Как Платонов и Козин искали душу Туркмении. Ч. 1

Весной 1934 года в Ашхабад приехали два очень непохожих человека. Один — инженер-мелиоратор, ставший писателем, — Андрей Платонов. Другой — зоотехник, превратившийся в новеллиста, которого называли «певцом пустыни», — Владимир Козин. Их объединяла не только любовь к пустыне, но и удивительное умение видеть то, чего другие не замечали. Они оставили нам свои книги — уникальные документы эпохи, в которых пустыня заговорила по-русски, а русские писатели учились слышать ее и понимать ее душу.

«ГОРДОСТЬ СОВЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ» В ПЕСКАХ
К 1934 году Туркмения уже не была для советских писателей terra incognita. Еще в 1930-м в Ашхабад приезжала бригада, в которую входили Николай Тихонов, Петр Павленко, Леонид Леонов, Всеволод Иванов, Владимир Луговской. Местная газета «Туркменская искра» назвала их «красой и гордостью советской литературы». У каждого был свой мотив для этой поездки.

Санников хотел «подсмотреть, порой незаметные для простого глаза процессы преображения Советского Востока». Павленко ставил «чрезвычайно интересную задачу формального порядка» — написать коллективную книгу. Луговской мечтал о цикле стихов для своей четвертой книги лирики — «Колыбель оптимизма». Тихонов рассчитывал «уложить в одну книгу» всё, что напишет о Туркмении.

За четыре года книг о Туркмении вышло множество: повести, рассказы, очерки, романы. Паустовский написал «Кара-Бугаз», Павленко — «Пустыню», Тихонов — «Кочевников». Козин выпустил три сборника: «Солнце Лебаба», «Цвет пустыни», «Взволнованная страна». Вс. Иванов написал пьесу «Компромисс Наибхана», Леонов — рассказ «Саранчуки». Казалось, «задачи формального порядка» были решены.

Но к 1934 году ситуация изменилась. Готовился Первый съезд советских писателей, и партийное руководство требовало создавать не просто «национальные литературы», а единую «литературу народов Советского Союза». Туркмения среди среднеазиатских республик считалась самой отстающей во всех смыслах: 3% грамотных среди туркмен, не было писателей, учителей, книг, периодики. Гражданская война в Средней Азии затянулась до начала 1930-х, и культурное строительство едва начиналось.

Осенью 1934 года исполнялось десять лет со дня национально-территориального размежевания среднеазиатских республик. Эту дату нужно было отметить не только достижениями, но и «правильной» литературой. Поэтому весной 1934-го в Туркмению отправили новую бригаду. В ее составе оказались Андрей Платонов и Владимир Козин.

ЛИТЕРАТУРНАЯ РОДИНА КОЗИНА
Лучшие произведения Владимира Козина написаны о Туркмении. После знакомства с ними Р. Роллан писал автору: «Эти две маленькие книги кажутся мне очень интересными… На этот раз, может быть, побываю в стране Туркмении, которая кажется мне очень интересной по Вашим книгам» (1935).

Владимир Козин, родившийся в Ростове-на-Дону, сам иронично перечислял свои «родины»: Астрахань, Баку, а потом — Туркмения. «Моя литературная родина — Туркмения, страна пустынь и знойных оазисов, — писал он позже. — В Туркменистане во мне созрело чувство простора — эта первая мужественность писателя».

До того как взяться за перо, Козин работал зоотехником в пустынях Средней Азии. Он знал пустыню не понаслышке: писал свои рассказы в походных палатках, когда свирепый ветер «афганец» засыпал листы песком, в глинобитных кибитках у звонких арыков и тихих колодцев. «Я был переполнен суровой, отчетливой жизнью — своей, своих товарищей по опасностям и труду, своей страны», — вспоминал он.

Основной темой творчества Козина стала жизнь послереволюционной Туркмении. Он написал свою первую книгу художественных очерков «Солнце Лебаба» (1930) в период работы в республике. Туркмении также посвящены его книги «Цвет пустыни» (1932), «Вожак» (1931), «Взволнованная страна» (1933).

В предисловии к сборнику «Советский рассказ 20–30-х годов» (1990) Ю. Нагибин, хорошо знавший и Козина, писал о его дальнейшей судьбе: «Был разгромлен один из лучших новеллистов нашей литературы Владимир Козин, нежно любимый Андреем Платоновым, которого к тому времени (подразумевается 1937 год) вовсе перестали печатать. Помню, как многие недоумевали: а Козин-то чем не угодил? Ни в политику, ни в государственные заботы он не лезет, пишет о нежных, чистых людях, поет их добрую любовь, радость жизни, единство с природой. А вот этого-то не положено винтикам. Нельзя растрачивать свои чувства на посторонние предметы: любить надо Сталина, ему же радоваться, с ним объединяться. Читая Козина, можно подумать, что прелесть жизни разбросана по всей земле, а не сосредоточена в одном человеке с трубкой. Козин казался с виду крепким, веселым, жизнерадостным малым, но душа у него была хрупкая и сломалась. Он жил и писал еще много лет, но писателя Козина, каким он был в тридцатые годы, не стало».

22 октября 1932 г. в Постпредстве Туркмении в Москве состоялся вечер туркменской культуры. Там говорили о творчестве Козина, которого в Туркмении ценили. «В конечном выводе собрание отметило большие достижения русской худ. литературы в изображении Туркмении, ушедшей далеко вперед в сравнении с тем, что печаталось еще 4–5 лет тому назад, чему свидетельством являются произведения Козина… Отмечена высокая художественность рассказов Козина, их политическая заостренность и насыщенность интернационализмом, правильным пониманием и отражением ленинской нацполитики. В особенности были подчеркнуты достоинства рассказа “Вожак” из книги “Цвет пустыни”» (РГАЛИ). Председательствовал на этом вечере постпред ТССР в Москве Курбан Сахатов.

ВСТРЕЧИ В ТУРКМЕНИИ
Если Козина уже хорошо знали в республике, то Платонов был здесь впервые. Новым было все: люди, культура, природа…

В записных книжках писатель указал на одного из туркменских политиков, чья деятельность была ему близка и понятна: «Председатель большевик (напр., Атабаев): нужно возбудить сердце масс, настроение, их душу на дело, а если вперед сомневаться, то потом обязательно дело провалишь»; «Сам Атабаев не был нигде, кроме пустыни и Москвы — Ленинграда. Не имел отпуска с начала революции» («Записные книжки»). Бесспорно, что личность руководителя Туркмении, начинавшего свою политическую карьеру с работы комиссара земельно-водного хозяйства Туркестанской республики, была близка бывшему мелиоратору Платонову: «Атабаев обожает Туркмению и бережет каждый стебелек ее пустынь: он с жалобным сердцем смотрит даже на песчаные вьюги, развевающие тело родины в бесследном пространстве» («Записные книжки»).

Назовем еще двух известных туркменских политиков, с которым Платонов мог познакомиться в поездке: это Курбан Сахатов и Ораз Ташназаров. Судьба постпреда ТССР Курбана Сахатова (1905–1938) была типичной для политика молодой среднеазиатской республики, сделавшего стремительную карьеру в советское время. В 1926–1929 гг. Сахатов заведовал агитационно-пропагандистским отделом ЦК Компартии Туркмении; одновременно писал статьи о туркменской художественной литературе, в том числе о молодых писателях (Ташназарове, Насырли, Аламышеве) и о строительстве новой туркменской культуры; он одним из первых выступил против проявлений местного «национализма, пантюркизма и великорусского шовинизма, разоблачая классовых врагов, пытавшихся протаскивать свою идеологию под лозунгами советской литературы и культуры (Эфендиева, Гельдыева, Бурунова, Кербабаева и др., впоследствии оказавшихся контрреволюционными националистами)…» (Литературная энциклопедия: в 11 т. 1929–1939).

В 1929 г (до мая 1933 г.) Сахатов был направлен в Москву на обучение — в Экономический институт красной профессуры. Одновременно, в 1929–1932 гг. он являлся постпредом Туркмении в Москве. По возвращении на родину — с мая 1933 г. — Сахатов был назначен наркомом земледелия Туркмении, а с 28 августа 1935 г. — членом Совета при наркоме земледелия СССР.

В июне 1937 г., после снятия с поста председателя СНК ТССР К.С. Атабаева, Сахатов становится исполняющим обязанности председателя. Еще в 1934 г. на VI съезде Компартии Туркмении ряд делегатов выразили Сахатову недоверие как сыну крупного торговца. Но тогда обвинение осталось без последствий, т.к. в его защиту выступил первый секретарь ЦК КП(б)Т Яков Попок. И только в июле 1937 г. Сахатов был снят с работы, исключен из партии, а затем арестован. В 1938 г. Курбан Сахатов был расстрелян.

Трагически родственная судьба была у Ораза Ташназарова (1901/1902–1942. В написании туркменских имен прослеживаются различия. В 1930-е гг. встречаются написание имени Ораз и Орас, фамилии — Таш-Назаров и Тачназаров.) — главного пролетарского поэта Туркмении, арестованного вместе с Сахатовым и другими руководителями республики. В 1934 г. Ташназаров возглавлял Союз писателей ТССР и, конечно же, приехавший с писательской бригадой в Ашхабад Платонов был с ним знаком. Ташназаров начал печататься в 1925 г.; был редактором нескольких туркменских периодических изданий. Первая его поэма «Батрак» (1931) была переведена на русский язык и сделала Ташназарова известным поэтом.

С 1929 по 1932 г. Ташназаров был также направлен на обучение в Москву в Коммунистический университет трудящихся Востока. В 1938 г. он незаконно репрессирован; реабилитирован посмертно. Московской период обучения в биографии поэта был очень значителен. Особую политическую грамотность Ташназарова подчеркивал в своем выступлении на III пленуме Оргкомитета Союза советских писателей (10 марта 1934 г.) Г.Н. Веселков, представитель Оргкомитета Союза писателей Туркменистана: «…остановиться на той огромной работе, которую уже в это время повел Орас Таш-Назаров, возвратившись с учебы в Москве, как руководитель бригады культпропа ЦК ВКП(б) и Коммунистической Академии по изучению туркменской советской литературы. …была под его руководством проделана огромная работа… по выявлению контрреволюционной сущности этих националистических произведений, которые до того времени являлись фактически единственной продукцией Туркменского Госиздата...» (РГАЛИ).

СУДЬБЫ И ОБРАЗЫ
Дело в том, что мы ничего не можем сказать о конкретных прототипах главного героя повести Платонова «Джан» (1935) Назара Ивановича Чагатаева. Но Платонову удалось создать художественный образ огромной цельности и силы, обращаясь к людям.

Как и многие деятели культуры национальных республик, в том числе К. Сахатов и О. Ташназаров, герой повести Платонова «Джан» Назар Чагатаев учился в московском институте: «Во двор Московского экономического института вышел молодой, нерусский человек Назар Чагатаев. <…> Позже, во время темного вечера, Чагатаев снова пришел в сад экономического института. <…> В общежитии жили студенты других вузов, поэтому Чагатаев отправился один». Более того, он обучался в одно время и в одном вузе с Курбаном Сахатовым, потому что в начале 1930-х гг. Экономическим назывался только один институт в Москве — тот, который входил в состав Института красной профессуры.

Институт красной профессуры (ИКП) – специальное высшее учебное заведение ЦК ВКП(б), которое было создано для подготовки высших идеологических кадров партии и преподавателей высшей школы. В 1921 г. (год создания) в ИКП было три отделения: экономическое, историческое и философское; постепенно их количество увеличилось до восьми. В 1930 г. отделения были реорганизованы в самостоятельные институты, которых через год было уже 10: Исторический, Историко-партийный, Экономический (существовал в 1931–1938 гг.), Философии и естествознания, Аграрный, Мирового хозяйства и мировой политики, Советского строительства и права, Литературный, Техники и естествознания, Подготовки кадров. Находился Институт Красной профессуры на Остоженке (дом 53), затем на Кропоткинской улице (дом 10).

Еще одна деталь в повести позволяет зачислить Чагатаев в ИКП. Назар Иванович жил в общежитии, в котором также «жили студенты других вузов». Дело в том, что комплекс зданий по улице Большая Пироговская (дом 51), состоящий из 8 корпусов, построенных в стиле конструктивизма, возводили по проекту архитекторов А.М. Рухлядева и Д.П. Осипова с 1929 по 1932 г. как общежитие для ИКП, т.е. для студентов всех входивших в его состав 10 институтов. Студенческий городок состоял из шестиэтажных корпусов, расставленных в шахматном порядке и соединенных между собой галереей; строения с четными номерами выходят на Большую Пироговскую улицу, а нечетные — на Малую Пироговскую.

ТЯЖЕЛАЯ ВЕСНА В АШАБАДЕ
Козин оказался в Ашхабаде на день раньше Платонова, который приехал туда 2 апреля в 4 часа дня, а 4-го выехал в Красноводск: «Только 3 неполных дня я пробыл в Ашхабаде. Сейчас сижу в салон-вагоне председателя СНК Туркмении, Атабаева. Я еду в Красноводск. Все остальные писатели остались в Ашхабаде…» (письмо жене от 04.04.1934). Побывал Платонов в Нефтедаге, а затем вернулся в Ашхабад: «Здесь — после двух, трех дней дождей — полное лето. Летают птицы и бабочки, темно-синее небо. Сегодня 32о. Теперь дождей не будет уже до декабря месяца» (письмо от 12.04.1934). Писатели все это время находилась в Ашхабаде и «надоели друг другу ужасно».

Плохая погода, которую Платонов в поездке не успел заметить, и отсутствие работы тяжело воздействовали на членов бригад: «Ты можешь представить, моя Нюлька, Туркмению без солнца, залитую дождями, измазанную грязью? Этот печальный парадокс, заставляющий днями сидеть в гостинице, где протекают крыши.? Так вот — сидим. Старички бригады совсем расклеились и расхныкались. Нам тоже скучно: одни официальные встречи и банкеты. На небе никаких проблесков. Какая зимняя весна!..» (06.04.1934. РГАЛИ, ф. 2859); «Сегодня в Ашхабаде впервые за многие дни — солнце. Но еще осторожное, неуверенное. Вечером поедем в аул Кеши в институт дождевания (интересные опыты по искусственному вызову осадков). Завтра утром — смотреть тренинг лошадей» (11.04.1934). Уже позже Козин выразительно зафиксировал впечатление: «“Дождевики”. И<нститу>т дождевания. Кеши. Грузовик. Поездка на аэродром. “Сумасшедший” Федосеев».

Платонов «как вернулся из Кара-Кумов, так пролежал три дня, простудившись» (12.04.1934). Но все же в эти дни он тоже не пропустил Институт дождевания: «Федосеев — изобретатель тумана». Хотя запись слишком короткая, но подтверждает его знакомство с работой Федосеева и очерк «Горячая Арктика».

По письмам и записным книжкам 1934 г. восстанавливается маршрут поездок Козина в составе писательской бригады: Кара-Кала, Дузым-Олум «Соленый брод» – место слияния Сумбара с Чандырем (Дуз-олум, место впадения р. Чандыра в Сумбар, 32 версты. (Гродеков Н.И. Хивинский поход 1873 года)), Нухур (Нохур — на западе Копетдага), пограничный пост Кизыл-Имам (на границе с Персией), Кеши (около 6 км от Ашхабада). «Уже четыре дня я в Ашхабаде. Дни проходят полные новостей. Но для меня нет главного — прекрасного: прелести новизны. Эта весна в Туркмении не вышла: нет солнца! Правда, вчера был радостный, ласковый день. Но это исключение, и солнце еще не посетило Туркмению. Был в Кешах, Махтум-кала… в Безмене – ковровая мастерская. Вечером –— банкет. <…> Встретили меня туркмены очень радушно – как своего, близкого. …поеду в Кара-кала, но зачем — не знаю» (из письма жене от 04.04.1934).

ТЕАТР, ЖЕНЩИНЫ и «ЛУННАЯ ЦАРИЦА»
После поездки в Красноводск и до поездки в Институт дождевания у Платонова появляется еще одна краткая запись — буквальный перевод женского имени: «Ай-Султан — лунная царица». Воспоминания Козина о туркменском театре позволяют прокомментировать ее. Материалы для этого находятся в его третьей записной книжке, которая посвящена в основном Туркмении и датируется 1933–1934 гг.

Вероятно, во время краткого пребывания в Ашхабаде Платонов ходил в театр, где видел актрису, которой Козин посвятил довольно много записей: «Т/театр. “Детскость” актеров. Драка произошла из-за Ай-Султан. “Букет”. Завистница: “Если тебе бросили букет, значит, ты гулящая…” “Я — гулящая?!”… Мало читают. Часты ссоры из-за мелочей: не так одели, нет койки. Обидчивость. Родовая неприязнь к татарке Юмат. Начитана (сравнительно) Сонна Мурадова — и драчлива; плохая память, — наиболее успевает в занятиях, быстро забывает роли. Терьякеш – пессимист — “комик” Атаджанов (играл муллу в Каракумах). Остановился в развитии, не работает над собой — скептик (и политически), равнодушный ко всему. Сурай Мурадова была тяжело влюблена — страшно ревнива; влюбленность отражалась на игре. Ай Султан — говорит вежливо — вдруг “сволочь!..”» (РГАЛИ); «Ай Султан в Москве: Техникум Теакомбината. Хорошо: танцы, ритмика, игра актера. Вся голова в ногах. Остальное — тоска. В общежитии — всегда. Ни в одном театре! Что-либо — спрашивать буду, как пройти? Грязная. Даже в парикмахерскую не хожу. Убежала раз — комендант общежития у ворот поймал и вернул. Стыдно писать — нигде не была».

Еще одна запись посвящена театру: «Т/театр. Яркое, синее, сверкающее платье Ай Султан (как реагировала дикарка!). Неожиданная вспышка страстей в вестибюле театра: спор, ссора; Сонна Мурадова, схватив какого-то теа-юношу за грудь: “Сволочь, я тебя убью”». «История с букетом: первый раз в жизни т/театра Ай Султан бросили к ногам букет роз. Было нагнулась — из кулис — Не бери! — из-за другой — Возьми! — Смутилась, растерялась — спутала роль. — Дурак, записки не прислал! — Букет закрыли в буфете». «Серьезная, начитанная, хорошо говорит по-русски Огуль. Ай Султан — наивно — ой, ай! В пикантный момент: “Ой, не весь грим убрала!” — “Слуга 2х господ”. Изящная постановка. Изумительная N верхом на играющей лошади (тонка подчеркнуто карикатурны естественные движения лошади). “Звери” — головы свиньи, верблюда, коровы etc. Светлая легкость и четкость последней картины. Мухтарова прекрасная детскость.

Ай Султан — в светлом, кудрявом парике».

Еще одно имя, которое записывают оба писателя — Огуль. У Платонова оно не комментируется: «Женские имена: Айдым, Гюн, Огуль». Козин с пометой «Т/театр» (Туркменский театр) пишет об актрисе с таким именем: «Огуль: кончила семилетку в Ашхабаде Была в Москве, Ленинграде, Киеве, Харькове, Баку, Ростове. Знает много опер (напевает арии), балет. Много читает: Пушкина, Лермонтова, Маяковского, любит Есенина, тяжел Достоевский, нравится Тургенев, читала Толстого Л. и А., Зощенко, Вересаева. Туркмен не читает: грубо, неинтересно. Махтум-Кули — да!»

Краткие, но живые, эти записи должны были переплавиться в художественных лабораториях писателей в яркий образ удивительной страны — Туркмении.

(продолжение следует)

Сокращенный вариант статьи опубликован: Андрей Платонов и Владимир Козин: туркменские тексты // «Страна философов» Андрея Платонова: проблемы творчества. Вып. 5. М., 2003.

На фото станция Бахарден