участливо объясняла:

— На обучение и повышение квалификации допускаются сотрудники, которые справляются с основной нагрузкой. То есть, без нареканий.

— Я и работаю без нареканий! — возмущается Лиза.

— Ваша фамилия в списке сотрудников, получивших выговор с занесением в личное дело. Это, в принципе, не страшно, но у Вас их три.

— Какой выговор?! Я ничего не знаю об этом!

Женщина, глядя на девушку с нескрываемым любопытством, достала папку, раскрыла и зачитала:

— Первое: систематические нарушения графика работы, опоздания на начало смены (приход), регулярные опоздания в течении смены (обеды и перерывы). Второе: систематическое игнорирование замечаний, вызовов на кассу, указаний по рабочим процессам от старших сотрудников. И третье: систематическое игнорирование планограмм и указаний руководства, влекущее издержки и убыток предприятию. Все они подписаны Вами, что Вы ознакомлены. Вы помните?

— Помню. Но где это я влеку убыток предприятию? Каким образом?

— Вероятно, Вы что-то делаете неправильно, тратите время зря, а оно Вам оплачивается. Соответственно, потом Вы переделываете, тратите оплаченное время, а если Вам ещё и другие сотрудники помогают, то их время тоже идёт в расчёт. Конечно, пустые трудозатраты ведут к убыткам. Любая ошибка ведёт к убыткам.

— Подумаешь, раз ошиблась! А они сами — идеальные там все работают?

— Одна ошибка — это случайность или опыт. Сотруднику объясняют, он запоминает, и больше не допускает подобных ошибок... А у Вас пишут — "систематические ошибки и нарушения". Значит, Вам говорят, а Вы снова это делаете. Не учитесь на ошибках. У меня ещё, если честно, не было таких сотрудников, которым лепят по выговору в месяц. Может, Вы беременны? Из-за гормонов такое бывает... Если нет, то надо бы щитовидку проверить, надпочечники...

— Давайте заявление, я увольняюсь.

— Вы хорошо подумали?

— А чего тут думать? Здесь имеет смысл работать, если расти. А если карьерного роста не дают, обучаться не дают, так что тогда? Бегать тут сто лет, как шавка, с ценниками? Нет уж, спасибо. Я ухожу. Если они думают, что я боюсь потерять это место, то они сильно ошибаются. Такого-то говна — везде навалом!

Женщина, изучающе рассматривая Лизу, подала ей бланк. Она не переставала улыбаться, а взгляд выражал неподдельный интерес.

— Когда у меня последний рабочий день?

Та посмотрела в календарь и назвала дату.

— Вот и слава богу!

Лиза отшвырнула заполненный бланк, и вышла, хлопнув дверью.

— Какая интересная девочка! — воскликнула сотрудница отдела кадров, занося заявление в журнал учёта.

На следующий день, выйдя на смену, Лиза по секрету сообщила одной из продавщиц, что написала заявление. Потом, так же — по секрету, другой. Позже, тайно, она поделилась этой новостью на кассе. И каждый раз она начинала длинно объяснять, что её выучили на старшего кассира, а работать не дают — говорят, это только на время отпусков. А сами ещё пятерых выучили, на время отпусков. У них отпусков столько нет, сколько сейчас запасных старших кассиров... А дальше учиться не дают: боятся конкуренции. Понаписали ей в личное дело всякой ерунды, лишь бы только не допускать её в руководители.

Встретив новые лица, на следующий день, Лиза вновь попыталась посекретничать о своём увольнении, но девочки уже всё знали.

— Откуда?! — поразилась Лиза.

— Земля слухом полнится, — съязвила собеседница.

— Кадровичка, сука, заложила! — догадалась Лиза, и разозлившись, перестала об этом заговаривать. Всю смену она была не в духе, и ушла домой раньше на два часа. А что они сделают? Уволят её?

Ксюша в этот день работала, и Лиза поехала к ней в бар. Там, стоя у стойки, девушка отвела душу, во всех красках расписывая коварство руководства, напуганного Лизиной конкурентоспособностью. Ксюша слушала подругу с тем интересом, как если бы девушка пересказывала ей понравившийся фильм. И всё было бы хорошо, но пришёл Петя. Поцеловав Ксюшу через стойку, он заказал себе пива, а ей — горячий шоколад, и два сэндвича с курицей. Пожурил подругу за то, что она опять, наверняка, не обедала... Лиза, которая и так была на взводе, а тут ещё и хмель ударил в голову, тут же вцепилась в парня, с целью познакомиться и выведать, что этому альфонсу надо от её подружки.

Ксюша напряглась. Она не знала, чего ждать, не знала, как поведёт себя Пётр, и решила не вмешиваться. Петя сел за свободный столик, Лиза тут же подсела к нему. Она оживлённо беседовала с парнем, который лишь улыбался в ответ, и пил своё пиво, изредка коротко отвечая ей что-то, и всё чаще, лицом, выражая недоумение. Неторопливо осушив стакан, он вернулся к стойке, заказал ещё одно пиво, и спросил:

— Милая, а это точно — твоя подруга?

— Да, мы давно с ней общаемся. Но, в последнее время, я её избегаю. Она стала какой-то... Не такой.

— Не такущей. Я, конечно, не в праве тебе указывать, но я был бы рад пересекаться с этой девицей, как можно реже. Скажем, я не хотел бы видеть её в числе гостей, на нашей свадьбе.

Ксюша зарделась и улыбнулась:

— А почему? Что она такого тебе сказала?

— Например, что, если я мужик, то я куплю ей пива...

— А ты купишь?

— Я что, больной? На чужую попрошайку деньги тратить... Я лучше куплю тебе шоколадку. Хочешь?

— Давай, — Ксюша смеётся, — а что ещё она говорит?

— Что ты засранка, а она богиня... Ну, это я до смысла сокращаю, понимаешь? Хотя смысла в её словах немного.

— Она, вообще-то, хорошая...

— Сомневаюсь. Судить, конечно, тебе, но знаешь: "скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты" Если бы я тебя не знал, убежал бы уже.

Петя оплачивает шоколадку и своё пиво, но за стол не спешит. Они болтают с Ксюшей, смеются... А Лиза сидит за столом, с телефоном и пустыми стаканом, поглядывая на счастливую парочку с растущей неприязнью.
Ксюша не заметила, как подруга ушла из бара.

~~~

Лена сидела в пустом сияющем коридоре платной медицинской клиники. Она уже прошла первичную консультацию, сдала анализы, и пришла на повторный приём к эндокринологу. Её мучает кашель, который никак не проходит, ни от самолечения, ни под наблюдением терапевта, от антибиотиков. И температура поднималась каждые две недели. Терапевт признала, что бессильна, и послала девушку к эндокринологу, подбирать гормональное лечение. Лена начала больше курить, думала, что кашель от сигарет, но потом заметила, что курение, наоборот, успокаивает приступы. Она бы и не прошла к врачу, если бы не температура. Идти решила в платную клинику, чтобы не терять бесценное время — насмотрелась на дядю, знает, каково это — ждать записи неделями, и сидеть в очереди часами.

В кабинете её ждал немолодой мужчина, задумчиво пролистывающий результаты её анализов. Лена села напротив. Доктор взглянул на неё и снова углубился в изучение результатов.

— На что Вы жалуетесь?

— Температура поднимается уже каждую неделю. Кашель, антибиотики не помогают. Я была у Вас в четверг.

— Я помню. Продолжайте.

— Утомляемость, слабость, тяжесть в ногах, отекаю вся. Сердце иногда из груди выскакивает, в глотке колотится. Руки опускаются, буквально.

— Чего Вы хотите?

— В смысле?

— Чего Вы ждёте от назначенного лечения?

— Что температура спадёт, и я буду чувствовать себя лучше, что работоспособность повысится. Сонливость пройдёт...

— Сколько лет Вы себя насилуете?

— Что?!

Врач молчал, глядя на Лену в упор, и она чувствовала, как под его взглядом, её раздражение сменяется растерянностью. После долгой паузы, увидев, что девушка достаточно сосредоточена на собеседнике, врач спросил ещё раз:

— Сколько лет Вы насилуете себя? Сколько лет Вы не спите?

— Я сплю...

— Нет, Вы издеваетесь над собой. В Вашей крови столько мелатонина, что можно усыпить лошадь на неделю. Ваш организм всеми силами пытается Вас усыпить, но Вы, очевидно, протестуете. Сколько часов в сутки Вы спите?

— Часа три. Может, четыре. Иногда больше. Иногда, правда, бывает, не успеваю спать лечь, но это редко.

— Я не встречал ещё таких анализов, но я понимаю природу их аномалии, и Вам сейчас постараюсь объяснить. Вы спите, скажем, четыре часа. Этого мало. Мозг не успевает провести достаточно времени в состоянии глубокого сна, он проходит лишь короткие фазы быстрого восстановления, но этого не достаточно, а потому Ваша нервная система испытывает хроническую перегрузку. Она не отдыхает. Вам может казаться это незначительным, но отсутствие отдыха колоссально влияет на выработку гормонов. Гормоны вырабатываются не только щитовидной железой — они вырабатываются и мышцами, и спинным мозгом, и головным, и их огромное количество в теле, и все они связаны друг с другом, и все влияют на работу всех органов и систем. В Вашем конкретном случае, Ваш организм стремится адаптироваться в жёстких условиях тотальной нагрузки. Как я уже сказал, мелатонин у Вас выше всякой нормы, так как мозг требует отдыха. В ответ на повышенный мелатонин, вырабатывается, в таких же, лошадиных дозах, кортизол. Кортизол — гормон стресса, гормон агрессии. Его максимум приходится, в нормальных условиях, на момент пробуждения. Поэтому люди, едва проснувшись, бывают не способны отвечать на вопросы — огрызаются. Это действие кортизола. На самом деле, он будит нас, разрушая мелатонин — гормон сна. У Вас оба эти гормона вырабатываются, можно сказать, перманентно, и перманентно находятся в состоянии полураспада. Они всё время вырабатываются, и всё время разрушаются. А разрушаясь, гормоны становятся токсичными. В норме, токсичные отходы от распада гормонов выводятся почками и печенью, без проблем. Но в Вашем, опять же, конкретном случае, токсичные отходы не заканчиваются — гормоны вырабатываются постоянно, постоянно разрушаются, и нагрузка на выводящие системы перманентная и неадекватная. Я понятно говорю?

— Да.

— Вы сейчас отравлены своим собственным телом. У Вас все признаки тяжёлой интоксикации: утомляемость, тяжесть, отёки, сухость, жар, нарушение аппетита, кожные и пищеварительные проблемы, головная боль, тахикардия... Даже кашель и температура. Я привёл Вам в пример два гормона, а их десятки, и все они имеют значение. Вы травите себя сами, отказываясь от сна и отдыха, и просите волшебную таблетку, чтобы спать ещё меньше. На самом деле, Вам нужен сон. Я бы рекомендовал санаторий на месяц-два... Если Вы начнёте спать, здоровье наладится, не сразу, но через месяц Вы уже почувствовуете себя лучше. А через три-четыре — Вы забудете этот кошмар. Но если Вы ничего не измените в своей жизни, Ваше состояние будет ухудшаться, и кашель станет меньшей из проблем. Я могу уверенно спрогнозировать, в течение следующего полугода развитие ожирения и начало остеопароза, проблемы со щитовидной железой и сердцем, преддиабет и бронхиальную астму. Астма, пожалуй, начнёт проявлять себя уже довольно скоро... Дальше будет хуже. И я настоятельно советую обратиться к психотерапевту: ни один нормальный человек не будет работать на износ так долго.

— Чем мне поможет психотерпаевт? У меня большая семья, ипотека, работа... Да, мне некогда спать, но не от хорошей же жизни!

— Я Вам обрисовал ситуацию, а решать Вам. Здравомыслящий человек обратился бы за помощью... Можно сменить работу, получить соцпакет, уйти на больничный. Можно оформить рефинансирование. Можно обратиться в социальные службы... К родственникам, в конце концов.

— Как к ним обратиться, если им самим нужна помощь?!

— Не Ваша же. Вокруг сотни людей и десятки служб!... Я не намерен спорить с Вами. Я сказал свою точку зрения, а дальше — Ваше здоровье — в Ваших руках.

— А почему вес растёт?

— Кортизол способствует накоплению висцерального жира, что ведёт к внутреннему ожирению, в частности. В отличие от жира подкожного, висцеральный очень активен, и приносит организму огромный вред. В первую очередь страдает печень, во вторую — сердце. Неалкогольная жировая болезнь печени, к сожалению, довольно распространённая причина смерти, правда, у людей более старшего возраста, но она молодеет, как и ожирение сердца, и атеросклероз. Про бляшки на сосудах слышали? Это тоже кортизол и висцеральный жир.

— Ладно, предположим. А кашель? Может быть так, что мой кашель — от курения, а температура от кашля? Когда я курю, кашель проходит. Как это связано?

— Кашель — симптом перегрузки бронхиальной и лимфатической систем, в виду интоксикации, как и температура. А сигарета душит кашель потому, что никотин и смолы умерщвляют чувствительные рецепторы бронхов. Выкуривая сигарету, Вы вводите рецепторы в состояние комы, они не реагируют на раздражители, и кашель не беспокоит. Но это не улучшение, и уж, тем более, не признак здоровья... Вы курите, чтобы проснуться — пытаетесь создать организму дополнительную встряску, но организм — не погремушка, трясти его бесконечно не получится, душу вытрясете... Подумайте, кто поможет Вашей благословенной родне, если Вы останетесь инвалидом, или, хуже того, скончаетесь от сердечной недостаточности? 
Кому в наследство перейдёт Ваша ипотека — её кто-то будет выплачивать?

Лена оторопело вытаращилась на врача. Она не успевала осмыслить всё, что он говорил, но суть улавливала... Речь о наследстве была очень неожиданной, и Лена зацепилась за неё особо: квартиру — да, её можно продать, но ипотеку? Миша не заморочится, родителям не по карману, старикам на фиг не надо... А институт? Никто не продолжит её начинаний. Никому не нужно то, что она делает для себя. И что же — это неважно? Или, наоборот, важно только это?

— Значит, гормоны Вы мне не пропишете?

— Нет. Для Вас сейчас всё — яд. Разве что, Полисорб можете принимать раз в неделю по инструкции, пить больше воды, простой, без добавок, и спать. Восьмичасовой сон, нормальный график, отпуск, выходные — это то, что спасёт Вам не только здоровье, но и жизнь. Хроническая депривация сна — проблема спортсменов, школьников и многих замужних женщин. Она влечёт нарушение работы всего организма, и является одной из основных причин помолодевшего сахарного диабета, ожирения, проблем со зрением и суставами: родители могут заставить своих чад учиться на "отлично" и покорять Олимпийские вершины, а уложить спать вовремя, дать выспаться, и на прогулку вывести — не считают важным...

— Спасибо, я поняла. До свидания.

Лена почти бегом пересекла улицу, и закрывшись в машине, заплакала. Часто стала плакать, тоже гормоны, наверное.

Сколько не решает Лена проблем своих домочадцев, а свои только копятся. Запустила работу, учёбу, здоровье... Зато дяде инвалидность оформила. Скоро можно и себе начинать оформлять... Папа, конечно, пошёл на поправку, но он бы и так пошёл, куда б он делся... Они теперь все в долгах — папа лежал, не работал, мама с ним сидела, на больничном по уходу, давление своё мерила... Живут на бабушкиной картошке, да и та кончилась две недели назад. Если Лена не привезёт продуктов, есть им будет нечего. И их не волнует, что она потеряла уйму времени, подработки, и даже не знает уже, что творится в баре...
Ожирение, преддиабет... Да ей же чуть больше двадцати, какая астма?! Не может у неё быть всё так плохо со здоровьем! Это же бред!

А, может, врач, попросту, чудак на букву "М", а она и поверила?! Даже не выписал ничего! Сидят дебилы по платным клиникам, народ пугают!... Ладно. Лена поняла, что нужно находить время для отдыха, окей. Конечно, она не сможет спать по восемь часов  каждый день, три месяца — а кто может?! И никто ещё от этого не умер. Три года она держится, продержится ещё три, а там видно будет.

~~~

Бабушка устроилась в кресле поудобнее, и набрала контакт из списка. Дедушка сидел на диване, и не сводил с неё глаз.

— Алло, Ритуль?

— Привет, бабушка. Как ты?

— Нормально, золотце. Уже дома.

— Хорошо. Как дед?

— Тоже хорошо. Тут он, рядом сидит.

— Привет передавай.

— Конечно, и тебе тоже... Я не просто так звоню, Маргоша, я хочу извиниться. Я, дура старая, насочиняла себе... Новости, знаешь, и подруга твоя мне про закладчиков рассказала, я и зациклилась. Закричала на тебя тогда, а дед так испугался, что и не заступился даже, и всё в такую кучу смешалось... Ты прости нас. Мы обещали тебя защищать, а я нарушила обещание. И дед. Но он нечаянно. Я виновата перед тобой, очень, а чем оправдаться не знаю, разве что, старостью.

Рита внимательно слушала. Она не перебивала, не отмахивалась, нет — внимательно слушала, вникая в каждое бабушкино слово. И всё сейчас казалось правильным.

— Бабуш, я сама тогда так испугалась, что даже объясниться не смогла. Ты здорово нас напугала.

— Знаю, милая, знаю. Я не могу этого объяснить. Наваждение какое-то на меня нашло, придумала себе эти закладки... Там говорили, что "золотая молодёжь", популярные люди, а подруга твоя сказала, что бывший капитан, перед Владом твоим, за решёткой теперь, по этому делу... Ну всё сошлось! Особенно, когда Влад этот пришёл, а ты ему деньги отдала...

— Он взаймы попросил.

— Да я уже знаю. Мне дед сказал.

— Дед? А он откуда знает?

— Владу твоему звонил. Номера у тебя над столом записаны, старосты, преподаватели... Он и позвонил.

— Боже, я-то думаю, чего он мне написывать перестал?... А вы и его напугали!

— Ну, так получилось.

— Молодцы!

— Ты вернёшься? Мы были бы рады тебя увидеть. Где ты сейчас?

— Живу у подруги. А так... Всё по-прежнему.

— Не сомневаюсь. Ты без нас уже не пропадёшь, мы уж с дедом это обсудили. А вот нам без тебя тоскливо. Возвращайся.

— Хорошо. Я приду завтра. Купить тортик к чаю?

— Да, давай. Ну, до встречи?

— Да. Пусть всё вернётся, как раньше.

Рита пришла к Кристине и сообщила радостную новость: она возвращается домой. Кри была рада за подругу.

— Видишь, всё-таки, сами позвонили.

— С одной стороны, это и логично. Не я же их обвинила, в чём попало.
С другой — могли, конечно, и гордость включить, и шла бы я...

— Ты не обижаешься на них?

— Нет. Это всё стало таким незначительным, после её объяснений, даже забавно... Представляешь, они ещё и Столпину позвонили — выясняли, что за деньги я ему отдала, что за порошок он притащил... Вот он офигел наверно...

Девчонки хохочут.

— Реально! Мисс Марпл в деле — весь район в шоке... Учудила бабуля! Ладно, хоть жива осталась! А сам-то он, что?

— Кто?

— Влад.

— Не знаю, я с ним ещё не общалась. Он, главное, всё написывал, всё на кофе звал, а тут притих. Я и забыла про него, если честно.

— Он наверно, решил, что вы все — ненормальные.

— А... Решай он, что хочет. Главное — всё хорошо закончилось.

В это время, бабушка с дедушкой пили чай на кухне.

— Слушай, а может, это уже немощь? — спрашивает супруга.

— Ты о чём?

— Ну, вот, что нам без Риты плохо. Немощные мы, слабые, боимся остаться одни...

— Мы не одни — мы друг у друга.

Помолчали. Дед вздохнул:

— А помнишь, как ты уходила куда-нибудь, и маленькая Рита всегда махала тебе в окно? И кричала: "Возвращайся скорее!" Помнишь?

Глаза женщины наполняются слезами.

— Помню, конечно...

— Ну вот. Тогда она была немощной, а теперь мы. Теперь мы с тобой стоим у окошка и машем ручками: "Возвращайся скорее!"... Я хочу сказать — разве это плохо?

— Наверно, ты прав. У нас был замечательный сын, у нас есть самая лучшая внучка — при них не стыдно быть слабыми... Или глупыми, как я.

— Ну-ка, не наговаривай! Глупая она... Пошалила чуток, бывает... Мы — семья. Если надо будет Рите уйти — мы не станем её держать, не повиснем на шее: пусть идёт, но не так — не в обиде, не в ссоре. Если уходить, то за радостью, а не от отчаяния и непонимания. Нам с тобой не нужно её терять, чтобы гордиться собой, или чтобы сделать её взрослой, или чтобы что-то себе доказать...

— Она взрослая. Она очень взрослая, умная... Гордиться мы будем ей...

— Уже гордимся.

— Да. А доказать?... Мы уж с тобой всё доказали в этой жизни. Столько прожили — не каждому дано... Правда, не думала я, что свихнусь на старости лет. Ты-то хоть держись.

— А давай кошку заведём?

— Зачем?!

— Кто-то же разумный должен за нами присматривать...

— Надеюсь, это, всё-таки, будет Марго!

— А чем кошка хуже?

— Ой, не шути-ка!

Старики смеются, с любовью глядя друг на друга.

~~~

Рита вернулась на следующий день. Она купила торт, они попили чай. Девушка собралась и ушла на работу. Она никак не могла побороть ощущение, что находится в гостях. Как-то всё нарочито вежливо, правильно, прилично, а бабушкины кружевные салфетки лишь подчёркивают манерность, добавляя фальши. Словно потерялась душа этих комнат, словно из родного дома сделали гостиницу, и ты приходишь в "свою" комнату, как в свой номер — и видишь там вещи общего пользования. Это не так, на самом деле, но ощущение именно такое. Как будто, вместо родных людей — вежливый, услужливый персонал, вместо личного — дежурное, вместо пыли на полках — стерильная чистота, а вместо любимого фантика под подушкой — морозная свежесть наглаженного белья. Предметы вокруг те же самые, а своего ничего не осталось. Что же пропало? В чём выражалось это личное в пространстве, и куда делось?

Рита шла на работу, и вытирала редкие слёзы — ей не хотелось идти домой. Как это исправить? Как избавиться от этого холода? Как вернуть в комнаты тепло души?
Входя в проходную, Рита вытерла лицо платком, глубоко вздохнула, и решила: пусть всё идёт своим чередом. Если их дом выстыл за время размолвки, они согреют его снова.

Лариса схватила Риту за плечи:

— Не торопишься?! Чем расстроена? Привет!

— Привет. Да так, дела семейные... А у тебя, я смотрю, настроение хорошее?

— Отличное! Сходили с Васей на свидание — такооой он нууудный... Больше не пойду. Сводил в кафе, выпили с ним по молочному коктейлю. Я ему вопросы всякие задаю, шутить пытаюсь, а он морозится. Ну ладно. Говорю — закажем ещё чего-нибудь? А он такой — мы сюда не жрать пришли. Ну, окей. А зачем мы сюда пришли? Он такой — общаться. Так, блин, общайся уже! А то я сижу, как дура, сама с собой разговариваю! Он обиделся, прикинь?! Ладно, вышли из кафе, он меня, значит, провожать пошёл, и опять молчит. Я говорю: как хоть на работе дела, расскажи. Он такой — нормально. Пипец. Ладно. До подъезда дошли, говорю — ну, пока, давай, всё... А он, прикинь, целоваться лезет! Я тут и охренела! Дружок, да ты бы хоть какой-нибудь интерес проявил, за вечер! Ни о чём не спросил, ничего о себе не рассказал... Откуда у меня должно появиться желание с ним сосаться перед домом?! Офигеть, придурок! Я такая, типа: не, извини, чувак, в другой раз, а он докопался до меня: ПАЧИМУУУ? А что я не так сделал, а я тебе не нравлюсь, а на фига ты тогда на свидание со мной пошла, если я тебе не нравлюсь?... Короче, я от него еле свалила. Посмотрим, как он сегодня себя поведёт. Думаю, будет гавкать и надменно коситься.

— Почему?

— Так свидание же, очевидно, не удалось! Для него, в этом виновна я. Ну, это же всегда так, в конфликте каждый считает себя правым, особенно мужики. Я их психологию знаю. Он думает, что всё прошло плохо, потому что я плохая — меркантильная, или тупая, или ещё какая-то... Никто же не хочет винить себя самого, правильно? А мужики острее переживают поражение, и потому втройне винят недовольную пассию.

— Ларочка, всё это очень увлекательно, но ты переоделась? Мы опаздываем на планёрку.

В течение смены Рита невольно обращала внимание на Васю — наладчика аппаратуры. Он не избегал Ларису открыто, но обходил стороной, а столкнувшись с ней в коридоре, двинул её плечом, якобы, случайно, и попёр дальше, как танк по бездорожью. Неприятное наблюдение, и сам Вася очень неприятный тип. Зачем вообще Лара пошла с ним на свидание? Он ей раньше нравился, пока она не знала его лучше? Чем? Низкорослый, угрюмый, с залысиной с одной стороны, со скудной щетиной на лице, большими ладонями с толстыми пальцами, пошлой ухмылкой и двуякими шуточками... Ну, ничегошеньки привлекательного и обаятельного. Есть люди несимпатичные, но они притягивают харизмой, юмором, простым, искренним отношением к окружающим, логичным мышлением, умением объяснять сложное простыми словами... Не всё сразу, но эти качества и по отдельности довольно яркие, затмевающие внешность и статус. Поэтому, какая бы красивая девица не была, но если нет у неё чувства юмора, если она двух слов связать не может, то невыносимо с ней находиться: затмевается внешность...

Рита на обеде подсела к Ларисе за стол, и спросила, как же её угораздило, вообще, пойти куда-то с Васей? Та ответила смехом:

— А чего он такой хмурый да одинокий? Вдруг хороший парень пропадает из-за своей стеснительности? Я решила его расшевелить, и посмотреть — что там, под угрюмым панцирем.

— И как?

— Как видишь.

— То есть, ты нашла зловонную яму, и решила слазить в неё, в надежде найти потайной вход в райские кущи?

— Ох, ты ж, язва! — Лариса хохочет, — ну, может, не райские кущи, а так... Запущенный сад, который нуждается в ремонте и заботливой женской руке.

— И ты готова взвалить на себя обязанности по ремонту запущенного сада?

— Ничего же не вышло, Рит. Какая разница?

— Большая. Ты не ответила: ты готова добровольно влезть в отношения с "запущенным садом", в попытках привести его в человеческий вид?

— Да, готова. Рит, а ты посмотри вокруг! Такие парни, которые "райские кущи" — нарасхват! Они роются в девках, как свиньи в апельсинах! А у меня возраст. Я скоро стареть начну, мне рыться некогда. Да и сама я — не райское яблочко.

— В смысле? Что с тобой не так?

— Ой, не начинай. Я прекрасно знаю, что и внешность у меня не десять баллов, и денег у меня нет — на подтяжки, на губы с задницей... Да, я готовлю хорошо, но кто это увидит?

— То есть, ты готова вкладываться в любого уродца, который примет тебя, не глядя на плоский зад и тонкие губы?

— Фу, как грубо...

— Зато правда.

Лариса помрачнела. Молча допила свой чай, и вставая из-за стола, бросила:

— Тебе легко рассуждать, Риточка. Ты моложе, и сразу красивая родилась. У тебя, небось, толпы ухажёров — все пороги обоссали... А как быть тем, кого никто не замечает?

— Ты ничем от меня не отличаешься, — глядя на собеседницу снизу вверх, ответила Марго, — моя задница не шире твоей, и губы тонкие, и брови свои...

— Ты спортивная, подтянутая...

— Это — не проблема. Займись спортом, через год будешь такой же.

— Когда?! Я на работе всё время! А в выходной и поваляться охота, и на свидание сходить — тоже время: накраситься, укладку сделать, принарядиться... Плюс домашние дела. Плюс дополнительные смены, чтобы платье или туфли прикупить... Ресницы, ногти... Где ещё взять времени и денег на фитнес, до кучи?!

— Всё не так затратно, как ты себе представляешь.

— Ой, всё, давай. Обед закончился, пора работать.

Толпы ухажёров? И эта — туда же... Почему все подозревают Риту в какой-то невероятной популярности среди мужчин? И подруги, и бабушка, и коллеги, по ходу, тоже... На ум, почему-то, опять пришёл Дениска, подаривший Рите открытку "просто так", и Влад, который уже год напрашивается на кофе... Толпа, обоссавшая пороги... Может, Ритке тоже пора начинать комплексовать, и присматриваться к бомжам и попрошайкам? Типа, если отмыть, побрить, откормить — получится "жаних — ну просто загляденье!"?... А без Ритиного участия он не может помыться, побриться и на еду заработать? Нет, она ещё не в таком отчаянии, чтобы лепить из говна человечка. За что его любить? За свои старания, в него вложенные? За то, что не сторчался до их знакомства? Или, как кота — за то, что кушает хорошо, и какает в положенное место? Как вообще строить отношения с человеком, который сам себя построить не может?

Конечно, Ларису "никто не замечает", а где замечать-то? В очереди к косметологу? На работе парней мало, половина жената. По улице их отлавливать, женихов-то? А Рита где найдёт свою половинку? Боже, "половинку"... Как говорила Раневская, половинка есть у жопы и таблетки, и Рита склонна с ней согласиться. Где найдёт? А чего его искать, не потерялся же человек... Где-то живёт, работает, учится, как и сама Рита. Когда-нибудь они встретятся. Случайно, конечно. А встретившись, будут знать, чего хотят от жизни, что для них важно, к чему стремятся, и если их цели совпадут, они пойдут вместе по жизненному пути. Вот и всё. Смысл — сходить с ума, и хвататься за всё, что попадёт под руку, лишь бы не чувствовать ущербного одиночества?...

А почему для Риты одиночество не является ущербным? Почему она не переживает, как многие другие девушки, и не думает "только о парнях", как считают всякие тётки? Может, с ней что-то не так? Но, если не сравнивать себя с ними, то Рита не чувствует дискомфорта. Бывает ли ей одиноко? Да, бывает. Бывает, хочется обнять кого-то, и чтобы её обняли... Но не так сильно хочется, чтобы допустить идею, будто Рита обнимает того же Васю, а он, своими огромными ладонями, ощупывает её тощий спортивный зад... Буэ. Нет, хочется, наверно, обняться с папой, с мамой... С людьми, от которых нет шлейфа сексуальности, пошлости... Хочется ласки и нежности, а не секса...

Вот какого парня хочет встретить Рита — который тоже тоскует по нежности. Секс — это просто совместное занятие, время от времени, а нежность —она или есть в человеке, или её нет. Как и доброта, и милосердие, и гуманность, и множество других качеств. Если их не развили в человеке с детства, то он ещё может наверстать это в юности, но для построения отношений, он уже должен быть достроенным сам. Рита не хотела бы, чтобы потенциальный муж считал, что может её воспитывать — это бред. И сама она не хотела бы отношений с недорослью, которая нуждается в воспитании.

До конца смены Рита размышляла об этом, а Лариса, украдкой, поглядывала на неё. С работы вышли вместе, и Лара проявила интерес к умозаключениям девушки. Рита, вкратце, объяснила свои мысли. Лариса засмеялась:

— Инфантильная ты. Хочешь, чтобы чужой мужик любил тебя, как папочка... Да они не знают слова такого — "нежность", не педики же они какие... И вообще, мечтать о нежном муже, может и не плохо, но если он, как раз, будет нищим попрошайкой, ты его примешь?

— Нет, наверно.

— То есть, ты хочешь, чтобы он обладал сталью в яицах, добыл бы себе место под солнцем, работал бы, развивался бы, и при этом оставался бы нежным и ласковым?

— А ты считаешь это невозможным?

— У тебя мужик был, вообще?

— При чём тут это?

— Нет?! Ты девственница?!

— Нет, но при чём тут это?

— Нет? Даже странно... При том, что ты ведёшь себя, рассуждаешь, как малолетняя школьница, которая ещё не понимает, что может быть самой красивой, прилежной и умной, но мужику, главное — засунуть в неё член.

— Тогда почему ты так переживаешь за свою внешность? По твоей логике, было бы, куда засунуть — остальное неважно.

— Так-то, да, так и есть, но встречают, всё равно, по обложке, а я, увы, не глянец... Удачи тебе, в поисках нежности.... Под статью не попади — дети все ласковые.

Лариса уходит, хохоча, а Рита остаётся с неприятным осадком и чувством тревоги.

Фраза о детях ошеломила её особенно. Она так хорошо знала эту детскую тоску по ласке, что просто физически, на мгновение, почувствовала себя ребёнком, оказавшимся в зоне риска. Конечно, именно такие дети, в основном, и оказываются в руках всяких извращенцев. Они легко откликаются даже на имитацию хорошего отношения. Грубо говоря, они хотят объятий, но... Как это назвать? Безопасных объятий. Ласки, которую не надо "отрабатывать" в постели, нежности, которая не влечёт за собой "взрослых отношений"... Взрослые люди подвержены страсти и вожделению, но дети — нет. Рита такая же? Рита боится взрослых отношений?

Почему у других девушек её возраста есть сексуальный опыт, у некоторых даже много, а у неё нет? Потому что она избегает их?
Избегает. Почему — боится?... Боится сексуальных отношений с мужчиной? Ага, С КЕМ? С хануриком, который двух слов связать не может? С самовлюблённым ловеласом, который готов зарубки ставить на стене, за каждую покорённую дырку? С женатым козлом, с масляными глазками? Единственное, что приходит на ум — цитата Филипа Честерфилда из "Писем сыну":

"Значение любовных утех сильно переоценено: поза нелепая, удовольствие минутное, а расходы огромные"

При чём тут Ритина инфантильность? Всё правильно: чтобы заниматься этими самыми утехами, нужно иметь достаточную мотивацию — всепоглощающую страсть, или стремление обзавестись потомством, или жажду доставить партнёру удовольствие... Самой бросаться на кого попало, ради минутного удовольствия — безрассудство. Есть сотни возможностей получить удовольствие иного рода, удовлетворяющего не меньше — спорт, различные достижения, вкусная еда, сладкий сон, общение, веселье...

Рита хочет отношений, в которых, когда-нибудь, будет секс, а такие, как Лариса, хотят за секс купить отношения. Конечно, для неё — все мужики только одним местом и думают, а такие, как Рита, в её понимании — слишком задирают планку. А в чём же это "слишком"? Рита не требует от потенциального партнёра различать картины Моне и Мане, произведения Пришвина и Паустовского — она их и сама не различает. Она не требует в подарок золотых цепей или парфюма, по цене квартиры, да и самой квартиры не требует... Что же ей нужно? Чтобы человек был личностью. Жил какими-то интересами, имел цели, умел общаться... Не так уж и много. Для Ларисы это, может быть, и слишком, но у Риты, видимо, другой уровень. Можно ли гордиться этим? Можно, наверно. Как везением, или умением плавать, или знанием иностранных языков... Считать Ларису плохой — нельзя, а гордиться собой — очень даже можно. Уровень жизни, уровень развития — мало зависят от самого человека. Даже уровень знаний, для некоторых людей, недосягаем, в виду слабого интеллекта, в чём человек тоже, чаще всего, не виноват, но и это не отменяет его развития, в принципе. Тот же Денис, для своих лет — недоразвитый, является увлекательной личностью, в отличии от того же Васи: он любознательный, стремится поддержать диалог, всеми силами старается отнестись к человеку с пониманием. У него есть интересы, вопросы, и собственные принципы: если его вовлекут в преступную деятельность обманом, он, конечно, может сделать что-то нехорошее, но если он понимает, что происходит — никто не заставит его причинить кому-то зло — ни за деньги, ни за идею. А Вася, с его похабными шутками и кучей комплексов, мать продаст за популярность, которой у него никогда не было...

Да, Рита избирательна. И пусть весь мир твердит, что она должна комплексовать и бояться "остаться в девках", но она не раздвинет ноги перед тем, кто не может позаботиться о себе, не хочет заботиться о ней, и не способен заботиться о потомстве. А забота, между прочим, предполагает больше ласки и нежности, чем секса. И если это — "задранная планка", то пусть так. Лучше, чем задранная, на каждом углу, юбка.

Тем временем, началось лето, и долгожданные уроки: Марина учила Риту игре на гитаре, а Рита Марину — игре в большой теннис.

Придя на открытый корт впервые, Мара призналась:

— Я читала теорию, но ничего не поняла. Нет... Кросс — это длинный удар по диагонали, вроде. Да? И всё. Я тупая?

— Нет, — Марго смеётся, — сейчас начнём играть, и я тебе по ходу дела, всё объясню. Играяя, ты сразу всё поймёшь. Я тоже читала теорию — ноты, аккорды, толщина струн, гриф, дека... Кое-что мне, правда, понятно, но далеко не всё.

— Разберёмся.

Скоро на корт стали приходить и другие ребята из музыкального училища — составить компанию, поиграть самим, или просто посмотреть на игру. Многие из них уже знали Риту — встречали её на концертах, и в училище, когда она приходила за билетами, а у некоторых младшие братья и сёстры учились в музыкальной школе, где Марго уже тоже давно примелькалась... Короче, Риту знали все, а она никак не могла запомнить, кого как зовут, и шутя, требовала, чтобы они носили бейджи. В клубе по месту жительства занятия почти закончились, у Риты освободилось время. Зачёты она сдавала легко, не напрягаясь, много общалась со студентами, восполняя пробелы в своих знаниях их конспектами. Сборы бисера, пока, прекратились, но звонков и смс-ок не стало меньше. Рита оставалась безотказной, если услуга, которую от неё просили, была не долгосрочной. Она могла присмотреть за ребёнком, собакой или старушкой, могла показать, как вязать крючком или узор на спицах... Вязать её учила ещё мама, а уж, позже, бабушка помогала совершенствовать навыки.

В тот год, когда Рита переехала к ним, она не училась. Комиссия определила девочку в класс коррекции, но в школе не было вспомогательной параллели в её классе. Бабушка настояла на том, чтобы девочку оставили на второй год, а этот год она бы сидела дома. Рита вязала, лепила, плела, строила из конструктора дворцы, и украшала их клеем и крупой. Когда клей высыхал, они с дедом раскрашивали крупу в разные цвета. Разобрать эти дворцы можно было, а вот очистить детали от крупы уже не получалось, и дедушка регулярно покупал ей новый конструктор. Это было время безумных экспериментов, необъяснимых глупостей, и титанического терпения стариков... Рита сама помнит, как иногда, бросив всё, забивалась в угол и сосала палец. Сейчас она не могла этого объяснить, а тогда — и подавно, но благодаря терперливым играм, молчаливым и безрассудным, она запомнила чувство безопасности в этой деятельной тишине. Игра стала местом, где не было правил и посторонних людей, где можно было делать невозможное и безнаказанно ошибаться, где всегда рядом были люди, которые, молча, помогали прийти к тому результату, которого она хотела достичь, а не который положен или предписан. Второгодие не было для неё наказанием или стрессом — она забыла прошлый класс, и не чувствовала потери. Очередная комиссия признала её развитие соответствующим дальнейшему обучению в общеобразовательной школе, необходимости в коррекции или индивидуальном подходе не обнаружили, и всё наладилось, но в любой стрессовой ситуации, Рита возвращалась в безопасные молчаливые игры, в которых её всегда поддерживали старики — рукоделие с бабушкой, конструирование или рисование, с дедом. Она запомнила это чувство безопасности, и теперь, спустя годы, передавала его всем, кто в этом нуждался. Люди тянулись к ней — рядом с Ритой было спокойно, можно было оставаться собой, говорить о чём угодно, ощущать свободу от вечного осуждения окружающих. С Ритой было интересно: она умела учить, не поучая, спрашивать, не допрашивая, слушать, не отвлекаясь. Учитывая прошлые ошибки, Марго больше времени уделяла разговорам с бабушкой, подробно рассказывая, кто, зачем и по какой причине, посетил их дом, или назначил Рите встречу. Что удивляло девушку больше всего — бабушка моментально запоминала всех новых, для себя, персонажей Ритиных будней, отмечая у каждого какую-то осубую черту или примету, позволяющую легко ориентироваться в списке имён и лиц, например: Лена Та, Что Подруга, Лена с Конопушками, и Лена Школьница. Кристина с Собакой и Кристина с Братом (у которой Рита жила). Владик с Велосипедом и Твой Влад (Ну Тот Самый Твой, с Которым Ты Не Встречалась) Это было забавно. Дед был в теме, в основном, со слов бабушки, но тоже ориентировался в их беседах довольно свободно, хоть многих из упоминаемых людей, даже не видел.

Если бы Рита знала, что все эти мелочи так важны её старикам, она бы им пересказывала каждый диалог, случайно подслушанный в очереди, в аптеке! Она совершенно не задумывалась раньше, что им важна и интересна любая живая информация, даже если она поверхностная и их, по сути, не касается: старики живут всё более изолированно с каждым годом, и потому им так важен даже такой суррогат общения. Рита позвонила Екатерине Александровне и спросила, есть ли какие-то досуговые клубы для пожилых людей? Та, на вскидку, набросала пять адресов, уточнив, что три из них, закрыты на садово-огородный сезон, а два — функционируют круглый год, и если задаться целью, то можно найти ещё. Оставалось самих стариков заинтересовать деятельностью этих центров. Сначала нужно узнать, что они могут предложить, и в чём нуждаются.

Маринка теннис осваивала быстрее, чем Рита гитару, но кое-что бренчать на трёх аккордах, она научилась довольно быстро, и счастлива была неимоверно. Марина обронила, что ей очень нужна практика — обучать игре на гитаре разных людей, разного возраста, разного уровня знакомства с инструментом, готовя их, по запросу — от любителей, типа Риты, до желающих поступить в колледж. Марго оживилась:

— Приходи в клуб по месту жительства, набирай группу, предлагай индивидуальные занятия... Опыт будет разнообразнейший. За индивидуалку можешь назначить цену, но не космическую, конечно. А групповые занятия — бесплатно, зато опыта будет выше крыши.

— А мне разрешат?

— На общественных началах — конечно. Мне же разрешили. Если ты надумаешь, я могу обсудить это с Екатериной Александровной.

— Хорошо, я обмозгую этот вопросик.

— А обсуди ещё занятия боксом, — встрял в разговор студент третьего курса музыкального колледжа.

— Саш, я не знаю, есть ли у них где-то помещение для спортивных занятий... Может быть, можно, как-то, под их эгидой собрать группу в стороннем зале, но я ничего не знаю об этом.

— Случись что с их подопечными на ваших безнадзорных занятиях, вы же будете сильно крайними... — Марина смотрела на парня с любопытством.

— А ты потянешь тренерскую нагрузку, в дополнение к учёбе, да ещё и за "спасибо"?

Саша смотрел на неё задумчиво, без иронии.

— Если бы я был тренером, от которого ждут чемпионов — нет. А если просто знакомить с боксом и ОФП группу любителей, которым интересно, для общего развития... То преподать базу я могу. И я не один, нас трое: Жека и Дёма тоже ищут единомышленников, и готовы тренировать кого угодно, кто, хотя бы, просто фанатеет от перчаток... Мы бы могли.

— Надо узнать... А бокс не мешает музыке?

— Нет, наоборот. Физическое развитие очень способствует развитию любому...

— А на чём ты играешь?

— На саксофоне.

— О, как круто... Ты выберешь в будущем какое-то одно направление? Музыку или спорт?

— Музыку, конечно. Я не вижу себя на ринге, с чемпионским поясом, я просто люблю грамотно молотить грушу, меня не напрягает прыгать на скакалке пять часов в неделю, быть сильным, уверенным, ловким... Бокс — для тела, а музыка — для души. Бокс — чисто для себя, для друзей... Приятельские спаринги, своя тусовка, тренировки, азарт... А музыка — для всех: для общества, для нравственности, для всех тех умов, которые её чувствуют. От бокса я могу отказаться, но не хочу. А от музыки я отказаться не могу.

— Саш, ты удивительный.

— Это ты ещё с Дёмой не знакома...

— А он тоже играет?

— На ударных. А Жека гитарист. Но Жека в позапрошлом году закончил школу, и поступил в авиационный техникум. А музыкалку он закончил годом раньше, и почти забросил музыку — он не фанат нот. Но он — боксёр. КМС. Следит за тем, чтобы мы с Дёмой всё делали правильно.

— Он ваш тренер?

— Типа того. Наставник. Контролёр.

По пути домой, Рита снова задумалась: а вот это — дружба? Если ни разу вместе чай не пили, не знают друг про друга ничего, ровным счётом, общались два раза... Это — дружба? А если нет, то как это называется?

~~~

Лиза честно ждала, что её отговорят, но все её выпады, типа: "Я за это место не цепляюсь!", "Пусть сами бегают, со своими ценниками!", "Кто у них, вообще, работать будет?" — оставались без внимания. Никто не удивился её уходу, никто не поддержал её, никто даже не высмеял. Лиза уходила, не прощаясь, а девочки даже не оглянулись вслед. Ну и чёрт с ними!

Миша разрешил ей пожить в его съёмной квартире, чтобы многочисленные домочадцы не мешали девушке искать работу и сдавать зачёты. Забил холодильник под завязку, и оставил для Лизы кружевное бельё на постели. Ей это не понравилось: у неё проблемы, она на стрессе, без средств к существованию, а у него одно на уме — её доступность двадцать четыре на семь, пока она здесь. Конечно, девушка может, в любой момент, вернуться домой, но почему-то не хотелось. Это увольнение повлияло на неё, но как именно, девушка объяснить не могла, даже себе — просто больше не хотелось домой. Хотелось найти работу, лучше прежней — престижнее или с большей оплатой. Хотелось уйти из этого вечного детского сада, с назойливым отчимом во главе. Хотелось перемен к лучшему. Хотелось доказать. Всем. Себе. Захотелось послать Мишеньку на все четыре стороны, и сделать это грубо, обидно, чтобы он навсегда запомнил этот разрыв, чтобы, вспоминая Лизу, он не мог удержаться от внутреннего диалога с ней, чтобы гнев клокотал в его глотке... И он на всю жизнь запомнил бы её, как нечто настолько значимое, чего забыть невозможно... Или стать его полной содержанкой. Вот так отсудить себе свою значимость: иметь всё, а не только оплаченные семестры. Чтобы иметь всё. Потому что она достойна. Надоела серость, надоело презрение, насмешки и безразличие окружающих. Надоела тупая Ксюша и ноющая Лена. Всё надоело! Захотелось реванша, победы, салютов в свою честь.

В первую ночь на новом месте, Лиза напилась до беспамятства. Вроде, бы приезжал Миша, в надежде на страстное свидание, но девушка была не в состоянии даже говорить. Бесчувственное тело не возбудило мужчину, и он ушёл, злой и разочарованный. Наутро Лиза припомнила его визит, но без подробностей, и ощутила новую волну раздражения: "Примчался, страдалец! Яица помочить... Только это ему и надо!"

И её не смущало, что их отношения изначально строились на плотских желаниях её избранника, и финансовой зависимости её самой, и тянулись, безо всяких помех, годами. И ей всегда было наплевать на его сексуальную озабоченность, глупость и женатость, но теперь это раздражало. Бесило. Словно он обманывал её всё это время, использовал, без её согласия, водил за нос... Да, у них были договорённости, и всё происходящее между ними, не противоречит им, но Миша мог бы дать ей гораздо больше, и умышленно предложил минимум. У него есть всё: семья, дети, работа, карьерный рост, и все эти годы, Лиза не мешает ему жить полной жизнью, наоборот, дополняет её до идеала. А что она сама получила за этот срок? Секс и оплату заочки? Заочки, которая нужна ей, чтобы пахать, как пчёлка, лишь бы прокормить себя и одеть? А могла бы ходить на лекции, как нормальные студенты, и учиться, без лишней нервотрёпки, носить брендовые шмотки и золотые украшения, менять, не напрягаясь, смартфоны, а, может даже, автомобили... Но Миша купил её по-дешёвке, и в этом Лиза видела обман. Почему она не видела его раньше?

Через два дня мужчина приехал снова. Лиза ещё не нашла подходящих слов для разговора с ним, и потому, пересилив себя, улыбалась, будто рада, и накрывала на стол. Михаил включил музыку, и хвалясь об успехах на работе, уминал мясо. Заиграла "Лирика". Лиза застыла с чайником в руках:

— Миш, ты опять?

— Что? Ты меня перебила!

— Миша, опять я слышу это дерьмо?!

— Не начинай! Мне нравится песня, что в этом такого? Она сто лет болтается в моём плейлисте, а ассоциируется с тобой, ты гордиться должна!

— Ты совсем тупой?! Ты меня в прошлый раз не понял?!

— Выключи и всё! Хватит выносить мне мозг!

— Тебе его и не заносили, кретин ты озабоченный! Мы, вроде бы, разговаривали об этом! И ты, вроде бы, вроде бы, что-то понял, недоносок!...

Миша ушёл, хлопнув дверью.

~~~

Андрей приехал неожиданно. Он явился к открытию, но Лену в баре не застал. Убедившись, что дверь заперта, он вернулся в машину и стал наблюдать. Пришла девочка, очевидно, бармен, подёргала дверь и уткнулась в телефон. Вскоре подошёл охранник, отпер дверь, непринуждённо болтая с девушкой, снял помещение с сигнализации, и они вошли внутрь. Погода стояла жаркая, охранник вышел покурить, и возвращаясь, оставил дверь нараспашку. Андрей подождал ещё полчаса, и уехал. Провёл пару встреч, заехал к маме, поболтать о том, о сём. Пообедал в маленькой столовой, где подавали самые вкусные пожарские котлеты. Вернулся в бар. В зале сидели первые посетители, охранник и бармен беседовали, пока девушка, протирала стёкла витрин, со стороны зала.

— А Елена здесь? — спросил Андрей.

— Нет, здравствуйте. А зачем она Вам? — глаза девушки лучились задорным любопытством, а охранник приосанился, меряя незнакомца настороженным взглядом. И тут Андрей понял: они же его не знают. Их обоих Лена наняла после того, как Андрей передал ей бар, сама.

— Простите, я даже не поздоровался... Смутился от Вашей, сногсшибательной, красоты, — неуклюже отвесил он комплимент, рассмешив девушку, — я старый друг Лены, ищу её. Она сказала, что я могу подойти к ней на работу.

— Давненько, наверно, она это сказала.

— Почему?

— Потому что она уже месяца три приезжает только к закрытию.

— Что такое? Её понизили, или она взяла себе помощницу?

— Нет, просто у неё папа заболел.

— И серьёзно заболел?

— Да, довольно серьёзно. Он весной сломал ногу в бедре, и стал лежачим, а она ухаживает. И ещё у него брат больной, так Лена его по поликлиникам водила, группу инвалидности оформляла.

— Оформила?

— Да. Это, кажется, даже быстрее было, чем папа выздоравливал... А может, нет... Я не очень слежу за событиями.

— Бедная Лена! И никто ей не помогает? Ну, мама, например?

— Нет, мама у неё вся на стрессе, из-за папы, а у неё давление, так что Лена и вокруг неё тоже бегает. И у Лены ещё брат есть, но он, вообще, инвалид.

— Не семья, а парад уродов, какой-то, уж простите за грубость... Все больные, одна Лена здоровая.

— Да, видимо, так и есть, — Ксюша улыбается так светло и радостно, что у Андрея нервы успокаиваются, лоб разглаживается, и он сам, невольно, улыбается ей в ответ, —если верить нашей Лене, то весь мир держится только на ней!

— Весь, кроме работы — как я понимаю. Работа держится на Вас?

— Нас тут много, а работа одна, так что держать не тяжело. А Вы позвоните ей. Есть номер?

— Да, конечно. Я думал, приеду, сюрприз устрою... Но, раз так, то позвоню. Спасибо Вам большое.

— За что?

— За Вашу прекрасную улыбку, — искренне ответил Андрей, и вышел из бара.

В машине, в бардачке, он нашёл ключи от кабинета администрации. Туда можно было попасть изнутри здания, поднявшись по лестнице, вдоль стены, а можно было зайти с улицы. На уличной двери стояла автономная сигнализация, но код был простой, Андрей его помнил. Он поднялся вдоль глухой стены бара, открыл дверь, и пройдя через кабинет, прислушался у внутренней двери: в зале играла музыка, всё было спокойно. Андрей включил ноутбук и достал папку с накладными, и листы учёта. Он решил проверить всё, что только получится проверить, пока Лена не в курсе, что он здесь.

~~~

Рита бежала с очередной встречи — задержалась, старики будут волноваться. Когда она перебегала дорогу по безлюдному перекрёстку, за ней остановилась машина и посигналила. Девушка обернулась. Из машины вышла Лена.

— Привет, — резковато, без тени радости, поздоровалась она.

— Привет, — растерянно отклинулась Рита.

– Как дела?

— Дежурный вопрос, или тебе интересно?

— Я слышала — ты ушла из дома, и бросила своих стариков в больнице.

— В больнице была только бабушка, но её уже выписали.

— Так это — правда? Ты просто ушла и оставила их одних?

Лена кипела негодованием. Рита поняла, в чём её обвиняет подруга, но испытала не вину и пристыженность, а злость — подцепив где-то, какие-то слухи, она, не разобравшись, наезжает, за неактуальные события, которые её вообще никак не касаются. С какого перепугу???

— Предположим, что так. И в чём проблема? Они не малолетние дети, чтобы я боялась оставить их одних.

— Это — твоя семья! Бабушка больна, а ты уходишь, как гулящая кошка?!

— Ты со своими бабушками тоже не живёшь.

— Но я всегда на связи, я их не бросила! Я всегда езжу к ним, мы созваниваемся, считай, каждый день!

— Молодец! От меня тебе что нужно?!

— В глаза тебе посмотреть хочу! Я не ожидала от тебя подобного свинства! Я была о тебе лучшего мнения... Как ты собираешься жить с этим?!

— Припеваючи! В отличии от тебя — загнанной лошади, которая и жизни-то не видит!

— Зато моя совесть чиста!

— Моя тоже!

— Ой, не скажи!

— Моя совесть — мне решать! Я со своей семьёй, сама разберусь, и она меня, в отличие от твоей, не держит в рабстве! А ты со своей разбирайся сама, как знаешь... Но цена твоей совести слишком высока, ты не находишь?

— Родственные связи важнее гордости!

— Гордость тут ни при чём! А родственные связи — не вся жизнь: они гораздо короче! И держатся на обоюдности, а не паразитировании!

— Это ты — паразитка!

Лена села в машину, а Рита пошла своей дорогой. Она ещё возмущалась, но негодование скоро уступило место сочувствию: Ленка судит со своей колокольни, и её нельзя в этом винить. Жалко девчонку — родня рвёт её на части, а она считает это правильным. Её топит собственная убеждённость, и сдвинуть её с точки зрения, которую она считает истинной — невозможно. Что ж, это её выбор, её право.

Рита пришла домой задумчивая, и дед сразу это заметил:

— Что случилось? Кто тебя озадачил?

— Ленку видела...

— Ту самую, которая твоей подругой была? — оживилась бабушка.

— Да, та самая. Которая наплела тебе про закладчиков и спортсменов.

— И что она?

— Обвинила меня во всех смертных грехах, за то, что я бросила вас одних, в тяжёлый момент.

— Ну и дура она! — возмутилась бабушка. Дед одобрительно хмыкнул, не пряча улыбку, — это мы тебя бросили в тот тяжёлый момент, который я сама же и создала. Не без её участия, кстати, хоть и винить её в этом нельзя.

— Тебя тоже. Может, я и виновата, что ушла, но винить меня можете только вы! Вы, а не она!

— Правильно! А мы не виним, — соглашается дедушка. Глаза бабули наполняются слезами, она суетливо достаёт платок, прижимает к лицу:

— Мне так стыдно, Маргоша! — голос её дрожит, — мне так стыдно!

— Бабушка, перестань! Всё уже давно прошло! — обняла Рита бабушку, и вдруг заметила, что всё действительно прошло: то чувство пустоты и отчуждённости — прошло, и давно. Когда это случилось, девушка не поняла, но её дом — снова её, и вещи принадлежат ей, и тепло души — вот оно, в каждом слове, в каждой шутке, в каждой комнате. Всё вернулось, всё стало по-прежнему. И такая трепетная радость охватила её, что Рита засмеялась, обнимая своих стариков.

— Вы такие чудные у меня! Спасибо вам, мои хорошие! Мне с вами очень, очень повезло!... Вот Ленке не повезло, её с детства гнобят, а у меня с Вами — одна сплошная радость!

— Ну уж, скажешь...

— Скажу! Так и есть!

И эта случайная беседа с Леной, почему, наконец, поставила точку в этой истории, с бабушкиным сумасшествием. Больше эту тему не поднимали, словно действительно ничего и не было. Разве что, они ещё больше ценили друг друга.

~~~

Лена подъехала к бару, всё ещё размышляя о Рите. Её злость на подружку уже погасла, и девушку переполняло смятение: она ловила себя на мысли, что попросту завидует ей. Все кругом твердят Лене о том, что давно пора выставить приоритеты, границы; что родня высасывает её, что пора позаботиться о себе, но как? Как?! Как послать их всех так легко, как Рита?! Как она это делает, и при том, ещё и чувствует себя хорошо?!

Лена всё делает для семьи, но слова благодарности её не трогают, а упрёки живут, накапливаясь в сердце, иссушая его... Почему же ей наплевать, когда родня снисходительно благодарит её? Потому что это, чаще всего, дежурное "спасибо", за которым нет трепета души. Потому что "спасибо" — это слишком мало, за все её труды и вложения. Не потому мало, что Лена жадная и мечтала бы о памятнике при жизни, а потому, что даже не слишком затратное усилие этой родни, облегчившее бы ей жизнь, было бы в миллион раз дороже. Ей не нужно это сухое "спасибо" за перемытую посуду — ей нужно, чтобы они сами перемыли свою посуду, и не оговаривали её, когда она этого не сделает. И эта перемытая посуда была бы тем простым счастьем, которого ей так не хватает, той бесценной радостью, которая дороже сраного "спасибо"... Почему Лиза может фыркнуть и послать отчима или мать, не испытывая угрызений совести, а Лена не имеет права даже просто отказать в просьбе? Почему Ксюша может жить на всём готовом, и просто учиться, а её родители не требуют от неё большего? Почему она получает подарки и деньги, и может ещё что-то попросить, а Лена должна, но не может, даже забрать ключи у Олежека? Почему Рита, живущая в тепле, светле и одобрении, может сделать такой "финт ушами" и уйти? Обиделась ли она, или посчитала себя виноватой — какая разница, в чём причина? Она просто повернулась и ушла. Что должно случиться с Леной, чтобы она позволила себе подобное? Почему, почему она — такая самостоятельная, сильная, почти всемогущая, не может просто послать мать к бабушке, или наоборот? По-родственному. Пусть сами разбираются. И с Олежеком тоже. И у Миши родители есть, пусть нюнькаются. В конце концов, Лена ничего не просит для себя, она лишь хочет, чтобы они все от неё отстали. Она не раз говорила им всем, и каждому отдельно:

— Просто не создавайте мне проблем, дайте я свои порешаю! — но они игнорируют её. Они звонят снова и снова, просят, требуют, и обижаются, если Лена не помогает. Они видят в ней ресурс, но не видят в ней ни личность, ни потребность, ни, кажется, даже родственницу. Ведь как можно игнорировать любимую дочь, внучку и сестру?! Как можно признавать, но не любить, не жалеть, не заботиться?! Не помогать элементарным пониманием, собственной самостоятельностью?... Но они поддерживали её при поступлении, отмечали получение ею водительских прав, они переживают за её будущее... И как от них отказаться? Ведь, по сути, кому ещё Ленка нужна, кроме своей семьи? Вот уйдут они, с годами, один за другим, и она останется одна... И будет жалеть. Будет вспоминать, как бегала от одних к другим, с овощами и поручениями, а бегать-то больше и не к кому. Один Миша и остался...

Охранник запирал двери, Лена поздоровалась, отпирая их обратно. Мужчина ушёл, а она отключила сигнализацию, включила свет, и едва не закричала: на лестнице стоял Андрей. Она быстро сообразила, что о присутствии начальника никто не знал. Значит, Андрей проник тайно, с улицы, в кабинет администрации, но почему — тайно?

Прочие переживания девушки померкли сразу же. Когда он приехал сюда? В обед? С утра? Что делал в кабинете, всё это время — проверял? Ей нечего бояться... Хорошо, он спалил, что она пропустила день работы, но не будет же он проверять все остальные дни? Конечно, нет. А за один день можно отвертеться. Лена взяла себя в руки.

— Здравствуйте, Андрей.

— Привет, Лена.

Они прошли за барную стойку, где лежал лист учёта, возле кассы. Сверяясь с ним, Лена и Андрей пересчитывали товар. Мысли в голове девушки лихорадочно сменяли друг друга. Она прокручивала свои слова и действия, за последние несколько недель, вспоминала свои махинации, но неизменно приходила к выводу — ему не за что зацепиться. Андрей молчал. Он просто делал свою работу. По поводу Лены он уже принял решение, и сомнения его не мучили.

Фактические цифры сошлись с Ксюшиным отчётом идеально, но Андрей, зачем-то отложил пару коробок с чипсами и сыром, а выпечку собрал в одну коробку, но оставил в холодильнике.

— Что ж, всё хорошо! — бодро прокомментировала Лена. Они сели за стол.

— Вы, конечно, хотите знать, почему я сегодня пропустила рабочий день, но спешу заверить — я предупредила сотрудников, что у меня есть неотложные дела, и как видите, всё под контролем — смена прошла хорошо.

— Мне уже донесли добрые люди о твоих неотложных делах. Смена прошла хорошо, да, но отвечает за это Ксения. Если учесть, что она — твоя протеже, то я даже готов похвалить вас обеих, но мы говорим о тебе. Сегодняшняя смена — Ксюшина ответственность, и к ней претензий нет. Твоя ответственность — долгосрочная. И что я вижу? Что тебе неоднократно дублируют заявки на одноразовую посуду, которую ты заказываешь с грехом пополам. У нас в наличии просрок — сыр и чипсы. И если чипсы меня мало волнуют, хоть и выглядят, как будто они в вакуумной упаковке — никакого товарного вида, ладно! То сыр вызывает больше опасений — он может оказаться чёрствым или с плесенью. Ладно, проглядели, упустили — единичные случаи. Я бы поверил. Но рыба в просроке с прошлого месяца. Не похоже на случайность. Ты выписываешь себе премии — за что? А в прошлом месяце премии выписаны всем продавцам, но я уточнил сегодня — ни Лена, ни Оля их не получали. Думаю, Ксения скажет то же самое. Представляешь?... Это — превышение должностных полномочий, и я бы рад не заметить, но вопросов к твоей компетенции всё больше. Кто имеет доступ к сигнализации, по нашим правилам? Ты ещё помнишь?

— Да. Вы и я.

— Почему вся охрана, даже, пожалуй, все сотрудники уже, знают код? Я не жду ответа. Молчи. Кто должен открывать бар? А кто открывает? Вот именно... Сколько, скажи, пожалуйста, срок годности выпечки?

— Двадцать четыре часа.

— А ты, я так понимаю, время экономишь? Заказываешь во вторник и пятницу — то есть, в пятницу приходит большая партия, на выходные, во вторник мы продаём остатки, и принимаем партию, которой торгуем до пятницы... Я всё правильно понял?

— Вы же знаете, какие они дотошные! Им надо, чтобы счёт оплачивался сразу, а выставляют его, когда у себя заявку соберут. Это надо с телефоном сидеть возле компьютера, и держать деньги на готове — хоть два часа, хоть полдня!

— Ты администратор, с полной занятостью, и для тебя проблема — сидеть у компьютера с телефоном?

— Да, я и должна сидеть, я знаю! И заявки на посуду, на выпечку, на всё остальное — всё должно быть вовремя! Но это, чуть ли, не каждый день! А у меня обстоятельства сложились таким образом, что мне пришлось отлучаться... Чтобы не караулить поставщиков, я стала делать заявки реже, но больше — отсюда и просрок, я знаю! Но это — временная мера! У меня проблемы дома, серьёзные проблемы...

— Вот и иди домой, Лена. Иди и решай свои проблемы. Учитывая твои премии, расчёт я тебе прощаю.

— Вы увольняете меня?... Нет! Андрей, мне нужна эта работа!

— Я не вижу, что тебе нужна эта работа. Я вижу, что ты отлыниваешь от неё, всеми силами.

— Андрей, Вы должны меня понять! — Лена заплакала, хоть и пыталась сдержаться, — я не виновата! Мне пришлось идти к врачу в платную поликлинику — у меня серьёзные проблемы со здоровьем, и проблемы в семье...

— Приоритеты, Лена. Проблемы всегда случаются, но есть приоритеты, и должны быть, хоть какие-то, принципы. Ты свои приоритеты расставила более, чем очевидно: работа мешает тебе заниматься заботой о себе и своих близких. Иди домой, решай свои проблемы, выздоравливай, отдыхай... Здесь я тебя видеть больше не желаю, но и ссориться с тобой не хочу. Ты хороший человек, но мне нужен сотрудник, отвечающий моим требованиям.

— Но я плачу ипотеку!

— Молодец. Не каждая девушка позволяет себе ипотеку, в твои годы, хоть многие в ней нуждаются. Но ты же умная, и должна понимать — на двух стульях не усидишь: или то, или это. Приоритеты.

Лена вышла из бара, как в тумане. Она села в машину, и разрыдалась. Усталость и безнадёжность навалились на неё разом. Где-то в сумке требовательно гудел телефон, но его жужжание плыло мимо сознания девушки. Тьма окружила её — беспросветная, беспробудная, непроглядная — как ночь в поле. Это когда-нибудь кончится?! Когда-нибудь станет лучше, легче, проще?! Она делает всё, а получает только по носу! Это несправедливо! "Дублируются заявки на одноразовую посуду" — серьёзно?! Сколько раз она сама дублировала Андрею эти долбанные заявки, прежде, чем она, добровольно, взяла эту обязанность на себя?! Что ж он, в то время, себя не уволил, урод неблагодарный?! "Пирожки в просроке"! Да что им будет, в холодильнике?! Дома и дольше лежат, и ничего!

Лена устала. Устала так, что сил ни на что не было — ни на сон, ни на работу, ни на еду, ни на родню... Она не помнила уже, когда мылась по-хорошему, когда спала, последний раз так, чтобы больше не хотелось, когда ела нормальную еду, из нормальной тарелки, а не салаты и супы из одноразовых контейнеров, и бургеры. Она бросила учёбу, потеряла работу, перестала в влезать в свои джинсы — пришлось купить "новые", в комиссионке, на два размера больше... Зато, дядя Олег получил свою первую пенсию, папа вышел на работу, и бабушки с дедушками довольны, хоть и довольны они не ей, а папой и Олежеком. И мама, насидевшись на больничном по уходу, избежала этого самого ухода за лежачим мужем, и Миша сохранил своё мужское достоинство, не опустившись до сиделки... Лена должна радоваться за них, но на это тоже не было сил. Она могла бы их ненавидеть, но и на это не было сил. Ей надо было бы бежать от них, но и на это... Бессилие и безнадёжность.

Кое-как, собравшись с силами, Лена поехала домой. Снова зазвонил телефон.

— Алё, бабуль, что случилось? — Лена даже говорила с трудом.

— Ты спишь, что ли?! Я дозвониться до тебя не могу!

— Я на работе была, мы проводили учёт. В чём срочность?

— Олег умер. Мы здесь, у него. Приезжай.

— Отвезёшь нас домой? — спросила бабушка железным тоном, почти приказала.

— Конечно. А он?

— Вот справка, "скорая" выдала. Вот, полиция тоже выписала бумагу...

— Полиция?

— Да, Лена, для всех, кто умер дома и не был на паллиативном учёте, нужно вызывать полицию. Мы рассчитывали, что ты их встретишь, но пришлось самим. Покойницкая приедет утром. Не можем же мы сидеть здесь, и ждать их.

— А я могу?!

— Конечно, можешь.

— С какой стати?!

— Лена! — дед нарисовался в дверях комнаты грозным силуэтом, — не смей орать возле покойника! У нас умер сын, ты хоть это понимаешь?! Родители не должны хоронить своих детей! Прояви хоть немного чуткости!

Лена растерялась. Совесть сжала металлические пальцы на её глотке.

— Прости. Я просто не выспалась.

— Ну уж прости, что мы посмели потревожить твой царственный сон!

Злость захлестнула девушку, но она сдержалась. Стиснув зубы, она проводила стариков и родителей до машины, дождалась, пока они усядутся, и повезла их домой.

— И на что мы его хоронить будем? — нарушила молчание мать, — у него нет сбережений. Он даже пенсию свою уже потратил.

— Раньше надо было оформлять, — буркнул дед, — только раз и успел получить... Чего чесались?

— Да что уж теперь говорить... — вздохнула бабушка.

— У нас денег нет, — откликнулся отец, — я ещё ничего не заработал, у нас долги висят, накопленные за мой больничный.

Повисла напряжённая тишина.

— Похороны, нынче, не дешёвые, — снова вздохнула бабушка, — очень не дешёвые... Всё, нынче, дорого, даже умирать.

— Не дороже денег, а квартира явно всё окупит, — намекнул дед.

— У меня тоже нет денег! — возмутилась Лена, — квартира ещё не моя, а похороны уже на днях!

— Ну забери мои похоронные! — заорал дед, — забирай! А меня под забором прикопаешь!

— Да не надо мне ничего! — психанула Лена, — сама разберусь! Как всегда!

— Вот и разберись! — поддержала мужа бабушка, — нечего играть на нашем горе! Не дай тебе бог, пережить подобное — когда умирает родной сын!

"Что ж вы его, родного, в поликлинику не сводили, не навестили его ни разу, в гости не позвали?!" — хотела заорать Лена, но сдержалась, неимоверным усилием.

Подремав, сидя в кресле, пару часов, возле покойника, Лена продрала глаза, помыла посуду, прибралась на столах, вымыла полы во всей квартире. Встретила труповозку, вверила им тело, расписавшись в бумагах, и поехала в банк, делать запрос на кредит. Дважды дёрнулась поехать в бар, каждый раз спохватываясь — она там больше не нужна. Купила в автомате самый дешёвый кофе, полистала объявления о работе — информация не усваивалась. Пока она перебьётся мытьём квартир, но эта работа слишком тяжёлая, чтобы заработать на ней много: день моешь — два еле ходишь, если квартиры после капремонта, или в новостройке. Жилые квартиры бывает легче мыть, но платят меньше. Учитывая сравнительно небольшую оплату, очень стрёмно попасть на реально засранную хату, или вычурную — где резная мебель, составные плафоны, из сорока деталей, и каждую надо помыть, оттереть... Так, иной раз, по углам наползаешься, наскачешься по шкафам, что ни рук, ни ног не чуешь... А тебе предъявляют штраф за поцарапанную панель, которая и была поцарапана, просто под слоем грязи этого не было видно — а пойди, докажи. Лена заскринила пару объявлений, даже не вникая в их содержание, допила кофе, и вернулась в банк.

Без подтверждения доходов, ей одобрили доверительный кредит. Процент, конечно, конский, и сумму страховки удержат из выданной суммы сразу, но Лена была согласна на любые условия.

~~~

Софья Ивановна позвонила ни свет, ни заря — Рита только проснулась. Она работала в первую смену. Бабушка встала ещё раньше, и уже пекла оладьи на завтрак.

Как же это круто, когда о тебе заботятся! В Ритины выходные старики спят долго, но в её рабочие смены, исправно провожают её, как когда-то в школу и в универ. В их заботе Марго оставалась ребёнком. Это наивное продление детства было таким сладким, таким обнимающе-нежным, и таким бесценным... Каждое утро девушки начиналось с чистейшей благодарности судьбе за любящую семью. Она лежала, нежась в мягком одеяле, вдыхая запах бабушкиных оладьев, и слушая голос чудной Софьи Ивановны, которая вещала:

— Раиса Васильевна ведёт в пятидневный поход свою постоянную группу. Ты ещё не занималась, но они тебя не бросят, помогут, расскажут, если, конечно, возьмут с собой. Если спросят — говори, что всё знаешь и умеешь, здесь это неважно, а там — поздно будет, заодно научишься... Давай, отпрашивайся с работы, и иди с ними. Сходишь, и точно будешь знать, нужны ли тебе эти занятия, вообще.

— Но мы же даже не знакомы! С чего Вы взяли, что эта Раиса возьмёт меня с собой?

— Знаю! Вон она, рядом сидит, хохочет. Собирай рюкзак... Он у тебя есть?

— Нет.

— Я тебе свой дам. Работаешь сегодня?

— Да.

— Вот, после работы приходи в клуб, мы тебя соберём. И не вздумай отказываться! Если понравится, ты всю зиму будешь, с энтузиазмом, вязать узлы. А если нет, то нечего и время тратить.

— Хорошо, ладно... Спасибо, я приду.

Вечером Марго пришла домой с потрёпанным, но крепким рюкзаком, и массой впечатлений, но день на этом не закончился. Дед протянул ей белый, в золотых вензелях, конверт — приглашение на свадьбу Влада Столпина и Дины Мишустиной. Рита сразу позвонила Владу, он ответил, смеясь:

— Так вот, какого масштаба событие должно случится, чтобы ты набрала мой номер!

— Влад, поздравляю! Когда вы успели?!

— Дурное дело — не хитрое.

— Почему дурное?

— А хорошее браком не назовут!

На заднем фоне слышится хохот Дины, и звуки их дружеской потасовки.

— Влад? Она тебя бьёт?

— Да! Подушкой! А что такого я сказал?! Ты придёшь?

— Конечно! Только скажите сразу, что дарить!

— Мы планируем не банкет, а просто встречу в летнем кафе с танцплощадкой. Так что, стола не будет, и подарков не надо. Встретимся, отметим...

— Нет, я всё равно подарю что-нибудь памятное, но будет здорово, если вам приятно будет хранить эту память, понимаете?

— Рита, от тебя нам надо что-нибудь творческое! — радостно встревает в разговор Дина, — лучше парное или составное...

— Да, чтобы в случае развода, мы могли поделить эту память! — восклицает Влад.

— Ты что, уже планируешь развод?

— Конечно, я же не знал, что эта фурия возьмётся перекраивать всю мою жизнь!

— Тебе не нравится то, что у неё получается?

— Нравится. Только ей не говори, это будет нашей тайной.

— Хорошо, договорились, — смеётся Рита.

Дина, смеясь, отнимает у Влада телефон:

— Маргош, я хочу браслет. Именной. Уверена, Влад тоже любит браслеты.

— Просто обожаю, с сегодняшнего дня! — отзывается Влад.

— Ладно, думаю, успею сплести для вас, в едином стиле.

— Только широкий.

— До локтя?

— Чуть поуже. Но широкий, прям, широкий.

— Ладно, я подумаю. Поздравляю, Дин!

Рита долго не могла уснуть. Рисовала разные узоры, придумывая для молодожёнов что-то совершенно исключительное, и думала: встретит ли она когда-нибудь свою пару? Девчонки её лет выходят замуж, рожают детей... А вдруг Рита упустит своё время?
А где она упускает время? Она всегда занята какими-то нужными или приятными делами, с интересными людьми... Кощунство — считать такое время упущенным. Всё придёт, когда надо будет.

~~~

Лиза ждала Мишу несколько дней. Она хотела поговорить, но звонить ему не собиралась. Еда в холодильнике заканчивалась, но она не желала покидать квартиру. Он придёт. Он обязательно придёт, и она всё ему выскажет.

Михаил приехал без предупреждения, с сумкой, полной продуктов и вина.

— Ждёшь меня, красотка? — весело окликнул он девушку, и прошёл на кухню. Сердце Лизы бешено колотилось, но она молчала, сидя в комнате, на широком подлокотнике большого кресла. Она знала, что он будет вести себя, как ни в чём не бывало — она знала его слишком хорошо. Ей известна психология мужчин — слишком примитивная, слишком обезьянья, чтобы быть сложной. Лиза всё продумала и подготовилась к встрече. Она ждала, когда он растеряется от её молчания и неподвижности.

Миша разложил покупки и вошёл в комнату.

— Что молчишь, принцесса?

— А что ты хочешь услышать? — выдержав паузу, спросила она.

— Правду, конечно. Что случилось? Как учёба? Нашла ли работу?

— Тебе действительно интересно?

— Конечно. Я же за тебя переживаю.

— Да что ты говоришь! Презервативы взял с собой, чтобы выразить свои переживания?

— Взял. Какая ты проницательная! Сварганим обед или сначала попереживаем?

— А на предыдущие вопросы ответы тебе уже не нужны? Как быстро ты потерял интерес. Тебе только бы яица почесать, о мою вынужденную доступность.

— Вынужденную? Я тебя здесь не запер, и насильно не удерживаю!

— Правильно! Мне же больше некуда пойти, а ты этим пользуешься!

— Что за ахинею ты несёшь?

— Эта ахинея — моя жизнь, вообще-то.

Миша начал раздражаться. Всё верно: Лиза так и рассчитывала. Такова её стратегия.

— Объясни, что случилось? Что, опять, не так?

— Миш, я подарила тебе годы спокойной жизни. У тебя всё есть: дети, жена, которая даже не знает, какой ты мудак, работа, деньги... А благодаря кому? Я есть у тебя, и поэтому ты не шлюхаешься с кем попало, а проводишь время или со мной, или с семьёй, или на работе. Я храню тебе верность, поэтому ты не приволок своей дорогой жене никакого букета венерических болезней. Я не беспокою тебя, не звоню, не пишу — поэтому твой брак, до сих пор, держится: именно я компенсирую всё, чего тебе не хватает там, и не пересекаю границ. Ты живёшь, как хочешь, и чувствуешь себя хорошо и комфортно, благодаря мне. А что, в итоге, имею я? Что мне достаётся от хорошей комфортной жизни? Оплата заочки, чтобы я могла пахать, зарабатывая себе на еду? У меня нет даже собственного угла, где я могла бы быть свободной: дома — толпа, здесь — ты, со своими причиндалами... А мне реально некуда пойти.

— И чего ты от меня хочешь?

— Хочу напомнить, как много я для тебя значу. Пора бы это признать, не находишь?

— Мне надо принять тебя в семью, познакомить с женой?

— Нет, конечно. Но отблагодарить меня пора бы.

— Каким образом? Квартиру тебе подарить?

— Ты считаешь, это несправедливо? Миш, я заслуживаю большего!

— Заслуживаешь, пока не заикаешься об этом.

— Это как?!

— А ты не понимаешь? Вся твоя ценность, Лизонька, в неприхотливости. Ты бесценна, ты — золото! — до тех пор, пока тебе ничего не нужно! Потому что требовать, и трахать мне мозги, будет моя жена, на законных основаниях!

— Ах, вот оно что? То есть, у жены есть основания, а я — никто?

— А ты — любовница, вот и знай своё место!

— Отлично! Может, тогда и жена о моём месте узнает?

Миша задохнулся от такой наглости. Лиза сидела, картинно вскинув голову, буравя его злыми глазами. Мужчина заметался по комнате, не умея выразить своих чувств, обуреваемый ими: презрением — и к ней, и к себе, злостью, раздражением, обидой... Он привык к спокойному течению своей жизни, а теперь оно рушилось. Растерянность и злоба затмевали его разум, а причина всех его беспокойств нахально ухмылялась, глядя на него в упор. Лиза знала, что Миша её не тронет, он — трусливый хомяк, который даже не может обсудить с женой свои проблемы и желания в постели. Нет, она слишком хорошо знает мужскую психологию и разбирается в людях... Попсихует, пошвыряет вещи, может быть, поорёт... Но потом всё переведёт в шутку, и сделает то, что она хочет. Он, в итоге, всегда ведёт себя так, словно ничего не случилось.

— Ты не сделаешь этого, — процедил он, наконец.

— Да что ж мне помешает? — хладнокровно хмыкнула Лиза и отвернулась. Миша швырнул в стену стакан, и девушка усмехнулась: какой же он предсказуемый... Стремительный, как укус змеи, удар в челюсть, сбросил её с подлокотника на пол. Всё поплыло. Миша приподнял её голову за волосы и прошипел в лицо:

— Первый семестр следующего года у тебя оплачен — подавись. Аренда хаты действует ещё четыре дня — пользуйся... И выметайся из моей жизни, к чёртовой матери! Если я услышу о тебе ещё раз, хоть от жены, хоть от тебя, хоть от кого угодно — я найду тебя, мразь, придушу, отсижу, откинусь, и обоссу твою могилу!

Хлопнула дверь, квартира погрузилась в тишину.

~~~

Лиза уехала в Питер, к брату. Он жил один, но встречался с девушкой. Пошла работать на упаковку мороженого, как всегда. Тётки на работе подтрунивали над её молчаливостью: влюбилась, наверно, в экзотического принца или женатого магната, вот и витает в облаках. Они даже представить не могли, какой пожар неистовой злобы они разжигают в её душе своими шутками. Девушка отмалчивалась. Скоро позвонила мать:

— Лиз, ты где пропадаешь? Мы вернулись из деревни, а тебя, будто, и дома не было всё это время?

— Мам, я в Питере.

— Опять?! А учёба?

— Какая, на фиг, учёба, мам? Каникулы давно.

— Ты же не в школе, какие каникулы? У тебя то сессия, то практика, то ещё что-нибудь...

— Мам, отвяжись, всё под контролем. Только... — девушка решила закинуть удочку, — нас предупредили, что количество бюджетных мест на заочке сокращают, и в приоритете будут, конечно, инвалиды, льготники и отличники.

— Что это значит, Лиза? Тебя же не выгонят, раз уже перевели?

— Вообще-то могут.

— Дочь, мы не сможем оплачивать твою учёбу!

— А я тебя прошу?! — психанула девушка, — Конечно, ей хотелось услышать обратное, но она же знала, что этого не будет, — вы никогда ничего не можете мне оплатить! Я всё сама!

— Девочка моя, но ты же уже взрослая! Чего ты от меня хочешь?

— Я ничего, ни от кого не хочу! Ты сама мне позвонила, не стоило!

— Лиза, я волнуюсь за тебя.

— За свою семью волнуйся.

Лиза чувствовала себя одинокой, брошенной, чужой. Коллеги неуёмно проявляли интерес. В очередную смену, к столу, где стояла Лиза и её, более опытная, напарница, лет пятидесяти, приклеился немолодой грузчик, приезжий из Узбекистана. Он ходил вокруг да около, пытался завести с Лизой диалог, но девушка сердито отмалчивалась или отвечала односложно, с нескрываемым раздражением. Словно извиняясь за её угрюмость, напарница чрезвычайно вежливо поддерживала неуклюжую беседу.

— Где живёшь? — спросил узбек. Лиза промолчала.

— Ой, а мне повезло, я тут, в пяти минутах, можно сказать, живу, — охотно отзывается женщина.

— Муж есть? — продолжает мужчина расспрашивать, глядя на девушку. Та молчит. Женщина, выдержав паузу, отвечает:

— А я, вот, вдова. Похоронила мужа два года назад.

— Старый был? — приличия ради, уточняет грузчик.

— Нет, ещё совсем не старый.

— Болел?

— Не жаловался.

— А что умер?

— Сердце прихватило... Не знаю, даже, с чего... А дети выросли, взрослые, разъехались давно. Теперь одна живу.

Грузчик отвлёкся, подвёз новый поддон продукции, и вернулся к их столу. Постоял, помолчал. Потом подошёл к Лизе почти вплотную, и спросил, кивая на принт, торчащий из под расстёгнутой рабочей куртки:

— Кто там, на майке?

— Медведь.

— Почему медведь? Почему не лев?

— Потому что мне нравится медведь! Не понятно?

— Понятно... Узбекский язык знаешь?

— Нет! — возмущённо ответила она.

— Учи. Пригодится.

— Зачем это?!

— А кто здесь будет работать через пять лет? Узбек будет. Везде будет узбек.

— С чего это?! — возмутилась, в свою очередь, и женщина постарше, — мы и будем работать! И наши дети. А потом и внуки.

— Дааа? — насмешливо протянул грузчик, — а сколько у тебя детей?

— Ну, двое. И что?

— А у меня — семеро. И я их всех привезу сюда. А знаешь, сколько у меня внуков? Уже четверо. А младший сын ещё в школе учится. У тебя за всю жизнь будет четыре внука, а у меня — тридцать четыре. Учи узбекский, пока время есть.

— Проживу и без узбекского! — огрызнулась Лиза. А про себя подумала: "Сколько их ещё пересажают, внуков твоих... Ни манер, ни законов, ни уважения"

— А когда муж будет узбек, ты с ним по-русски говорить будешь?

— У меня не будет в семье узбеков!

— Почему так считаешь?

— Я лучше застрелюсь, чем связываться с таким наглым маджахедом, как ты!

— Почему маджахед?!

— А чего бородищу отрастил?!

— Борода — это мужик!

— А яиц тебе до мужика не хватило?!

Узбек обиделся, и отлип, наконец, от стола, занявшись работой.

— Лиза, нельзя так! Что ты такая нервная?! Это же, попросту, не красиво! — укорила Лизу напарница.

— С детского сада людей учат не говорить чужим свой адрес, и вообще, всякую личную информацию, а ты, человеку, заинтересованному в жилье и регистрации, сообщаешь, что живёшь одна, в двух шагах отсюда. Ты нормальная?! Тебя такая вежливость сведёт в могилу, раньше времени!

— Ой, не нападёт же он на меня! А ты — злая бука. И ты обидела этого мужчину.

— Пусть поплачет.

На обеде Лиза слышала, как эта сотрудница рассказывала девчонкам из бригады, как злостный "местный француз" пытался допрашивать их с Лизаветой, но та "быстро поставила его на место". Женщины одобрительно кивали, поглядывая на девушку, одиноко сидевшую за другим столом: правильно, так их и надо, совсем распоясались!

До конца смены, они же, снова обсуждали Лизу, но уже с тем грузчиком: ишь, какая надменная особа! Узбекский ей не нужен, смотри-ка ты! Фря какая! Девушка слышала и это.

Надо же, о ней говорят все, кому не лень, а радости это не приносит. Чушь это всё, и никому ничего не хочется доказывать. Все тупые. Все одинаковые. Это шелуха какая-то — все дни, все люди, всё вообще... Бессмыслица. Лизу наполняла обида и раздражение.

Девушка пришла домой на взводе, и застала брата за уборкой.

— Гостей ждёшь или совесть замучила?

— О, привет. Как раз хотел тебя спросить: ты у меня надолго?

— А что, есть проблема?

— Настя хочет переехать ко мне.

— Зачем?

— В смысле?

— В прямом. Зачем это ей?

— Чтобы просыпаться рядом, быть... Ухаживать за мной.

— Круто. А ради чего?

— Я не понимаю твоих претензий.

— Спрошу иначе: какие свои потребности она хочет удовлетворить за твой счёт? Получать твою зарплату? Свалить от надоевшей матери?

— Пусть так. Что в этом плохого? Мы с ней оба нуждаемся в уютном доме, где ждёт кто-то любящий. А на зарплату она, кстати, не больно посягает, в отличие от моих бывших: сама неплохо зарабатывает. И работает официально, если что — и декретные нормальные будут.

— Так далеко заглядываешь?

— Она хорошая девушка, мне с ней комфортно, почему бы и нет?

— То есть, она достаточно неприхотлива, чтобы быть для тебя ценной?

— Ну да. Мозг, пока, не выедает, посмотрим, что будет, когда начнём жить вместе. Я, кстати, тоже довольно неприхотлив: готовить люблю, носки не разбрасываю...

— Идеальная неприхотливая пара!

— Лиз, чего ты бесишься? Ты ревнуешь, что ли?

— А, может, и так. Может, я ревную комнату, в которой живу, к чужой девке, которая меня выселяет.

— Лиз, вообще-то, это — моя комната.

— Которую тебе купил отец!

— Да, потому что я жил с ним, а ты оставалась с мамой, и тебе он платил алименты.

— Думаешь, я их видела?!

— А это уже к ней вопрос, не ко мне, и не к отцу. Он оставил вам квартиру, даже разменивать не стал, и это было благородно. Мы жили в общаге, в комнате на три кровати, с пятью гастарбайтерами. Я спал на доске, положенной на два ведра, а за шторкой круглосуточно базлали таджики. И я умудрялся хорошо учиться, имея в день один бутерброд с колбасой, и по будням — школьный обед... Думаешь, мне всё так легко досталось?... Когда отец поднялся, у него уже, по сути, была вторая семья: беременная подруга трудилась посудомойкой и кастеляншей в отеле, ютилась в комнатке без окон. Я уже тогда знал, что им на хрен не нужен, и отец это знал, но меня не бросил. Мы, уже втроём, скитались по общагам и съёмным коммуналкам, пока строилась эта хата в кооперативе. Здесь Алиса родилась, и я сидел с ней, когда бы не велели, учился, шабашил на заправке и автомойке. Едва мне исполнилось восемнадцать, отец переписал эту квартиру на меня, хотя их квартира ещё не была готова. А когда они съезжали, он мне по-мужски объяснил, что теперь, у каждого из нас, своя жизнь. Больше я с ним не встречался, хоть и хотел бы. Я — отрезанный ломоть. Мать не простила, что я уехал с отцом, а отцу я не нужен, в принципе, но у меня нет претензий ни к тому, ни к другому. Они живут, как умеют, как хотят, стремятся к счастью — как они его понимают, и я тоже. У тебя, в отличие от меня, есть и мама, и папа, и брат, и претензии. Может, это с тобой что-то не так?

— Конечно. Я имею нечто большее, гораздо более ценное, чем квартира в Питере — маму, которая погрязла в своих детях, и скачет вокруг мужа, папу, которому нет до меня никакого дела, и брата, устраивающего собственную жизнь. Какое же это счастье — иметь дохреллион родственных связей, в которых нет для тебя ни места, ни денег.

— Чего ты от меня хочешь, Лиза?

— Да что вы все так боитесь, что я чего-то от вас хочу?! Да ничего я от вас не хочу — живите счастливо и неприхотливо!

В этот же день она вернулась домой.

Мать изобразила радость, тут же сплавив ей Витюшку и компанию — давно с Борей вдвоём не были, пойдут погуляют. Никогда девушка не испытывала к своей семье такой ненависти, как сегодня. Заморозив в себе эту злобу, она укладывала спать детей — умытых, сытых, тянущихся к ней, не виноватых в её одиночестве.

~~~

Лена сидела у нотариуса — маленькой, очень полной, участливой женщины, терпеливо объясняющей ещё раз:

— Если бы был оформлен завещательный отказ, так называемый, наследственный договор, то квартира перешла бы Вам без лишних проблем. Но был оформлен договор ренты. И условия ренты были нарушены, по свидельству прямой наследницы — матери усопшего. Она предоставила доказательства.

— Бабуля?! Она ничего не говорила об этом! Какие доказательства?

— В рамках ознакомления с наследственным делом, я могу представить их Вам. Вот, это — выписки с банковских счетов покойного, и, вот, распечатка последней его смс-переписки с матерью, за две недели до смерти, где он явно указывает, что никакой ренты не получал и не получает по сей день — на тот момент, ни от Вас, ни от Ваших родителей. Так же они, в своей беседе, классифицируют Ваше непосредственное участие в его жизни, как "минимальный принудительный досмотр". Соответственно, договор ренты аннулирован по заявлению наследницы. Имущество покойного сына переходит к его родителям и брату. Вы можете оспорить наследство в суде, если у Вас есть доказательства Вашего существенного ухода за дядей: чеки, оплаченные квитанции, свидетели, которые подтвердят, что Вы ухаживали, приходили, прибирались... Но, во-первых, Вы должны это доказать, а во-вторых, количество и качество Вашего ухода должны превышать заявленный "минимальный досмотр". Однако, ренту, я так понимаю, Вам всё равно не перекрыть.

– Нет, конечно.

Лена звонит бабушке, но та не отвечает. Она бабуля продвинутая, умеет ставить телефон на беззвучку и строчить смс... Старая сука! Она знала, что Лене ничего не достанется, знала, и всё равно вынудила её оплатить похороны, мотивируя несуществующим наследством! Лена влезла в кредит, из-за этой долбанной стервы!

Лена набирает её номер несколько раз, и сдавшись, наконец, звонит матери:

— Мам, ты в курсе, что я ничего не наследую?

— Да, бабуля говорила: Олежек там что-то напутал в бумагах, заключил не тот договор... Ты же была там с ними...

— Мне было шестнадцать лет, чего я понимала?

— Ну, должна была смотреть, что подписываешь.

— А ты должна была быть со мной!

— Я была с Мишей. И формально, меня там могло не быть — у бабушки ещё была действующая доверенность на вас обоих, чтобы ездить с вами везде, и возить по врачам, так что это ваше дело. Не ищи виноватых там, Лена, где сама ушами хлопнула. Бабушка тоже этот момент проворонила, а с дяди уже не спросишь... Она, кстати, поехала решать что-то по наследству...

— Что решать?

— Ой, я не знаю. Они разговаривали с папой, я так только, краем уха слышала. Мне-то что — Олег не мой родственник. Папа знает больше, но он сейчас на работе, так что ты ему, пока, не звони.

— Да уж, конечно...

Лена едет на объект — новостройку, ещё не сданную комиссии.

Девушка зло тёрла заляпанные цементом стёкла и подоконники... Она-то уже размечталась, что эту квартиру продаст, погасит кредит, восстановится в универе, и отдохнёт, хотя бы, месяц-два, имея в запасе пару платежей по ипотеке... Выспится, приведёт себя в порядок... Вес рос, как на дрожжах — девушка уже ходила с одышкой, уставала всё сильнее, но по-прежнему не давала себе спуску. Даже в день дядиных похорон, она успела вымыть две квартиры — одну до, вторую после. Купила матери новый тонометр — её старый уже совсем износился, у него манжетка пришла в негодность, и он начал "показывать погоду". Купила себе набор посуды, о котором мечтала больше года, но распаковать не находила времени. Поменяла ремень ГРМ — слесаря сказали, что она чуть не угробила мотор напрочь. Надо ещё пороги подремонтировать, пока всё не очень плохо, а то замена утянет потом, и по деньгам, и по времени. Надо работать. Отдых только поманил, и снова опрокинул. Вот, продать бы хату, и можно было бы выкроить время, а теперь... На днях опять купила себе штаны побольше — и на повседневную носку, и на работу... Брюхо, как у беременной, задница, как у лошади — бока... Господи, как же тяжело! Кредит этот ещё! "Можете подать в суд"... А вот и подать! Пусть бабушка и не выплатит его весь, но по чекам за похоронное бюро расчитается. Опять, а как судиться с родной бабушкой? Это же стыд какой! Вся родня от неё отвернётся, скажут: продала бабулю за гроб.

Утром Лена, поспав два часа в машине, недалеко от объекта, уже вовсю трудилась, отмывая очередную квартиру. Спина не разгибалась без боли, шея болела и похрустывала, отёкшие пальцы не слушались, но она упорно зарабатывала деньги.

Бабуля позвонила сама:

— Лена, мы у нотариуса. Приедешь к ней, как время будет. Я отказалась от наследства, дед, отец твой и Миша — тоже. Ты осталась единственной наследницей Олежи. Надеюсь, в твоей душе торжествует справедливость.

Лена даже ответить ничего не успела — раздался щелчок разъединённого разговора. Она посмотрела на часы — девять часов пятнадцать минут. Контора открывается в девять ровно, значит, они дружно приехали к самому открытию — и машину нашли, и работа с инвалидностью не помешали... Почему? Неужели, совесть взыграла? Волнение, стыд за вчерашнюю злость, облегчение и тревога — всё смешалось в её душе. Девушка лихорадочно побросала тряпки, запрыгнула в машину, даже не переодевшись, и помчалась к нотариусу.

— Вы записаны?

— Нет, но у меня родственники только что звонили, может, они ещё не ушли? — легко соврала Лена.

— Скажите фамилию... Я сейчас уточню.

Её приняли. Маленькая круглая женщина выглядела уставшей.

— Мои родственники отказались от права наследования?

— Да, всё верно. Сегодня утром они внесли госпошлины, и оформили отказы. Теперь Вы ответственны за наследуемое имущество, если не примете такое же решение.

— А почему они отказались?

— Вы понимаете, что принимая имущество покойного, Вы принимаете и его долги?

— Да, конечно.

— Так же Вы должны понимать, что мы работаем с документами, где отражается наследуемое имущество в том виде, которому соответствуют данные документы, пока нам не предоставили иной задокументированной информации.

Восторг победы угас, чувство тревоги затмило даже обиду на родню — тут явно есть какой-то подвох.

— Что мы имеем, — продолжала нотариус, — квартира в собственности, стоимостью... Вот тут записана сумма по кадастру. Чтобы доказать, что имущество столько не стоит, необходимо заказать экспертизу для установления фактической стоимости. Так же мы имеем сад, гараж, мотоцикл и машину. Все суммы их стоимости, указаны согласно предоставленным документам. В размере этой, общей, суммы Вы должны будете выполнить требования его кредиторов и судебных приставов. По кредиторам у меня мало данных, их вероятно, больше. А вот по ФССП могу сказать точно: задолженности по налоговым сборам, за всё перечисленное имущество, за последние, почти, восемь лет. Так же Вы унаследуете судебные требования по выплатам штрафов за запущенный садовый участок и рост борщевика, и компенсацию садовому товариществу. Так же висит повторно выигранный суд от соседей снизу, как пояснила мать покойного. Он залил их, но не выплатил ни копейки по суду, за что на него подали в суд повторно, куда он не явился, и заочно проиграл. Есть ещё штрафы за транспорт, задолженности по просроченным госпошлинам... Наследники сегодня сказали, что это не транспорт, а металлолом, но этот факт ещё нужно доказать. Долги висят астрономические, но в сумму наследуемого имущества они укладываются. Вы можете заказать экспертизу по фактической оценке квартиры, сада, транспорта, снизив ценность наследства, но экспертизу Вы будете проводить сразу и за свой счёт.

— Так вот куда она вчера ездила... Смотрела, в каком состоянии сад и всё остальное... А я могу подумать?

— Да. У Вас достаточно времени.

Лена пошла на выход, в дверях помедлила, и вернулась:

— А я могу отказаться от наследства, как они?

— Да, конечно. Оплатите госпошлину, заполните бланк, получите свидетельство об отказе, и Вы свободны.

— Давайте квитанцию.

Если оплатить все экспертизы, признать имущество почти негодным, долги всё равно придётся выплачивать. Пусть в меньшей степени, но придётся. А потом придётся вкладывать уйму сил и времени в восстановление сада и квартиры, чтобы поднять их в цене, чтобы окупить свои расходы... На это могут годы уйти. Окупятся ли они? Вся эта бюрократия, суды, приставы, арестованные карты, и работа, работа, работа... Лена просто не в ресурсе. Она не вывезет всего этого... Ах, бабуля! Ах, какая молодец! Пять лет попрекала несуществующим наследством, спихнув неугодного сыночка безропотной внучке! Да ещё и не теряла надежды прикурить с имущества, потом. Да ещё и похороны с себя спихнула. И дед всё знал, и папа, да и мама, наверно, тоже. А теперь: "Надеюсь, справедливость торжествует в твоей душе!" Ещё бы! У тебя, старая карга с послушной сворой, своя справедливость!

Лена села в машину. Дышать было совсем тяжело. Она выкурила одну сигарету, вторую, её замутило, но дышать не стало легче. Когда она добралась до объекта, её губы уже были синими, но она об этом не знала. Войдя в гулкий прохладный подъезд, девушка успела подняться на два лестничных пролёта, и сама не поняла, как оказалась на полу. "Надо полежать, — мелькнуло в голове, и Лену удивила эта мысль: где лежать, когда?! — она же на работе... — надо с полежать, и всё пройдёт". Темнота окутала её сознание, и показалось, будто грузное её тело проваливается в тёмную бархатную пустоту. Страха не было. Было чувство покоя и медленного погружения в спокойное никуда. Очнулась Лена в машине скорой помощи. Медики ей что-то говорили, задавали вопросы, но она уже спохватилась — квартира-то недомытая стоит! Завтра сдача и расчёт, а у неё ещё одна хата в списке разнарядки — она должна успеть! Выразив бурный протест, Ленка написала отказ от госпитализации и потопала обратно по лестнице. Навстречу выбежали ещё четыре мойщицы:

— Лен, ты куда? Нам сказали, тебя в больницу увезут... Ты чего упала-то?

— Не поела. Голодный обморок. Всё нормально, девчонки. Это вы "скорую" вызвали?

— Да.

— Ну, молодцы, спасибо. У меня семьдесят пятая ещё в процессе, и семьдесят шестая впереди. А времени уже — обед. Я пойду, ладно?

— Мы тебя там проверим, когда домой пойдём. Вдруг ты снова упадёшь.

— На, съешь, — одна из женщин протянула ей пакет с бутербродом и несколькими печенюшками, — У нас осталось, от обеда... Съешь, чтобы полегчало.

— Да, на, ещё. Тут чая немного, но он ещё тёпленький, — вторая протянула термос.

— Да не надо, девчонки. Я сейчас домою и в магазин зайду.

— Бери.

— Я термос позже заберу. Семьдесят шестая?

— Да.

— Ну, давай.

Две из четырёх были откровенными забулдыгами, с пропитыми лицами, чёрными, измученными ревматизмом, пальцами, но, чёрт побери, какие же это душевные люди! За пару часов Лена домыла начатую двушку и перешла в четырёх-комнатную квартиру. Ещё через час, доделав свою работу, мойщицы поднялись на Ленкин этаж, с тряпками и вёдрами. Дружно выгребли остатки строительного мусора, вынесли, и взялись мыть её квартиру. Одна, Ленка возилась бы до ночи, а всей толпой справились к восьми вечера. У девушки на глазах наворачивались слёзы благодарности, но она не знала, что сказать. Помощницы забрали термос, собрали инвентарь, ещё раз обошли квартиру, чтобы ничего не пропустить.

— Вроде, всё. Завтра Аглая приедет работу принимать, должна приехать к семи утра.

— Опять докопается до всех углов и потёков...

— Это уж, как водится.

— Ты-то придёшь, Лен? Больно плохо ты выглядишь.

Лена дышала со свистом.

— Конечно, приду. Если её завтра с деньгами не застать, то потом вообще не выцепить. Я однажды понадеялась, что застану её в офисе, так она мне одну из шести квартир так и не оплатила. Говорит, косяков много, а как проверишь, после времени? И ловила я её три недели, но так и не поймала. Она рассчиталась со мной только на следующей сдаче... Так что, да. Я буду тут в семь часов, как штык.

— Тебе бы к врачу, Лен...

— Вот получу завтра расчёт, и поеду в поликлинику. Видимо, бронхит какой-то привязался.

Женщины тепло попрощались и разошлись. Лена села в машину, откинула спинку сидения, и уснула, даже не отъехав со стоянки. Проснулась на рассвете. Дышать было совсем тяжко. Ноги отекли и онемели, девушка их не чувствовала. Руки тоже отекли, болели и потеряли подвижность. Она даже за руль взяться не смогла. Выйти из машины девушка сумела не сразу, ноги не слушались, колени подгибались. Минут тридцать Лена топталась возле машины, пытаясь расходиться. Аглая назначила встречу на четвёртом этаже, и Лена тихонько поковыляла туда.

Получив деньги за уборку, девушка, как и планировала, поехала к врачу, на этот раз, бесплатному. Заняв очередь к терапевту, она хотела присесть на лавочку, но та куда-то плавно поехала, мимо проплыли стены, и девушка очутилась на полу, хватая ртом воздух, которого не было. Недоумение сменилось ужасом: вдох есть, а воздуха нет. Она надувала лёгкие до боли в рёбрах, но облегчения не чувствовала, пытаясь вдохнуть ещё больше, ещё глубже, но тщетно. Мир померк, оставшись в сознании пронзительной болью в груди.

Белые стены, простыни салатового цвета, бежевые койки и тумбочки... Мысли были вялыми, конечности свинцовыми — силы оставили это тело, на тревогу и переживания не было никаких ресурсов. Лена лежала, прикрыв глаза, не зная, чего ждёт. Наверно, ничего. Наверно, она просто лежит — как книжка на полке, как ложка на столе, как листва на траве. Просто. Без цели, причины и усилий. Без вопросов и ответов. Без чувств и эмоций. Без сил и здоровья. Просто.

~~~

За четыре дня в больнице, Лену не навестил никто. Подругам она уже давно не звонила, они ей тоже. Даже Ксюша ни разу не набрала ей, не спросила, как дела, ни разу, с тех пор, как Лену уволили... В любом случае, инициировать общение она не хотела. Телефон ей удалось зарядить лишь на вторые сутки своего пребывания в палате, и сразу же раздался звонок от мамы:

— Где ты шляешься?! Мы не можем до тебя дозвониться! Тебя бабушка с дедом ждут, на дачу ехать!

— Ма, я в больнице.

— Что? Почему?

— Приступ астмы.

— Откуда у тебя астма — у нас никого астматиков нет!

— Теперь есть.

— И надолго ты там?

— Не знаю, не спрашивала ещё.

— Ну, так, спроси! Если уж так, то деду надо брать такси — там же теплицы погорят...

— Ехали бы на автобусе.

— Они купили шланг и полиэтиленовую бочку... Ладно, бабушка тебе перезвонит. Выздоравливай, дочь.

Спустя пару часов позвонила бабуля:

— Ты как себя чувствуешь?

— Не знаю. Нормально, вроде.

— Смотри, не залёживайся, это вредно. Нечего зацикливаться на своих болячках, все мы болеем, сама знаешь — здоровых людей нет. Скоро тебя выпишут?

— Врач сказал, надо дождаться анализов, понаблюдать. Похоже, через пару дней.

— Ну, я так и подумала. Значит, в выходные уже дома будешь. Я отправила деда на автобусе — огород полить, проведать теплицы, не закрылась ли какая... Выпишешься — отвезёшь нас. Мы тут закупились немножко, не на себе же тащить... Давай, не раскисай. Звони, если что.

"Если что — это что?" — хотела спросить Лена, но разговор уже прервался. Ни передачки тебе, ни тапочек. А на фига тапочки ломовой лошади? И то верно... Если раньше Лену сковывала обречённость, то теперь, по всему её существу, растекалось безразличие. Впервые она думала о происходящем не как главный герой, ответственный и целеустремлённый, а как зритель, равнодушно жующий попкорн. Впервые её не волновала жажда бабули увезти на дачу очередное барахло — она просто наблюдала её жгучее желание сделать это. Как, если бы, бабушка ждала не её — Лену — а машину грузоперевозки, которая почему-то не едет. И напористая суета этой бабки, и угрюмость деда с теплицами, и шланг с бочкой — всё просто проплывало мимо сознания девушки, не цепляя её чувств, не мотивируя её к действию, не виня и не укоряя. Это просто кино: про бабулю, дедулю, шланг и грузоперевозки. А Лена просто смотрит это кино, без тревоги или удовольствия. Дурацкий сценарий. И актёрский состав слабоват.

В отсутствии посещений Лена не видела ничего обидного — только тишину и покой, которых ей так не хватало. Она поставила телефон на беззвучный режим и забыла про него. Сидела на подоконнике и смотрела на улицу: как качаются зелёные деревья, как сухонькая старушка выгуливает маленькую активную собачонку, как школьники курят, прячась за кустами сирени, как летят облака, сияет солнце, мерцают звёзды, набегают тучи... Или лежала в постели, закрыв глаза, и видела миллион минут, потраченных на мытьё полов и посуды, беготню по магазинам и аптекам, грузоперевозки и копание грядок, дежурные "спасибо" и раздражённые упрёки... А могла бы видеть их, протраченными на работу в баре, изучение конспектов, общение с приятными людьми... И на сон. Сон... При мысли о сне, Лена мгновенно засыпала.

Её выписали на амбулаторное наблюдение и подбор лекарств, но Лена знала, что наблюдаться не будет, и что лекарства ей не помогут: сбывались пророчества того эндокринолога, пообещавшего ей ожирение, астму, преддиабет, остеопороз... И что там, по списку? Девушка сочла его идиотом, а теперь видела, что идиотка тут — только она. Ей бы бежать сейчас в банк, вносить платёж по кредиту, а она поехала и купила себе в комиссионке самый дёшевый телефон-звонилку. Там же оформила новую сим-карту, а старую вставила в своё приобретение. Потом поехала в крупный супермаркет, купила готовой еды, ароматный гель для душа, и новый шампунь, обещающий самые облезлые пучки нездоровой поросли с перхотью и жирностью, превратить в роскошную гриву, с первого применения. Приехав домой, Лена, пыхтя и отдуваясь, вымыла свою квартиру так, как последние три года намывала чужим людям — тщательно, слазив в каждый угол. Сняла, постирала и повесила обратно, шторы, поменяла постельное бельё. Отключила домофон, дверной звонок и звук на телефоне. Набрала ванну горячей воды, и погрузилась туда по самый нос. Это был самый острый переломный момент в её жизни, но сейчас она об этом не думала, не знала. Трижды намылившись, наплескавшись в душе, промыв волосы до скрипа, она надела огромный махровый банный халат, разогрела что-то из еды, и включила интересный фильм. Поев, завалилась спать. Проснулась поздно, поела, записалась на мойку очередной квартиры, и снова легла спать. Звонилка мигала в молчаливом требовании ехать в сад, магазин, к маме, к брату, к старикам — в деревню, к бабуле — в сад, но Лена даже не смотрела в её сторону. Всё изменилось.

~~~

Старики встречали Риту, как экспедитора с Камчатки, хоть и не было её всего шесть дней. Загоревшая, уставшая и безмерно счастливая, она выпрыгнула из микроавтобуса в крепкие объятия дедушки.

— Дед, сознавайся, где ты купил этот нож? Герман хочет такой же, и я хочу ему подарить.

— Дома расскажу, дома... А кто такой Герман?

— Здравствуйте, это я. Мировой нож, нахвалиться не могу. И внучка у вас мировая, — молодой крепкий парень пожал руку деду, и осторожно, галантно — бабушке, — Марго про вас много рассказывала, я рад познакомиться лично.

— А уж мы-то как рады! — восхищённо глядя на него, воскликнула бабушка. Дед толкнул её в бок и цыкнул, но Рита рассмеялась:

— Я знала, что он вам понравится!

— А на чай он зайдёт?

— Да мы бы все зашли! Здрасьте вам! — из машины выпрыгнула... Как потом сказал дедушка: "сзади пионерка, спереди пенсионерка", — Раиса Васильевна, будем знакомы. Мы всю группу развезли, устали как собаки, и умираем от любопытства. Если вы не против, мы все зайдём на чай.

Чаепитие полчилось совсем не чинным, как того ожидала Рита, а дружеским и весёлым. Раиса много расспрашивала стариков об их молодости, у них нашлось немало общих знакомых, хоть и не друзей, но тоже тема для обсуждения. Молодёжь слушала с интересом. Фирменный бабушкин пирог исчез за минуты, и дедушка принёс из серванта шоколад и конфеты. Через пару часов общения, совершенно родные и перешедшие на ты, собеседники распрощались в дверях квартиры, обещая созваниваться и не теряться.

Старики, кажется, были взволнованы больше Риты. Они позволили внучке принять душ и разобрать вещи, но она видела, с каким нетерпением они ждут её рассказов об этом походе. И Маргарита начала рассказывать... О том, как тепло её встретила хорошая, дружная группа, совершенно разного возраста и положения. Самому младшему участнику похода было двенадцать лет, он является внуком Раисы Васильевны. Его родители тоже были, и старшая сестра шестнадцати лет... О том, как сразу же ей бросился в глаза молодой красивый парень, которого ей представили, как Рокки. О том, как училась вязать некоторые узлы и ставить палатку... Как мальчик зажигал костёр с первой спички, даже в дождь. Как купались в реке и лесном озере. Как Герман, который Рокки, пел под гитару, и все подпевали, и их голоса сливались с искрами костра, шумом ветра и треском дров... Старики слушали внучку и видели своё озеро, свою реку, свои костры... И свои голоса звучали в их памяти знакомыми, неустаревающими, мотивами. Рита была для них сейчас машиной времени, возвращающей на миг в счастливые молодые годы.

Немного смущаясь, Рита рассказывает, что Герман понравился ей сразу, но она не придала этому большого значения. Однако, всё изменилось в один дождливый день, когда привал и ночёвка превратились в настоящий квест. Всю тяжёлую работу быстро и чётко выполняли родители младших участников похода и он. Рита хотела помочь, но Раиса удержала её. Герман поставил шатёр-палатку, для них и детей, чтобы они все могли переодеться и обсохнуть. Тут же они — Рита и Раиса — готовили горячий ужин, а остальные ставили палатки, таскали ельник, а Герман ещё и запас дров заготовил, для костра. На следующий день он пел под гитару разные песни, в том числе, Высоцкого. Находясь под впечатлением после вчерашних приключений, Рита прониклась его  живым исполнением песни "Про друга":

Если друг оказался вдруг,
И не друг, и не враг — а так...
Если сразу не разберёшь
Плох он или хорош,
Парня в горы тяни — рискни!
Не бросай одного его,
Пусть он в связке с тобой, одной:
Там поймёшь — кто такой.

И Марго, как-то враз, поняла, что Рокки — это её человек. Тот, кто не бросит в пути и дойдёт до вершины. И пока все вокруг задаются вопросом: на фига тебе это надо? — он наслаждается движением, преодолением стихии и трудностей, собственной ловкостью и красотой этого мира... Совсем, как она сама.

Герман тоже начал проявлять к девушке повышенное внимание, но не опекал, и не соблазнял, а интересовался и заинтересовывал. Помогал, когда считал нужным, не спрашивая, надо ли; видел, когда она сама справляется, и не мешал, даже если она не была в себе уверена. Его присутствие воодушевляло Риту, она знала, что всегда может позвать его, и он откликнется, попросить, и он поможет. Его ненавязчивая надёжность привлекала её.

— Ты, как будто, повзрослела, — вздыхает бабушка.

— Это же хорошо? — улыбнулась Рита.

— Хорошо! — поспешно соглашается дед, — это очень хорошо! — он смотрит на жену, и та, очнувшись от раздумий о прожитых годах, спохватывается:

— Маргоша, у тебя сейчас самый сказочный период в жизни — ты сейчас строишь её сама. Раньше на тебя больше давили обстоятельства — школа, родители и их судьба, море ограничений, долг и обязанность... И потом будут давить: супружество, материнство, школа твоих детей, своя карьера... А сейчас ты свободна, у тебя есть всё — молодость, здоровье, свобода...

— Крыша над головой, заботливая семья, — в тон ей, продолжает список Рита, — средства к существованию, образованию... И всё — благодаря вам.

Старики переглядываются.

— Спасибо, Маргоша, что замечаешь это и признаёшь.

— А вам спасибо за то, что вы у меня есть.

— А какой настрой у Германа на ваши отношения? — переводит тему дедушка.

— Мы пока решили не торопиться. Он серьёзный, ответственный... Мы много разговаривали, по пути домой, и договорились познакомиться поближе. Завтра мы идём гулять в парк Герцена. А на следующей неделе идём в библиотеку на лекцию про Александра Грина.

— Вы хорошо смотритесь вместе.

— Мы знаем. Вместе, мы и чувствуем себя хорошо.

~~~

На свадьбе Влада и Дины было много молодёжи. Новобрачные объявили свой праздник свободной вечеринкой: они съездили в ЗАГС, потом отметили в узком семейном кругу в маленьком ресторане — с родителями, свидетелями и парой самых близких друзей. Посидев с роднёй часа три, молодые поручили родителям свои подарки на сохранение, переоделись в наряды попроще, и поехали в летнее кафе с мангалом и открытой верандой. Стол не накрывали, гости сами делали заказы...

Шутки, танцы, бесконечные разговоры, встречи, спустя месяцы, а то и годы, радость, смех, веселье... Кто-то приходил, кто-то уходил, кто-то звал своих друзей на тусовку, в честь свадьбы хороших людей.

На Дине было белое платье с коротким рукавом, а Влад надел футболку поло, и на их руках красовались широкие браслеты, яркие, с объёмным узором. На антрацитовом фоне, у невесты были оранжевые лилии, а у жениха — серебряные стрелы. Между редкими крупными цветами рассыпались серебряные звёзды, а  между стрелами — оранжевые мелкие капли. По обоим краям браслетов шла тонкая красная каёмка, и вдоль одной — значилось имя владельца мелким шрифтом. Рита плела их каждую свободную минуту, не спала ночами, отменила все встречи, даже с Рокки. На некоторое время, в её жизни осталась только работа и браслеты. Молодые указали в приглашении, что подарки не нужны, так как угощения не будет, и Рита не стала упаковывать свою поделку. Ребята так обрадовалась, что девушка пришла в замешательство. Они надели украшения, восторгаясь тонкой работой мастерицы.

— Как ты это сделала?! Где ты взяла такой рисунок?

— Сама придумала. Всё какие-то вензеля на ум шли, но я не могла определиться. А потом пошла в поход с ребятами, а как-то навеяло... Само придумалось.

— Свежий воздух благотворно влияет на твоих муз, — пошутил Влад.

— Это точно.

Его позвали, Дина махнула рукой:

— Иди-иди, мы тут о своём, о женском, поболтаем. Рит, мы не очень близко с тобой знакомы... Может, ты меня не поймёшь, но я всё равно скажу. Я много думала об этом, и хотела сказать тебе спасибо за то, что ты научила Влада дружить. Все мужланы, как мужланы, а он — друг, приятель, и уж потом всё остальное. Я не встречала таких парней, которые не делят знакомых на "людей" и "женщин". Всегда, в отношении, проскакивает такое... Не знаю. У кого-то — пренебрежение, у кого-то — заискивание... А с ним — я просто нормальный человек, и он со мной — тоже.

— Дружить он всегда умел. Просто ему не хватало нормального друга, подруги... для практики души.

— Я помню его, до знакомства с тобой — типичный придурок, избалованный вниманием. А потом он стал меняться.

— Нет, Дин, люди не меняются: они раскрываются, если им комфортно, или закрываются, чтобы их не осуждали... Он раскрылся. Он такой и был, такой и есть. Он всегда был чудесным, это правда.

— Почему ты сама за него замуж не вышла?

— У нас мало общего. Мы оба не так сильно увлечены шахматами, чтобы провести за ними совместную старость, — девушки смеются. Образ Влада не вязался со старостью, да и с шахматами — Рита права, не очень, — а у вас — много общего?

— Всё! Даже одна мечта, с самого детства, переехать в один и тот же город, прикинь?! И речь не о столице!

— Реально? Вот это совпадение! Я рада, что вы встретились.

— Я заметила, как он изменился, и увлеклась... А я ведь тоже поверила тогда в эту историю, про твою беременность. Спросила у Влада, он так ржал... Говорит, "Мы даже не целовались ни разу, а общественность меня чуть жениться не заставила!"

— Да, все эти сплетни — и смешно,  и грустно. Знаешь, стих такой есть, детский: "Мальчик с девочкой дружил, мальчик дружбой дорожил"... Обидно, но люди хоронят само понятие дружбы, своим предвзятым отношением.

— Им просто, так же, не хватает нормальных друзей любого пола — для практики души. Спасибо, Рит... За то, что ты такая: стойкая, уверенная. Ты всё по-своему делаешь, кто бы, что ни говорил. Это редко бывает. И вдохновляет на подвиги.

— Тебе спасибо. Обычно, люди реагируют, как Милена — пресекают подобные отношения. Осуждают их.

— Ты не навязываешься, не осуждаешь и не лезешь с советами — с тобой легко. Влад сам говорит, что он тебе, как брат, живущий отдельно. Может, когда-нибудь, и я стану тебе сестрой?

— Я не против новых родственных связей, и очень рада за вас. Пусть у вас всё будет хорошо! Пусть у нас всех всё будет хорошо!

Подошли, уже бывшие, однокурсники Дины с поздравлениями, и Марго уступила им невесту.

Вечеринка была полна неожиданных встреч, то там, то тут, слышались удивлённые и радостные возгласы: "ты тоже здесь?!" Кто-то пришёл по приглашению молодожёнов, кого-то позвали гости... Рита везде видела знакомые лица, обменивалась приветствиями и дежурными новостями... Устав от обилия информации, она отошла к барной стойке, и ахнула: ей улыбалась Ксюша.

— Привет! Ты как тут?!

— Привет! Это кафе Андрей обслуживает — получил тендер на лето. Он, кстати, с осени, переводит меня в новый бар, за стойку. Прикольно, да?

— Очень, Ксюш! Я так рада за тебя! Ты довольна?

— Да. Там и зарплата выше, и коллектив гораздо больше... И чего там только нет! Этот бар — как ресторан, я там уже стажировалась. Андрей говорит, я украшу смену, — Ксения кокетливо смеётся.

— Я с ним согласна! Ксюш, ты такая симпатичная, такая аккуратная в работе, ответственная... Не удивительно, что он за тебя ухватился.

— Знаешь, Рит, раньше меня только ты и хвалила. Ты и мама, конечно, но маме трудно верить — это же мама... Мне, конечно, говорили комплименты, но это не то. Я всегда хотела верить, что во мне есть что-то хорошее, о чём ты говоришь. Что ты замечаешь больше других... Теперь я точно знаю, что это так.

— Ксюш, ты просто чудо!

— А ты знаешь, что Лиза тоже здесь? — девушка берёт рацию и вызывает, — шестой официант, пройдите к стойке.

Рита, в недоумении, оглядывается. Скоро, из толпы гостей, выходит Лиза, в строгой форме, с блокнотом, и рацией на поясе.

— Лиза, привет! Как ты?

— Привет! Здесь сегодня — место встреч. Только Ленки не хватает.

— Как она? — спрашивает Рита. Девочки переглядываются.

— Её уволили из бара, месяца три назад, наверно... Я о ней, с тех пор, ничего не знаю, — признаётся Ксюша.

— Я ей сто лет не звонила. В соцсетях она почти не бывает, и не постит ничего.

— Надо ей позвонить, — решает Марго.

— Звони, — соглашается Лиза, и предлагает:

— А давайте посидим сегодня вечером где-нибудь? Как в старые добрые времена. После работы.

— Да, конечно! — подхватывает Ксюша, — Рита, ты с нами?

Рита кивает.

— Пойду, найду место потише. Надо Ленке позвонить, может, она тоже придёт. Я сейчас вернусь.

~~~

Ночь. В тихом баре за столиком сидят четыре подруги. Лена рассказывает о потерянном наследстве и о предательстве любимой бабули, с молчаливого согласия родителей.

— Но, это же, получается, Олег тебя подставил? — уточняет Ксюша.

— Я видела распечатку смс-переписки. Да, он пишет, что не получает ренту, но пишет с возмущением, типа: "Ты о чём, вообще?!" — в таком смысле. Думаю, он так же, как и я, не понимал, что подписывает. Он согласен был переписать на меня хату, и был уверен, что сделал это. А оформлением документов занималась она, она и заменила наследственный договор договором ренты, чтобы потом его аннулировать, на законных основаниях. Но сейчас уже ничего не докажешь — Олежек напутал, как же... Мы слепо верили ей — глупый алкоголик и малолетняя дурочка. Она одна знала, что делает.

— Ну и хитрожопая же бабка!

— Что есть, то есть. Она ни в один кризис в стране не пропала. Умеет соломки подстелить.

— И как ты теперь?

— Заболела. Чуть не сдохла. Разыгралась ужасная астма, я загремела в больницу... Так стало наплевать на всё... Хотела махнуть рукой на всё — учёбу, кредиты, работы, долги... А трясись оно всё, трёхфазным током! Но выспалась и одумалась: на себя-то рукой махать нельзя. Наоборот! Пора бы уже про себя-то и вспомнить! И я махнула рукой на бабулю и её компанию.

— Серьёзно?!

— Да ладно?!

— Неужели ты смогла?!

Лена смеётся, но это — смех, сквозь слёзы:

— Девчонки, мне так тяжело! Не всегда, но временами просто ужас накатывает, от одиночества... Кто я  без своей семьи? И задумываюсь — реально, а кто я? Что я из себя представляю? А додумать эту мысль не могу: всё время отвлекаюсь на урон, который они мне причинили. Я столько потеряла... Учёба, деньги, нервы, время, здоровье, силы... А что взамен? "Торжество справедливости" от бабули и компании? Ни их жизнь, особо, лучше не стала, ни моя; ни они не поумнели, ни я не похорошела. Всё просрано.

— Ну, что ж, закончи сейчас свою мысль, — предлагает Марго, — кто же ты, Лен?

— Работяга я. Семижильная рабочая лошадь.

— Ты и в семье такой была, почти с пелёнок. Что изменилось?

— Что я горбачусь теперь на свои нужды, и только на свои. Горбачусь в три раза меньше, чем раньше, а могу себе позволить в три раза больше. Месяц уже с выходными работаю, безо всяких суток... Я машину продала. Родители теперь со мной не разговаривают.

— Почему? Из-за машины?

— По их мнению, я должна была отдать её Мишке, за символическую плату. По-родственному.

— А ты?

— А я её на свои кровные покупала, кредит выплачивала — это был мой первый кредит! Сплавила за неделю. Отдохнула, имея платежи по кредитам, выспалась, фильмы смотрю интересные, по магазинам брожу иногда... Девчонки, вот, иду я по городу, и даже не знаю, сколько времени, представляете?

— Ты не можешь на часы посмотреть?

— Зачем?! В том и прикол, понимаешь? Иду, потому что хочу, и мне никуда не надо! Никто не гонит, не торопит, не ждёт... Просто кайф!

— И как ты работаешь теперь?

— Горничной работаю, два на два. В один из выходных мою квартиры, чаще одну всего. Не так, как раньше — больше, больше, ещё больше! Нет... Гуляю много, пешком хожу. Похудела. Я же раскабанела до ужаса, я и сейчас ещё, конечно, но это я уже похудела, представляете, какой я была месяц назад?!

— Ленка, такие экстремальные скачки веса — это очень опасно!

— Зато я, хотя бы, ходить уже могу!

— А что ты делаешь для похудения? Зал? Диеты? — насторожилась Лиза, хотя ей-то бы, кажется, зачем?

— Не поверишь, сплю! Сплю, ем и гуляю! И гормоны приходят в норму. Мне эндокринолог говорил, что так будет, а я не верила. Не думала, что сон и отдых так много значат... Ну, и отсутствие садов, прополки, и суматошной беготни по городу. Никаких недовольных рож, нытья и требований. Живу в кайф! И худею. Если продолжу в таком духе, к следующему году я снова стану собой.

— А как твоя астма?

— Ни одного приступа, с тех пор, как я стала жить нормально.

— Прям, чудеса какие-то, — недоверчиво роняет Лиза.

— А ты изнасилуй себя тысячей забот, до полусмерти, ещё не такие чудеса увидишь, когда освободишься... Кстати, ты-то как у Андрея оказалась?

— Ксюша позвала. Она пообещала, что мне в её смене понравится, и не обманула.

— Здесь нет никаких заговоров против тебя?

— Да плевала я на все эти заговоры. Так устала от этих долбанных сплетен, интриг, тайн... Я даже с Мишей своим разошлась.

— Да ты что? — Лена поражена до  глубины души, — а учёба?


— На учёбу теперь сама себе зарабатываю. В жизни с родителями есть свои плюсы.

— Не превратись в меня, со временем.

— Я сразу зарабатываю на себя, и маминых спиногрызов на своём горбу тянуть не собираюсь. Помочь, может, могу, но не в ущерб себе.

— Правильно рассуждаешь. Мне бы так, в своё время...

— Тебе и сейчас ещё не поздно, — ободряет Рита, — Ксюш, а у тебя как — лучше всех?

— Очевидно! — Ксюша выдержала торжественную паузу, — я замуж собралась.

— Да ладно?!

— Это за того альфонса-нищеброда? — скептически хмыкает Лиза, — угораздило же...

— И ты молчала?! — Лена обнимает девчонку.

— Могла бы и рассказать подруге... — обиженно надувает губы Лиза.

— А ты, всё равно, ничего хорошего не скажешь.

— Ах, вот, что ты обо мне  думаешь?!

— Лисёнок, не начинай, — Ксюша примирительно взяла девушку за руку. Она была спокойной, даже безмятежной. Рита смотрела на неё во все глаза, и не узнавала. Сколько уверенности и твёрдости появилось в этой девушке... Вечно сомневающаяся раньше, долгодумающая, растерянная, теперь она стала какой-то повзрослевшей, сильной, довольной. Она теперь сильнее Лизы. Раньше Ксюша казалась глупой, на фоне Лизиной надменности, а теперь Лизка бестолково суетится перед Ксюшиной снисходительностью. Поразительная перемена.

— Лиза, я знаю твоё мнение, но моё мнение мне дороже — логично, правда?

— Это твой Петя сделал тебя такой скучной занудой?

— Да, наверно.

— И ты так спокойно об этом говоришь?!

— А мне не о чём беспокоиться.

— И когда свадьба? — переводит тему Лена.

— Не так скоро, но наши намерения серьёзны. Петя копит на первоначальный взнос на ипотеку.

— Ну, пока он накопит, вы состаритесь.

— Не думаю. У него хорошая зарплата, и у нас будут ипотечные льготы, как у молодой семьи.

— Требуй, чтобы квартиру записывал на тебя, а то, при разводе, останешься ни с чем.

— Останусь, если мы разведёмся. А если дело дойдёт до детей, то всё будет уже не так просто... Но за совет, спасибо, хоть он мне и не нужен.

— Поживём — увидим.

— А ты, Рита, как? На юга ездила? Такая загоревшая...

— Нет, играю в теннис на открытом корте, гуляю много — вот и загар. Ещё ходила в поход.

— Таки свихнул тебе мозги дедушкин нож!

— Да, свихнул. А спать в лесу — реально прикольно.

— И комаров кормить... — опять пессимиздит Лиза.

— К комарам привыкаешь... А вот красоты всегда разные.

— Фигня. Сосны везде одинаковые.

— Как и люди.

— Люди не могут быть одинаковыми, люди разные!

— Как и сосны.

— Ой, иди ты...

— И пойду. С рюкзаком и задорной песней.

— Лен, а ты будешь восстанавливаться в универе?

— Да, Ксюш, я подала документы. Не знаю, вывезу ли, после такого перерыва, да и перерабатывать не хочу. Не знаю. Сомневаюсь. Может, я ещё передумаю, перед самой оплатой. Кредит, ипотека... Хотя, у меня сейчас и зарплата хорошая, но всё равно меньше выходит, чем то, что я раньше зарабатывала, у меня ведь теперь выходные человеческие... И я не хочу отказываться от свободы, которая мне так понравилась. Не хочу, не ради диплома — он такой свободы не гарантирует.

— Не будешь же ты всю жизнь ходить в горничных, — презрительно фыркает Лиза.

— А почему нет?! — с жаром восклицает Лена, — люди годами работают — у них стаж, навык, стабильность... Разве не к этому все мы стремимся?

— Ну, знаешь, у дворника тоже стабильность...

— Да, и что плохого? Если его потребности закрыты, то на фига ему лизоблюдствовать менеджером, или рваться в управление? Если я не смогу оплачивать учёбу, я отложу её на потом, чтобы жить, как человек, работая горничной. Закрою кредит — займусь учёбой. Попутно с жизнью, а не вместо неё.

— Бросать учёбу глупо.

— Глупо не жить, и быть несчастной.

— Это ты так судишь — по тому, как жила до сих пор. Но не учёба отняла у тебя время, деньги и здоровье, так ведь?

— Да, не учёба. Но сбросив хомут инфантильной родни, я не напялю новый хомут. Иначе, это замена одной зависимости — другой. Это болезнь, а я планирую выздороветь.

— Ладно, ладно, девочки, не горячитесь! — дипломатично встревает Рита, — Лен, хрен с ней, с учёбой, ты только будь счастливой! С дипломом или без, замужем или в разводе, рано или поздно... Девчонки, главное — быть счастливыми! А иначе, зачем, вообще, всё?

И подруги переглядываются, улыбаются, думая, каждая о своём. Пожалуй, Рита, как всегда, права. Нет смысла спорить, если ты находишь радость в каждом дне, встречаешь новые обстоятельства с интересом, а рядом есть хорошие люди, и кто-то один скажет от всей души:

— Да и хрен с ним — только будь счастливой!

~~~

Осень началась резко: ранние заморозки скукожили цветы, листва пожухла, и только трава на газонах, словно обновившись, лежала яркими изумрудными коврами.

С лёгкой подачи Раисы Васильевны, Ритины старики, наконец, нашли себе заделье: бабушка вела для молодых инвалидов и подростков из неблагополучных семей, уроки домоводства, а дедушка учил желающих играть в шахматы и выжигать по дереву. Он всегда был талантлив, в плане рисования, но художество его никогда не привлекало, а тут заинтересовался. Для развития своих навыков, записался на резьбу по дереву. Бабушка решила ходить с Ритой на лепку из полимерной глины — её не столько привлекала глина, сколько возможность проводить с внучкой больше времени, ведь девушка так же бегала на различные встречи и мероприятия. Однако, теперь и самих стариков дома было не застать, и Рита шутила: "Где вы шляетесь? Наверно, курите по подворотням, с хулиганами!" Дед ржал, как молодой конь, а бабушка, пряча улыбку, пыталась изобразить на лице укор и недовольство. Риту безмерно веселило это её выражение лица: демонстративное недовольство и сдерживаемый смех.

Денис съездил на очередную реабилитацию, и вернулся заражённый бумагоплетением. От оригами до журнального столика — он хотел создать всё. Участники клуба прониклись, и дружно, в свободное время, кто дома, кто в клубе, а кто и на работе — нарезали на полоски газеты, журналы, и крутили на спицах трубочки. Ден радовался, как малое дитя, и "ваял искусство". Обеспечив всех, кого можно, детской мебелью и бумажными журавликами, он перешёл к более сложным задачам. Его мечта — высокий журнальный столик на одной ножке, с круглой столешницей, мерещилась ему и снилась. Он рисовал этот стол, лепил его макет из глины, и выбирал для него цвет. О его задумке знал весь клуб, интрига росла, и когда Денис объявил, что готов приступить к работе, целая группа вызвалась этому у него поучиться.

Сперва парень растерялся, и всё смотрел Софью Ивановну: правильно ли он понимает всех этих людей, а когда удостоверился, что они не шутят, велел заготавливать трубочки. Первые четыре занятия его группа крутила бумагу. Макулатуру собирали везде, Рита снова кинула клич по старым связям, а Лена повесила объявление в универе.

Потом десять человек участников учились плести табурет. Одиннадцать, на удивление крепких, табуретов переехали в боксёрский клуб. Следующим изделием стала бельевая корзина. Их мастера растащили по домам. И, наконец, Денис признал, что все они, как и он сам, готовы к своему главному шедевру. Как раз к концу учебного года, перед закрытием клуба на лето, группа взрослых и подростков, представила на небольшой выставке свои работы. Столики, сплетённые по одному образцу, были необычными и разными, но крепкими и устойчивыми. На этой выставке Денису объявили, что с августа месяца он принимается на работу в свой любимый клуб. Но для этого ему нужно походить, поучиться на курсах полтора месяца, и пройти медицинскую комиссию. Бедный парень так разволновался, что Екатерина Александровна увела его подальше от посторонних глаз. Спустя лето, в клубе стало на одного преподавателя больше. Дениса устроили официально, включили его заниятия по бумагоплетению в расписание, и выдали журнал, для ведения отчётности. К сентябрю набралось две группы — прошлогодних учеников, которые уже что-то умеют, и новичков, которым лишь предстоит начать крутить трубочки под чутким руководством своего странноватого куратора. Всё лето Денис изучал способы плетения и обработки, разбирал схемы, сравнивал характеристики лаков, учился собирать каркасы из бруса, фанеры и картона. А Рита, Лена, Герман с братом, Кеша — бывший однокурсник, и Влад с Диной снабжали его трубочками из бумаги. Каждый делал понемногу, но вместе — они дали начинающему мастеру бесценное время, чтобы подготовиться к первому своему, официальному, преподавательскому году.

В спортивном клубе, в двух кварталах от клуба по месту жительства, начали вести занятия боксёры-музыканты. Три возрастные группы, три молодых тренера, под руководством одного из них — Жеки. Их тренер приходил, проверял работу своих учеников, устраивая им, периодически, открытые уроки. А под новый год, ребята провели для своих подопечных и, их сопровождающих, родственников и друзей, маленький музыкальный концерт. Зрители были в восторге, и скоро разнесли весть о своих учителях по всему району. Группы начали активно пополняться девушками совершенно разных возрастов и комплекций, "для ознакомления с данным видом спорта и общего развития". Больше всего их внимание досаждало блондинистому Дёме, который жаловался друзьям на записки и спам в социальных сетях, а они подшучивали над его растерянностью. Именно в его группу пришла заниматься женщина, лет сорока, утверждавшая, что никогда не занималась спортом прежде — только физкультурой в школе и универе. Она была слабослышащей, но умела читать по губам. Говорила очень невнятно, нужно было привыкнуть, чтобы понимать её, но блокнот и ручка неизменно спасали ситуацию. Через полгода занятий, впечатлённый её успехами, Дёма передал ученицу в группу Жеки. Тот тоже поразился её упорством и умением схватывать на лету, потрясающей скоростью реакции, и высокой обучаемости. Он начал заниматься с женщиной индивидуально, но уже через две недели её забрал его тренер. Сказал, что Жека слаб для такой ученицы. Спойлер: через год он передаст её чемпиону, у которого сам учился, потому что её уровень вырос, и он сам стал для неё "слабоват", и уже через год она возьмёт бронзу на сурдлимпийских играх, среди женщин. Когда Жека расскажет об этом Дёме, тот только руками разведёт:

— Таланту и физкультура — не помеха! Как она вообще туда пролезла?

— А тренер просто повёз её на одни соревнования, на другие... Без перерыва, по сути. А она хреначит, и хреначит... Везде чемпионка, везде разряд повышает. Я никогда не видел, чтоб человек с такой скоростью взлетел от любителя до КМС. Тем более, женщину. Тем паче, глухую. При том, в боксе.

— Что-то я комплексовать начал...

— Ты-то — ладно! Ты — музыкант, тебе можно... А я себя боксёром считал. Пойду, в перчатки поплачу...


Лена восстановилась в универе, потеряв, в итоге, один год учёбы. Она продолжала худеть и выглядела гораздо лучше. Все, кто давно её не видел, неизменно отмечали — похорошела девушка. С роднёй она так и не общалась, лишь изредка отвечая брату на сообщения в соцсетях: всё хорошо, учусь, работаю, и вам — не хворать. Старая симка так и осталась в звонилке, а однажды Лена забыла её зарядить. Спохватившись, она и вовсе отказалась от этого номера, так и не сообщив новый, ни брату, ни матери.

Чем больше проходило времени, тем реже на неё накатывало чувство брошености, одиночества и страха. Наоборот, она оглядывалась назад всё с большим ужасом и недоумением: как?! Как можно было жить в таком режиме?! Задумываясь о прошлом, она ощущала, как чувство собственного предательства сменяется обидой: как вся родня могла, так спокойно, относиться к её самопожертвованию? Почему никто из них не попытался остановить её, помочь, стать взрослым, в их с Леной, отношениях? В этом смысле, вопросов не вызывал только брат — инфантильный инвалид, младше на четыре года. Все остальные собирались в памяти, как на семейном чёрно-белом снимке — молчаливой грозной массой. Лена прокручивала в памяти годы, и не находила в них тепла и заботы для себя. Почему? Чем она им так не угодила? Она приёмная? Даже нанимая сотрудника на работу, работодатель обязан выполнять условия и режим труда, а Лене не предоставили ни выбора, ни режима, ни условий работы, ни зарплаты, вообще ничего — только требования, требования и требования, основанные на родственных связях. Она не могла припомнить, чтобы родня спрашивала друг с друга столько, сколько они трясли с неё... Чувство несправедливости захлёстывало девушку, и она гнала прочь от себя эти мысли.

В гостинице, где Лена работала, её любили за сноровку и прилежность. Кроме того, она часто помогала другим сотрудникам, чтобы не сидеть просто так, как когда-то, ей помогли мойщицы. Выполнив свою работу, она шла на подмогу к кому-нибудь, а потом они вместе шли ещё к кому-то... В итоге, Ленина смена всегда выкраивала вечером пару часов на посиделки с чаем. Благодарные коллеги исправно приносили домашнюю выпечку, и всякие печенюшки, но Ленка не переживала: она все калории отбегивала на своих квартирах. Два дня она работала в гостинице, день мыла квартиры, и один день полностью посвящала отдыху. Аглая подстроилась под её график, и часто выделяла для неё срочные квартиры, с повышенной оплатой, чтобы подогнать план сдачи. Мойщицы часто менялись, а те, что ходили регулярно, так же регулярно уходили в запой — на несколько дней, а то и на несколько месяцев, а Лена была верной, как часы: раз в четыре дня она стабильно мыла одну-две квартиры, тем самым очень выручая Аглую. Но просить её взять больше работы было бесполезно: девушка научилась ценить себя, и беречь.

Лиза работала в новом баре официанткой, в одной смене с Ксенией. Не сразу, но она нашла себе пару подружек среди коллег — они одинаково любили обсуждать клиентов, и могли даже уехать с кем-то после работы, для продолжения банкета, за наличный расчёт. Ксюша знала об этом, но молчала: их тело — их дело, и только самим девушкам, добровольно назначающим платные свидания, решать, целесообразно ли это. Одно Ксения могла сказать точно: она рада, что не пополняет их рядов, и если нужда заставит, она скорее пойдёт мыть полы и посуду, чем сдавать своё тело в аренду.

Она расписалась с Петей, но ото всех скрыла этот факт, особенно от Лизы, рассказала только Рите. Её "альфонс и нищеброд" оказался очень перспективным мальчиком, и уже получал зарплату втрое большую, чем Ксюшина, но деньгами не бросался, и многие считали его бедным студентом. Он предлагал подруге не работать совсем, но девушка воспротивилась: чем больше она зависела от его обеспечения, тем больше её привлекала работа. Она не желала отказываться от общения с людьми, лёгкого флирта, непринуждённых разговоров, шуток, новостей коллег и постоянных посетителей. Ей нравилось руководить персоналом, поддерживать порядок за стойкой, получать похвалу, чаевые и премии. Она не готова была потерять всё это, а жених и не настаивал, более того, он даже предложил в будущем уйти в декрет, вместо неё. И деретные хорошие будут, и она может остаться на любимой работе. Ксюша посмеялась с этой идеи, как с хорошей шутки, но подумав, признала — год декрета она ещё потянет, но дольше дома не усидит. Может быть, в этой шутке правды больше, чем она могла подумать.

Ритина жизнь бурлила. Их отношения с Германом становились глубже и доверительнее. Он часто бывал у Марго в гостях, и она к нему часто ездила. Рокки жил с родителями и младшим братом, с которым девушка подружилась с первого знакомства. Гектору было пятнадцать лет, он увлекался плаванием и сноубордом, был востребован в модельном агентстве. Высокий, смуглый, с чертами лица тоньше, чем у брата, он поражал Риту своей гибкостью, утончённостью и чувством юмора. В его внешности преобладали черты матери, румынского происхождения, и он был похож на чертовски красивого цыгана, а его брат был копией отца — брутального белокожего немца. Герман даже ревновал их обоих — девушку и брата, на что Гектор молчал и улыбался, а Рита парировала, что не может упустить возможности обзавестись братишкой, о каком всегда мечтала.

С началом зимы, Гектор позвал их во Дворец Зимнего Спорта, и Рита впервые встала на доску. Братья поддерживали девушку, Гектор спокойно и просто объяснял, как держать равновесие, как тронутся с места, как затормозить. Процесс катания оказался довольно простым, но теперь Марго действительно оценила сложность трюков, исполняемых спортсменами на доске. Ей накататься до ушей хватило и получаса, ещё полчаса она наблюдала, как её спутники катаются со склона, из окна местного кафе. Как же круто у них получается! Гектор и тут превосходил старшего брата в мастерстве, но Герман и не стремился за ним угнаться. У них не было конкуренции — просто ребята хорошо проводили время вместе. Это бесценно. В этот же день, Рита узнала фамилию парней: Сильвестр.

— Поэтому ты Рокки?

— Да. В турклубе одна ассоциация возникла — раз Сильвестр, значит Сталлоне. Но Сталлоне слишком длинно, "Рэмбо" ко мне не приклеилось — я слишком хил для него. В итоге прозвали Рокки.

— А тебя как называют?

— Троянцем.

— Ах, ну да...

— В младшей школе звали Конём, потом "Троя". Последние годы я Троянец, и думаю, это лучшее прозвище, на какое способны мои сверстники.

— А вас отец так назвал?

— Мама, — Герман смотрит на брата, но тот молчит, — у нашей семьи сложная история. Мама была отцу приёмной сестрой, сначала. Её семья жила очень плохо, Мария была младшим ребёнком, и ей вообще никто не занимался. А потом их отца посадили, родители папы собирались уезжать из Германии, на родину бабушки, в Россию. Отъезд отложили, чтобы забрать девочку с собой — документы оформлялись больше полугода. Марии было шесть, а отцу двенадцать. Она одинаково плохо говорила, что по-румынски, что по-немецки, и дед начал учить её говорить по-русски... Когда папа был подростком, он уезжал в Германию на пять лет, но потом вернулся, из-за болезни матери. Она умерла, а он остался здесь на совсем. Тогда они с Марией и приняли решение не разлучаться больше. Потом они поженились, потом родились мы... Меня она назвала в честь приёмного отца — нашего деда, а Гектора — в честь нашего прадеда, своего приёмного деда, того, что полгода с ней водился, играл, учил русскому языку... Ей тогда в своей семье оставаться было уже невозможно, а из нашей только он и был свободен, чтобы сидеть с девочкой. Он остался в Германии, но она хорошо его запомнила, полюбила очень.

— А как он её учил русским словам? Русской же, получается, сноха его была, ваша бабушка?

— Он сам родом из тверской области... Да у нас вся семья, поколений на семь — точно, смесь из русских и немцев, как-то так получилось... И никто из них, кстати, не воевал. В годы третьего рейха они скрывались на фермах Соединённых Штатов. Им там не были рады — в те годы, люди ещё не пришли в себя после Великой депрессии, а тут война и беженцы... В общем, нашим предкам пришлось туго. Но они готовы были отсидеть за дезертирство или быть расстреляными, но не идти на фронт. Кто-то служил в госпиталях, кто-то фотографировал и писал книги, кто-то обстирывал детские приюты — они вносили свой вклад, как могли, но не брали в руки оружия. Я их не осуждаю, всё это очень запутано и сложно...

— Но это очень интересно!

— Я дам тебе книгу почитать, наш прадед написал. Тот, что остался в Германии. Она написана для нас — потомков, он выпустил её небольшим титражом, и дубликатов у нас нет, так что, не теряй. Там и родители наши упоминаются, правда, в юном возрасте. До их свадьбы он, к сожалению, не дожил.

— Я не вынесу из вашего дома такую ценность. Буду читать у вас, короткими перебежками.

~~~

Раиса Васильевна иногда наведывалась в гости к старикам, порой даже брала с собой детей и внуков. Они крепко сдружились, и новый год уехали отмечать вместе, на турбазе в пригороде. Рита праздник встретила в семье Германа.

Зима шла деловитой поступью, в рабочем темпе, и никто не заметил, как она прошла — сквозь и мимо. Разыгралась весна, с очередным зачётами.

В очередной раз, когда Рита заглянула к девчонкам в бар, речь зашла о Ленке: Лиза сказала, что видела её на днях.

— Похудела — пипец, просто! Худее стала, чем раньше была! Это уже какая-то нездоровая тема... Замуж не вышла, мужика не завела, так и пашет горничной. Не понимаю: она раньше такой амбициозной была, решительной, яркой, а теперь —ни ногтей, ни ресниц, ни амбиций — мышь серая. Неудачница.

Ксюша морщит лоб:

— А она довольна своей жизнью, или жалуется на что?

— Да очень довольна! В том-то и дело — нахвалится не может, как хорошо она теперь живёт!

— Так ведь это — главное. В чём же она неудачница?

— В том, что так и будет до самой пенсии простыни стелить и ванны драить! А семья? А карьера?

Рита тяжело вздыхает:

— Семьи ей и своей хватило, Лиз. Вот отойдёт от них, забудет, может, и отношений захочет. А пока, я думаю, ей брачные узы видятся уздой... И карьеру она построить всегда успеет. Дай ей, для начала, диплом получить.

— Да зачем ей диплом?! Она и так счастлива... Я просто говорю, что она сильно изменилась. Потеряла семью, вес, и задатки, заодно. Прошлая Лена могла горы свернуть, а эта... Мышь, и всё.

— А я по ней скучаю, — вздыхает Ксюша.

— И я, — соглашается Рита.

— Я вообще, если честно, думала, мы новый год будем вместе встречать, как в прошлый раз. А нам с Ксюшкой выпала смена, как раз в новогоднюю ночь. Так и не сошлось.

— Слушайте, а у Ленки же день рождения в начале июля. Давайте ей сюрприз устроим?

— Сюрпризу она, может, не обрадуется, а вот позвонить и спросить можно, — рассуждает Рита.

— А я вот сейчас и позвоню! — Ксюша достаёт телефон.

— Звони, — соглашаются девчонки, — заодно всё и обсудим.

Лена была приятно удивлена звонком. Пригласила девчонок к себе домой, пообещала накрыть стол. Договорившись о встрече, девочки сразу скинулись на подарок, и распределили между собой оформление и подготовительные хлопоты. В процессе обсуждения, они вдруг сообразили, что ни разу не отмечали Ленкин день рождения. Ни разу. За все годы знакомства.

Лена сидела за праздничным столом молчаливая и растроганная. Лиза не могла скрыть своего раздражения: словно они не на день рождения сверстницы пришли, а к старой бабке, о которой тридцать лет никто не вспоминал, на юбилей. Того гляди, прослезится и начнёт блуждать в переулках памяти, в своих, давно знакомых всем, историях... Ксюша была взволнована сверх меры, всё суетилась вокруг Лены, как гиперактивная сиделка вокруг больной. То салат предложит, то чаю дольёт, то вина, то на кухню побежит за чистой тарелкой... Рита видела неадекватность подруг, но не понимала их. Она смотрела на Лену с радостью — похудела, расцвела, успокоилась. Стала гораздо расслабленнее, даже лицом, пропала её перманентная напряжённость, которую раньше все считали симптомом силы и уверенности. Смягчились её движения, позы, черты... Железная воля перестала сковывать её. Марго откровенно любовалась подругой.

— Рассказывай, Лен, как дела?

— Да мне и нечего рассказывать... Я так рада, что вы пришли! Так давно вас не видела!

— Работаешь всё там же?

— Да, всё без перемен. Подружилась с коллективом, новый год отмечали вместе. А восьмого марта у нас смена выпала, и многие постояльцы дарили цветы. К концу дня столько букетов скопилось — целая цветочная оранжерея!

— А парни у вас работают? — интересуется Лиза.

— Да, у нас много мужчин: грузчики, повара, официанты...

— Познакомилась с кем?

— Я со всеми знакома. Но в том смысле, в котором ты спрашиваешь — нет, Лиз. Нет, я пока не готова к отношениям.

— Никто тебя в замужество и не гонит, но для здоровья-то надо, всё равно!

— Для здоровья мне надо спать, гулять и спортом заниматься. И питаться нормально — не двумя перекусами в день.

— О, ты занялась спортом? — оживилась Рита.

— Да, немножко. У нас за гостиницей, через два двора, есть, оказывается, гимнастический зал с батутной ареной. К нам девочка пришла работать, молодая, задорная, она туда ходит на батуте прыгать. И я пошла с ней. Мне очень нравится.

— Не в наши годы уже по батутам скакать! — фыркает Лиза.

— По куям скакать лучше, в наши годы? — вроде, шутит Лена, но в её иронии сквозит такая сталь, что Лиза невольно взглядывает на Ксюшу — неужели растрепала про её "подработки"? Но Ксюша её взгляда не заметила — была слишком смущена, как и Рита. Значит, совпадение.

— Зачем так грубо? — от неожиданности тушуется Лиза.

— Почему, грубо? Сама же говоришь — для здоровья надо. Ты своё здоровье поддерживаешь?

— Поддерживаю. Но не в этом смысле!... То есть, в этом, но... — Лиза теряется, а Лена смотрит на неё в упор, серьёзным, немного грустным, взглядом, без насмешки.

— Анализы сдавай почаще, для здоровья-то... — говорит она ей, и снова обращается к Рите, — на батуте все мышцы прокачиваются разом. И кардио, и координация, ну — вообще всё. А главное, нет ощущения, что это — тренировка: один ребячий восторг и радость. Мне очень нравится. Я с работы сбегаю, типа, на обеденный перерыв, девчонки прикрывают меня.

— А там парней много? — встревает Лиза.

— Да, — спокойно отвечает Лена, — там большой тренерский состав, и много молодых ребят на тренировки ходит.

— Как интересно — прыгать, как в цирке... Надо сходить, —  решительно заявляет Рита.

— Ну уж ты-то — впереди планеты всей! — язвит Лиза, — если где-то какая-то новая движуха, Ритке надо там побывать!

— Это же круто! — смеётся Ксюша, — не то, что мы с тобой, два лодыря.
— Не обобщай!

— А что, не так, что ли?

— Я, между прочим, ходила недавно на футбольную игру! — сообщает Лиза, устав от нападок подруг.

— Да ты что?! — восклицают те, — спортивно, однако! За кого болела?

— За "Спартак".

— И как тебя туда занесло?

— Друг пригласил.

— А что за друг?

— Неважно. Мы с ним не сошлись характерами.

— Жаль, глядишь бы, приобщилась к спорту.

— А мне зачем? Я не жирная, мне не скучно, и мне есть, чем заняться... И с кем.

— А, ну, если так, то, конечно...

Когда Лена разговорилась, Ксюшка, вроде, успокоилась, перестала бегать вокруг стола, а вот Лизино пренебрежение продолжало нарастать, выражаясь во всём — в позе, тоне и закатывании глаз. Рита никак не могла понять, что же так раздражает подругу. Когда они шли домой, она спросила её прямо: что не так? Лиза, по обыкновению, фыркнула:

— Ленка наша "не так".

— Да что с ней такого?

— А ты не видишь?! Сидит такая... Тётя Мотя... Ей бы в руки клубок ниток и банку варенья — типичная британская домохозяйка, на вдовьей пенсии.

— Я не понимаю, чем она тебя так бесит, — поддержала Риту Ксюша, — не похожа она на вдову. Тем более, британскую.

— Похожа. На вдову пастора какого-то... Или няню богодельни. Или Мать Терезу, на минималках.

— Да что ты пытаешься охарактеризовать, талантливая ты наша?

— То, что она — унылая старая дева! И прячет свои чувства за доброжелательным оскалом! Она выглядит на тридцать лет старше, чем есть! Она стала размазнёй... Это не та Ленка, что раньше была, не та, которую мы любили!

— А я люблю её по-прежнему, — вздыхает Ксюша, — она хорошая.

Последнюю фразу, с ней хором, произносит и Лиза.

— У тебя, Ксюш, все хорошие, во все времена. Но мы всегда восхищались её неутомимостью и силой. А теперь она — паралитик какой-то, по сравнению с собой прежней.

— А если я стану инвалидом-колясочником, ты так же взбесишься?

— Что за фигня?! — взвивается Лиза.

— А она права, — подаёт голос Рита, — если мы заболеем, обезножим, станем — в чём-то беспомощными, слабыми — ты тоже будешь на нас злиться?

— Это другое!

— Нет, это не другое! Это то же самое, только ментального характера. Лена была такой, как Олимпийская чемпионка, но тренировки вымотали её и сломали. Теперь она отказалась от большого спорта, и ведёт тихую домашнюю жизнь... То же самое! Пока она покоряла вершины Олимпа, ты ей восхищалась и ценила её мнение. А теперь, когда она сдалась, ты презираешь её, вычеркнув прошлые победы, и не считаясь с её личностью, как таковой. А ей поддержка нужна, может, даже больше, чем раньше!

— И что ты предлагаешь?

— Чаще звонить, писать, не знаю... В гости насылаться. Звать погулять.

Ксюша соглашается:

— Она одинокая, да. А мы совсем её забросили. Нам надо помочь ей.

— Я вас поддержу, но не соглашусь. Обещаю поздравлять её со всеми праздниками в соцсетях, и раз в неделю кидать личное фото, но в гости я к ней больше не пойду, и к себе не позову, это точно.

— Хорошо. Я позову. И сама приеду. Я ближе всех к ней живу, — говорит Ксюша.

— Как — ближе всех? Ты переехала? — насторожилась Лиза. Рита прикусила язык, пряча улыбку, и переглянулась с растерявшейся Ксюшей.

— Да, мы с Петей недавно съехались...

— Боже, как всё запущенно...

Рита, в свою очередь, составила Лене компанию на батутной арене. Ходила раз в неделю или две, иногда с Гектором, иногда с обоими братьями, но Германа акробатика, похоже, не привлекала. Зато Гектор обнаружил в зале тренера по сноубордингу, со специальной доской, на которой можно отрабатывать трюки на сетке прежде, чем пробовать их исполнение на трассе. И летом можно заниматься. Попробовал, увлёкся и приобрёл абонемент.

Как ни старалась Рита, уделять подруге больше времени, но его не хватало. Походы, ученики, работа, бисер... Подруги виделись всё реже. Новый год они снова встречали порознь, только Ксюша пригласила Лену к себе. Она рассекретила своё семейное положение, поделилась новостью, о которой не знал ещё никто, кроме Петра: Ксения беременна —  и подруга чуть не задушила её в радостных объятиях. Петя ей понравился: спокойный, рассудительный, с добрым чувством юмора. Он умел рассказывать смешно и интересно, создавая весёлую байку даже из маленькой нелепой случайности. После этой встречи, они стали чаще видеться втроём, гуляли, ходили на каток. Лена чувствовала себя старой рядом с ними: словно она пожилая собака, плетущаяся куда-то, по воле случая, а они — резвящиеся щенки, весёлые, задорные, и безобидные... Но уже весной, когда Ксюша работала над дипломной работой, а Лена помогала ей, это чувство старости растаяло, вместе со снегом. Девушка ощущала, что начинает чувствовать жизнь — её дыхание, течение, глубину. Словно река согнала лёд со своей поверхности, и освободилась. Нет, ещё сталкивались, в душе студентки, громадные льдины прошлого, грохоча и угрожая, но это пугало всё меньше, случалось реже, и уплывало прочь. Ей ещё многое предстояло увидеть и ощутить: река её жизни больше не была мёртвым белым полотном — она двигалась, была полной и многомерной, в ней кто-то жил, охотился и плавал... И Лена чувствовала это. Чувствовала Жизнь. Становилась Живой не по принуждению и долгу, а по законам Природы.

Рита решила, что диплом пылиться не должен, и устроилась стажёром в адвокатский кабинет, но ей словно не хватало сосредоточенности на эту работу. Скучно. Пятидневка. Отгулов много не возьмёшь — очень неохотно отпускают. В летний, походно-купальный, сезон, это просто мучение. А как хорошо было на складе — с кем-то подменишься, где-то отпросишься, что-то отработаешь... Можно поработать неделю без выходных, а потом свалить на неделю, куда хочешь. Не отпускали только в декабре и июне, но это — мелочи.

Герман работал в крупном автосервисе, регулярно брал, как переработки, так и отгулы — походы были его второй жизнью. Раиса Васильевна считала его своим старшим внуком или младшим сыном — прикипела к парню всей душой. Старики скоро тоже привыкли к нему, как к родному. Родители больше кружили над Гектором, оно и понятно — он младше и тише, но с непредсказуемым характером. Как говорят: в тихом омуте... Юный, красивый и популярный, он больше вызывал тревог, чем состоявшийся, упрямый, сильный Герман. И он чувствовал то тепло, с каким его встречали Ритины опекуны и Раиса, и не мог оставаться безразличным. Их с Ритой отношения стали чем-то само собой разумеющимся, словно они были вместе всегда. Они строили планы, фантазировали о фантастической вселенной, и гуляли, едва им выпадал такой шанс.

Лена рассказывала по телефону, что часто видится с Гектором в зале, они беседуют на разные темы, и девушка не перестаёт поражаться: какой умный и интересный мальчишка!

— Всё сравниваю его с Мишкой — какая огромная разница! Эрудировнный, вежливый, добрый... Что ни попроси — поможет, без истерики... Я тут в журнале видела его фото, на обложке, и всё ждала, что он скажет что-то об этом, похвастается, но уже полтора месяца прошло, а он не вспомнил. Удивительно спокойный и простой парень!

— Да, Гектор удивительный, — соглашается Рита, — совсем не страдает звёздной болезнью, хотя избалован вниманием: все в нём души не чают.

— Мне кажется, я просто на него смотрю, и уже исцеляюсь. От обиды, от злости, от чувства важности ко всему вокруг... Как будто красота его души — заразная, и я ей заражаюсь, и становлюсь спокойной — немножко, как он. Ксюша с Петей на меня так же действуют. Я с ними, со всеми, словно от дурного сна просыпаюсь.

— Лен, я рада, что тебе лучше. Не спеши, и всё наладится.

— Иногда мне бывает так больно от воспоминаний... Я рассказываю что-нибудь им, или девочкам на работе, и все кивают, говорят — да, это плохо, неприятно, тебя можно понять... И мне легче становится. Как будто я вижу, что я не сумасшедшая, и всё делаю правильно.

— Лен, ты всё делаешь правильно! Ты живёшь, и радуешься жизни — это самое главное! Обида пройдёт когда-нибудь.

— Я надеюсь. А пока, бывает, задумаюсь, и начинаю в голове крутить — что бы я бабушке высказала, что — родителям... Но знаю, что не выскажу — они всё рано не поймут и во всём обвинят меня, и поработят меня снова, надавив на чувство вины. Я боюсь их, Рит. Раньше не боялась, слушалась. А сейчас боюсь до смерти.

— Леночка, тебе нечего бояться — мы рядом: подруги, коллеги, Гектор, Аглая твоя... Мы все за тебя, Лен.

— Спасибо вам... Тебе спасибо, Рита. Если бы не твоя стойкость, я бы, наверно, долго ещё ничего не понимала. Ты промыла мне мозги, помогла мне увидеть правду. И когда я эту правду признала, я уже знала, что так и есть. Знала, благодаря тебе. Если бы это было внезапным открытием, я бы, наверно, умерла в той больнице.

— Правда лечит. Иногда, как хирург, конечно... Через боль и со шрамами, но лечит. Всё будет хорошо, просто поверь.

Ксюша свой диплом обмыла с семьёй — сестрой и родителями, и таки положила на полку. Ей, пока, и так хорошо. Работа в баре закрывала все её потребности, и бросать её она не хотела. Дома не давили — диплом получила, выучилась, и слава богу. Всё-таки, не зря старалась. А уж пригодится ли он, время покажет. Пусть лучше будет, и не пригодится, чем понадобится, а нет его. Отцы Ксюши и Пети отлично спелись в плане закадычества — регулярно вместе "закладывали за кадык", и матери молодых регулярно созванивались, выясняя, "не у вас ли наш благоверный?" Но общались мирно, без споров и драк, мечтали о внуках, и баловали младшую Ксюшину сестру, как единственного ребёнка в семье.

Лиза стажировалась в жилищной инспекции, продолжая работать в баре не официально. Подала документы в отдел кадров службы приставов, их пока рассматривали и пробивали по всем возможным базам. Снимала студию, жила для себя. Не раз думала: "Наконец, развязалась с маминым детским садом!" — но скучала, хоть и не желала этого признавать. Дома у неё всегда был бардак — съём, временная берлога одинокой, строптивой, молодой... — сойдёт и так. А раньше винила младших за то, что они раскидывают вещи...

Однажды она встретила мужчину, который работал с Мишей, и видел Лизу несколько раз. Он её узнал и подошёл поздороваться. Девушка насторожилась. Она не хотела иметь ничего общего с человеком, который унизил её, ударил, вышвырнул из своей жизни... Но мужик оказался, скорее сторонним наблюдателем, чем другом этого козла, был весёлым и не похабным: рассказал, что Михаил застукал жену на измене, впал в истерику и подал на развод. Жена ему развода не дала, потребовала три месяца на примирение, собрала детей и укатила с ними, то ли в Суздаль, то ли в Сызрань — якобы, к подруге, но не исключено, что к любовнику. Через неделю позвонила и сказала:

— Или мы всё забыли, я возвращаюсь, и ты снова — любящий муж и отец, или мы остаёмся здесь, а я выдвигаю обвинение в измене: у меня есть данные от твоего арендодателя за студию... Как давно и долго ты её снимал, как часто девку свою водил туда... Есть фото с камеры наблюдения в подъезде... А ты — шалун, дорогой: со мной ты такого в подъезде не делал...

И  Мишенька резко переобулся, всё простил, всё забыл, и живёт теперь под железным каблуком.

Мужик так смешно и красочно расписывал Мишину панику, его наезды на жену, которые резко сменились заискиванием и мольбой вернуть детей, что Лиза хохотала до слёз. То ли карма такая стерва, то ли Мишенька — идиот, то ли жена его — красава, у которой всё схвачено... Ну и хорошо, что они разошлись раньше, чем у Миши дело до развода дошло. Неизвестно ещё, как бы они приплели её, Лизу. Пусть сами разбираются.

Ксюша ссообщила ей, что вышла замуж и ждёт пополнения. Она привычно закатила глаза — нашла, от кого... Что ж, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало. Может, Ксюхе, действительно, именно такой тюлень и нужен? Каждому по потребностям...

Вскоре, у девушки случилось новое нервное потрясение: она оказалась возле Ленкиного дома, и вопреки своему нежеланию, держа в памяти укоризненный голос Риты, как голос собственной совести, позвонила, убедилась, что подруга дома, и зашла "на огонёк".

Лена встретила её в длинном тонком струящемся халате на "босу пипу", пригласила в комнату, и пошла молоть кофе. А Лиза так и застыла в коридоре, не веря собственным глазам. Квартира, которая всегда, сколько девушка её помнит, была пустой и свежей, как только что, после ремонта, дышала уютом и теплом. Зеркала, новая мебель, пара милых сувенирчиков, какие-то подушечки-пледики, идеально вписавшиеся в интерьер, дополнялись ароматом свежесмолотого кофе. Лиза прошла к подруге на кухню, та доставала из холодильника початый набор пирожных. Стройная, подтянутая, она тянулась за чашками в новый навесной шкафчик, доставала блюдца и варила кофе. Лиза села на угловой диванчик у стола и вытаращилась на педикюр подруги:

— Лен, ты мужика завела?

Девушка сладко потягивается.

— Нет, Лиз, мужики — животные прихотливые: им уход нужен, а я ещё сама за собой не наухаживалась.

— На ногти ходишь?

Лена перехватывает Лизин взгляд и улыбается:

— Нет, какая-то витаминная основа, восстановитель... В аптеке брала, — она протягивает руки, демонстрируя короткие, розовые ногти, — для рук покупала, но от скуки, и ноги намазала.

— То есть, это у тебя — свои такие?! Аккуратные...

— Лиза, если вовремя подрезать и подпилить, то они и у обезьяны будут аккуратные. Ходить на маникюр — смысла не вижу: я же со своими квартирами обдеру всё, что наростила. Пустая трата денег.

— Всё ходишь, моешь?

— Сейчас нет — готовлюсь к диплому. Вчера внесла последний платёж по последнему кредиту. Осталась одна ипотека. Такой кайф, Лиз! Непередаваемый. Поэтому и пирожные взяла, решила себя наградить. Вообще, я такое не покупаю.

— Фигуру бережёшь? — в голосе прозвучала неприкрытая зависть, — у тебя же кожа висела! Куда она делась?

— Так ведь я молодая ещё, грешно за полтора года не восстановиться... Батут, квартиры — знаешь, какая зарядка? Да и на работе я на месте не сижу...

— Чудеса, да и только.

От Лены девица помчалась к Рите. Марго шла из клуба домой. Только что провела утреннее занятие, вечером вернётся на лепку, к Софье Ивановне, а сейчас планировала пообедать и прибраться дома. Они встретились на остановке общественного транспорта. Лиза выскочила из автобуса, как кошка из засады, с такими же круглыми глазами:

— Ты Ленку давно видела?!

— И тебе — привет. Недавно. Что-то случилось?

— Она такая стала! Я даже не знаю, как сказать... А квартира! Мебель! А фигура! Живёт в кайф, просто!

— Лиза, она год назад говорила, что худеет и живёт в кайф. Ты с нами была?

— Год назад это была мышь! А сейчас такая вся — вау! И кредит вчера закрыла.

— Она выздоравливает. Раньше таяли её силы, а теперь — её страхи.

— От чего она выздоравливает? От астмы?

— Лиз, она порвала отношения с семьёй — это очень травматично, болезненно...

— Да ладно! Я, вон, отцу с братом, второй год не звоню — и ничего.

Рита долго смотрит в серьёзные, чуть насмешливые, глаза подруги, и наконец, вздыхает:

— Знаешь, Лисёнок, мне кажется, ты никогда этого не поймёшь.

— Может, потому, что мне это не надо?

— Да, может быть, — легко соглашается Марго.

— Зато, я беру свои слова обратно: я больше не отказываюсь с ней общаться. Она стала прежней, только круче, раз в двести... Я, вот, только не догоняю: почему она на звонки не отвечает? Я к ней сейчас зашла — нормально пообщались, и в соцсетях она пишет в ответ, а дозвониться — как до президента... Почему?

— Это часть её выздоровления. Не принимай на свой счёт, просто ей сейчас не комфортно разговаривать на расстоянии. Бывает не в духе. Это тоже пройдёт.

— Ладно, без обид... Но какая она стала! Рит, ты видела, какая она стала?!

Рита видела. И видела больше, чем Лиза: их подруга набиралась сил. Она становилась другой — сильной, но не железной уверенной, но не упрямой, доброй но не мягкотелой. Её отзывчивость больше не была безумным стремлением всех спасти и всем угодить, а её щедрость заканчивалась там, где начиналась наглость в ответ. Лена увидела то, чего боялась увидеть, и жмурилась, как испуганный ребёнок в шкафу. Увидела и пережила. Оказалась сильнее прошлого, сильнее собственного детства, сильнее самой себя.
Они всегда говорили, что Лена — сильная. И пока она, со всем своим упорством, рыла себе могилу, вряд ли кто-то бы смог её вытащить. Но как только она перестала копать, она увидела край своей ямы, и выбралась оттуда. Рита часто думала, а как глубоко сидит она сама? Может быть, она тоже чего-то не видит, зажмурившись от страха?

Марго вспоминает родителей и чувствует тоску невосполнимой утраты. Но это, скорее, грусть, ностальгия, горечь... В Ритиной душе нет обиды на несправедливость — ей грешно жаловаться: не каждому достаются такие мудрые и добрые опекуны. И с друзьями везёт не каждому. И вообще, не смотря на тяжёлую скорбь, живущую в глубине сердца, она всё-таки, очень везучая.

~~~

Девчонки встретились возле входа в универ. Ксюша, Лиза и Рита пришли за час до торжественного вручения дипломов, чтобы Лена их не увидела раньше времени. Они заняли зрительские места с краю, приготовившись снимать.

Настроение у подруг отличное — они шутят, смеются, и вспоминают, как сами, в прошлом году, получали дипломы. Тоже было весело.

Собрались студенты, преподаватели, гости торжества; зал наполнился гулом голосов, шумом шагов, и позитивной перекличкой молодёжи. Ксюша толкнула в бок, сидевшую рядом, Риту:

— Мой сын ещё не родился, а уже сидит на вручении дипломов!

— Учёным будет, не иначе, — соглашается девушка.

Начинается церемония, Лиза тихонько встаёт и отходит к стене — фотографирует, снимает видео. Девчонки заслуженно избрали её оператором: по количеству фото и видео в социальных сетях, она превосходит их всех, вместе взятых, и качество контента, надо признать, очень даже неплохое. Лена принимала поздравления, краснея и радуясь, ей хлопали от души: будучи связующим звеном между Ритой и студентами, она многим была знакома, и многим нравилась. Лиза засняла весь выход подруги — от и до — "проводив" её до самого места. До конца мероприятия она сидела, уткнувшись в телефон: отбирая лучшие кадры в видео и среди фотографий. Она решила смонтировать клип, где будет процесс вручения и овации, а так же весёлые селфи, снимки смеющихся подруг в зале, и самой Лены. Девчонкам пришлось несколько раз её окликнуть, прежде чем девушка вернулась в реальность — пора пробираться к Ленке, пока она не затерялась в толпе.

Выудив подругу из потока людей, подруги встали в сторонке, у большого зашторенного окна, и наперебой поздравляли вчерашнюю студентку. Лена ужасно разволновалась:

— Вы пришли?! Я не думала, что вы придёте... Даже брат не пришёл, хотя мы вчера с ним переписывались...

— Мы — не брат. Мы лучше, чем брат! Мы — семья, Лена. Не та семья, которая досталась за грехи отцов, а та, которую мы строим сами.

— И как бы мы не разбегались в разные стороны, наши родственные связи не оборвутся.

— Звучит наивно, учитывая, что мы встречаемся раз в год...

— Во-первых, чаще. Во-вторых, друзей ты любишь, выбирая. А это гораздо прочнее, чем то, что "бог послал".

— Ладно, Систры! Расскажите, лучше, что вы сделали за год со своими дипломами? Прёт карьера?

Ксюша, смеясь, демонстрирует свой живот:

— Вот моя карьера! Ну, и бар немножко. Андрей никак не хочет меня отпускать, и я пообещала вернуться.

— А он тебя оформил?

— Да, давно уже. Он в новом баре всех официально устраивает.

— Мой диплом тоже лежит на полке, — улыбнулась Рита, — пусть будет, раз уж есть.

— Ты же работала в адвокатской конторе?!

— Я вернулась на склад. Думаю, бюрократия — это не моё... Может быть, потом, со временем... Пока мне больше нравится на складе.

— Одна я — карьеристка, — привычно закатывает глаза Лиза, — Пока вы определитесь, я уже стаж наработаю... Меня уже в сентябре повысят — начальник сказал.

— Так это же здорово, Лиз! — радостно объявляет Рита, — это же просто замечательно!

— Слушайте, систры, а вы скоро станете тётями. Как раз, к твоему повышению...

— Боже! Женщину старят внуки и племянники!

— Не переживай, Лизочек, тебе ещё стареть и стареть!

— Мне?!

— Хорошо — нам!

— Так, сестрёнки-юристки! А не сходить ли нам в кафе "Лукошко", и не съесть ли чего-нибудь калорийного, вредного, но очень вкусного? — улыбается Лена.

— О, я там сто лет не была!

— И я! Хочу сибон с корицей!

— Вот и отлично!

— Эх, Ленка, сейчас бы в миг домчали, на твоей машине...

— Машина нужна большим семьям и садоводам — пешком жит дешевле, и успеваешь больше. Подумать, в частности.

~~~

Родственные связи, родные души, родная кровь... Девочки давно убедились: родство — это не печать на бумаге, и не "кто кого родил", это — обоюдные, добровольные — забота и принятие, взаимность и доверие, стремление понять, но при этом, остаться собой. Это не благие намерения, а добрые. Это разрешение на право быть настоящим: слабым, сильным, неудобным, раненым или окрылённым. Право на правду, когда она действительно важна, и право на ложь, с правом на оправдание... Но главное, всё же — это обоюдность: когда, предоставляя человеку право быть настоящим, ты, так же, оставляешь это право за собой.        *