Рассказ с гротеском южный вирус на Балтике

         «Вирус» Славина не лечится гауптвахтой — он лечится только комиссованием


   Кронштадт встретил дуэт Славина и Чак-Чак Батыра  холодным ветром в харю и чугунной серьезностью памятников.

   — Батыр, чуешь? — орал Славин, пытаясь поймать фуражку, которая стремилась улететь в сторону Финляндии. — Тут воздух другой! Тут пахнет сталью, порохом и… погоди, чем это несет?
   — Это эстонский сыр, командир, — меланхолично отозвался Батыр, выгружая из катера тридцать килограммов засахаренного чак-чака, упакованного в ящики из-под снарядов. — И, кажется, он приближается со скоростью раненой улитки.

   Из тумана, медленно, как движение тектонических плит, выплыла фигура. Это был новый член их интернационального безумия — мичман Тоомас Тормоз. Тоомас был настолько спокоен, что вокруг него замерзали даже брызги прибоя, не успевая упасть.
   — Здрааав-ствуй-те-е, — произнес Тоомас. Прошло примерно полторы минуты, прежде чем он добавил: — То-ва-ри-щи-и.
   — О! Скорострельность как у мортиры девятнадцатого века! — восхитился Славин. — Тоомас, вводи в курс дела. Где тут у вас штаб, который нужно деморализовать нашим присутствием?
   Тоомас глубоко вдохнул. Славин успел прикурить, Батыр — проверить вязкость меда в трёх банках, а чайка на памятнике Макарову — состариться и уйти на пенсию, прежде чем эстонец ответил:
— Штаааб… тааам.
   В Кронштадт пришла зима и суббота.

   — Суббота — это день тактического дрифта! — провозгласил Славин. — Батыр, заряжай чак-чак в систему охлаждения Тоомаса, нам нужен темп!

   Славин решил, что Якорная площадь слишком плоская, и её нужно «оживить». Он уговорил Тоомаса передвигаться исключительно «двойным тулупом» по льду.
— Тоомас, прибавь обороты! — кричал Славин.
   — Я-а… и-ду-у… на-а… мак-си-и-му-у-ме-е… — ответил Тоомас через три квартала, когда они уже были у Морского собора.

   В кафе Тоомас решил заказать кофе.
— Мне-е… од-ну-у… ча-аш-ку-у…и … — начал он.
   Пока он договаривал слово «сахара», Славин уже успел переставить мебель в зале по фен-шую морских сражений, а Батыр — склеить медом все салфетницы в одну гигантскую пирамиду Хеопса.
   — Быстрее, Тоомас, враг не ждет! — подгонял Славин.
   — Ко-о-фе-е… осты-ы-ло-о… — печально констатировал Тоомас, когда чашка наконец оказалась в его руке.
   — Не беда! — Славин выхватил чашку, плеснул туда эстонского ликёра на травах из своих закромов и запихнул сверху кусок чак-чака. — Это «Кронштадтское топливо»! Пей, эстонский лев, сейчас мы будем прорывать блокаду здравого смысла!

   Вечером того же дня на льду залива Славин решил устроить «синхронный дрифт на льдинах». План был прост: Славин прыгает, Батыр страхует медом, Тоомас… просто стоит для стабилизации земной оси.
   — Смотрите, как надо! — заорал Славин и прыгнул на оторвавшуюся льдину.
Льдина, почувствовав энергию старлея, пошла юзом. Батыр кинул вдогонку банку меда, чтобы «приклеить» маршрут к горизонту.
   — Сла-а-ви-ик… — послышалось с берега через пять минут. — Там… по-о-лы-ы-нья-а…
   — Поздно, Тоомас! Мы уже в управляемом заносе в сторону Хельсинки! — кричал Славин, балансируя на куске льда, который из-за меда Батыра сиял в лучах прожекторов, как диско-шар.

   Славин решил, что старые форты, построенные вокруг Кронштадта, слишком уязвимы для современной артиллерии, и предложил командованию высокотехнологичное покрытие.

   — Батыр, доставай закрома! — скомандовал Славин, указывая на щербатую стену каземата. — Мы создадим композитную броню. Слой чак-чака и слой эстонского спокойствия. Ни один калибр не прошибет, снаряды просто увязнут в этой патоке бытия!
   Батыр, как заправский штукатур, начал метать комья липкого лакомства в стену. Славин сверху наклеивал листы из «Журнала боевой подготовки».
   — Тоомас, — обратился Славин к эстонцу, который стоял рядом, не мигая уже сорок минут. — Твоя задача — транслировать на эту стену свое невозмутимое биополе. Если снаряд увидит, как тебе всё равно, он сам передумает лететь.
   Через час стена форта напоминала гигантский слоеный пирог. Адмирал, проплывавший мимо на катере, впал в ступор.
   — Это что... это зачем?! — прохрипел он, тыча пальцем в медовый монолит.
   — Товарищ адмирал, это сверхновая защита «Липкий щит», — отрапортовал Славин, — Противник стреляет, снаряд прилипает, а Тоомас своим видом внушает снаряду, что лететь дальше — это суета и бессмыслица.
   В этот момент в стену врезалась чайка. Она не разбилась, а просто всосалась в чак-чак по самые лапы.
   — Видите? — гордо сказал Славин. — Захват цели произведен успешно! Птица деактивирована без единого выстрела.
   Тоомас медленно повернул голову к адмиралу  и через две минуты произнес:
   — О-о-на-а... те-е-перь... па-а-мят-ник...

   В одно из воскресений троицу занесло в Дом офицеров флота. Славин был в парадном кителе, который Батыр для блеска натер медом, из-за чего к старлею липли не только взгляды дам, но и занавески.
   — Тоомас, — шепнул Славин, — видишь вон ту блондинку у рояля? Иди, пригласи её на вальс. Покажи им прибалтийскую страсть в замедленной съемке.
   Тоомас кивнул и начал движение. К середине первого такта музыки он преодолел полтора метра. К финалу композиции он только протянул руку.
   — Слишком медленно! — рявкнул Славин. — Батыр, поддай огня!
   Батыр незаметно мазнул подошвы ботинок Тоомаса секретной смесью, состоящую из мёда и сала. Славин толкнул эстонца в спину.
   Тоомас вошел в управляемый занос. Он летел по паркету, как шайба в хоккее, не меняя выражения лица. Он пронесся мимо оркестра, зацепил стол с закусками и, вращаясь со скоростью триста оборотов в минуту, подхватил блондинку.
   — Тан-цу-у-ем... — пробасил он, когда они уже вылетели через балкон в сторону Финского залива.
   — Гляди, Батыр, — умилился Славин, доедая бутерброд с икрой. — Какая экспрессия! Это же «Лебединое озеро» на реактивной тяге!

   В один из выходных дней друзья оказались у причала, где стояла дизельная субмарина. Славину показалось, что она выглядит «грустной».
   — Ей не хватает углеводов, — авторитетно заявил Батыр, открывая люк. — Дизель — это грубо. Дизель — это для трактора. Подводный флот должен ходить на энергии солнца и пчел!
   Они начали заливать в топливную систему разведенный в спирте чак-чак. Тоомас в это время стоял на рубке и «контролировал давление». На самом деле он просто не знал , как спускаться, но выглядел при этом как «морской волк».
   Когда дизель завёлся, из выхлопной трубы повалили розовые пузыри с запахом карамели. Субмарина издала звук, похожий на довольное мурлыкание кота, и... начала дрейфовать боком прямо в сторону парадных ворот гавани.
   — Смотри! — орал Славин дежурному по порту. — Она идет юзом! Первая в мире дрифтующая подлодка! Она не плывет, она скользит по линии здравого смысла!
   — По-о-бе-е-да-а... — донеслось с рубки от Тоомаса, когда лодка уже скрылась под водой, оставив на поверхности гигантский липкий след в форме татарского орнамента.
   Вечером Кронштадт пах кондитерской фабрикой, а военные патрули боялись подходить к Славину, потому что при попытке отдать честь их руки намертво прилипали к козырькам. Дрифт продолжался. Балтика медленно, но верно становилась десертом.

   В Мае 1985 года  в местном военторге «выбросили» чехословацкий хрусталь. Очередь растянулась от памятника Макарову до ближайшей пивной, которая была закрыта на переучет совести.
   Славин, Батыр и Тоомас стояли в авангарде.

   — Батыр, — шептал Славин, поправляя ремень, пахнущий дегтем и амбициями. —    Хрусталь — это не просто посуда. Это звон победы! Если мы доставим этот сервиз замполиту на юбилей в целости, нам простят тот случай с покраской полковой лошади в цвета татарского флага.
   Батыр кивнул, прижимая к груди коробку, обмотанную синей изолентой и прослоенную свежим чак-чаком для амортизации.
   — Главное — не растрясти, Славик. Мед держит удар, но хрусталь — он как душа моряка: звонкий, но хрупкий.
   — То-о-о-омас… — Славин обернулся к эстонцу. — Ты замыкающий.
  Тоомас медленно, как движение черепахи, моргнул левым глазом.

   Они вышли из военторга. На беду, в Кронштадте прорвало трубу с горячей водой, которая тут же замерзла, превратив улицу в идеальный каток. Славин, не привыкший ходить прямо, тут же вошел в управляемый занос.
  — Батыр, держи угол! — закричал Славин, вращаясь на одной ноге и описывая идеальную дугу вокруг памятника.
   Батыр, с коробкой хрусталя под мышкой, дрифтовал следом. Чтобы не упасть, он использовал «медовый тормоз» — периодически приклеивал подошву ботинка ко льду, создавая эффект прерывистого торможения.
   В этот момент из-за угла вылетел «Уазик» коменданта. Славин понял: если не сманеврировать, хрусталю конец.
   — Тоомас, врубай экстренное спокойствие! — скомандовал Славин.
   Славин заложил такой крутой вираж, что его шинель раздулась как парус. Он подхватил Батыра под локоть, и они вдвоем, вращаясь как двойная звезда, пролетели в сантиметре от капота «Уазика». Но инерция несла их прямо в чугунную решетку Летнего сада.
   Тут в дело вступил Тоомас. Он просто шел сзади. Очень медленно. Так  медленно, что время вокруг него искривилось. Когда Славин и Батыр на бешеной скорости влетели в него, Тоомас даже не шелохнулся. Он сработал как гигантский мешок с песком.
   — О-о-сто-о-ро-ож-не-е-е… — произнес Тоомас, когда Славин уже успел отдышаться и поправить офицерскую шапку.

   Комендант выскочил из машины, багровый как знамя полка.
— Старший лейтенант Славин! Вы что тут, фигурное катание на службе устроили?! Что в коробке? Спиртное?!
   Славин вытянулся во фрунт, покачиваясь как маятник.
   — Никак нет, товарищ полковник! Проводим испытания по доставке особо хрупких грузов в условиях арктического заноса! Внутри — чехословацкое стекло, символизирующее нерушимость Варшавского договора!
   Батыр раскрыл коробку. Хрусталь сиял. Но из-за того, что чак-чак внутри от тепла его тела слегка подтаял, все фужеры намертво склеились в одну гигантскую хрустальную гроздь.
   — Это что за люстра? — обалдел комендант.
   — Это «Кубок Дружбы Народов», товарищ полковник! — нашелся Славин. — Из него нельзя пить поодиночке. Только всем экипажем сразу!
   Комендант посмотрел на Славина, на медовую бороду Батыра и на Тоомаса, который всё еще стоял с поднятой для приветствия рукой.
   — Ладно… Идите. Но если я еще раз увижу, как вы дрифтуете мимо штаба боком — заставлю всю площадь языком размораживать!
   — Есть! — гаркнул Славин, развернулся на месте и, подхватив друзей, ушел в сторону офицерского общежития.
   — Хоро-о-о-шо… сколь-зи-и-им… — выдохнул Тоомас через тридцать минут, когда они уже пили чай в комнате.

Друзья решили приударить за тремя барышнями из местного медучилища. Славин в честь свидания начистил бляху офицерского ремня так, что она работала как гиперболоид инженера Гарина, ослепляя прохожих.

   — Дамы, — Славин заложил крутой вираж вокруг скамейки и затормозил боком, подняв облако пыли. — Позвольте представить мой экипаж. Слева — Батыр, мастер сладких пыток и эксперт по липким связям. Справа — Тоомас, человек-вечность, он еще не закончил здороваться с прошлой субботы, но чувства его глубоки, как Балтийская впадина.

   Девушки хихикнули. Одна, самая смелая, спросила:
— А вы, товарищ старлей, всегда так… под углом передвигаетесь?
   — Это тактический маневр, крошка! — Славин подмигнул обоими глазами сразу.
   — Прямо ходят только патрули и трамваи. А я — вольная птица, я вхожу в ваше сердце по сложной баллистической траектории!

   Батыр решил действовать через желудок. Он достал из портфеля банку «Особого девичьего чак-чака», замешанного на розовых лепестках и спирте.
   — Красавица, — обратился он к пышной студентке, — съешь кусочек. Это не просто сладость. Это приворотное зелье на основе казанских традиций. Попробуй на вкус — и ты увидишь мир моими глазами: круглым, золотистым и очень липким.

   Девушка откусила. Через секунду её губы склеились так плотно, что она смогла только нежно промычать.

   — Вот! — торжествующе воскликнул Батыр. — Молчание — золото! Идеальная женщина! Славик, гляди, я нашел ту самую, которая не будет спрашивать, где я был до трех ночи!
   — Батыр, ты варвар, — хохотал Славин. — Ты не склеил её сердце, ты просто заблокировал ей речевой аппарат! Это технический нокаут, а не свидание!

   Тоомас выбрал себе самую тихую девушку. Они стояли у памятника Макарову. Ветер рвал на Славине шинель, Батыр отбивался от чаек, привлеченных запахом меда, а Тоомас молчал.

   Прошло десять минут. Девушка начала нервничать:
— Тоомас, вы о чем-то думаете?
   Прошло еще пятнадцать минут.
— Тоомас, мне пора в общежитие…
   Когда девушка уже развернулась, чтобы уйти, Тоомас медленно, как подъемный кран, поднял руку и коснулся её плеча.
   — Ты-ы-ы… — начал он.
   Славин и Батыр замерли. Они знали: если Тоомас начал говорить, это надолго.
   Через час, когда Славин уже успел сбегать за чебуреками и подраться с береговым патрулем из-за «неправильного наклона фуражки», Тоомас закончил фразу:
   — …о-о-о-чень… кра-а-си-и-ва-а-я…
   Девушка к этому моменту уже успела замерзнуть, проголодаться и трижды передумать выходить замуж, но от такой монументальной искренности расплакалась и прижалась к его шинели.

   — Видал, Славик? — шепнул Батыр. — Это измор. Чистой воды психологический     дрифт. Враг сдался от нехватки динамики!

   Вечер закончился в офицерском клубе на танцах. Славин решил исполнить «фирменное танго в заносе». Он подхватил свою пассию и начал вращаться так быстро, что вокруг них образовался локальный циклон.
   — Старлей, осторожнее! — кричал дежурный  у входа. — Вы сейчас люстру собьете!
   — Это не занос, это страсть! — орал в ответ Славин, пролетая мимо оркестра боком. — Я дрифтую по линии любви!
   В этот момент Батыр, пытаясь помочь Тоомасу ускориться в танце, мазнул пол медом. Славин, влетев в «сладкую зону» и не остановился. Его инерция была такова, что он начал вращаться на месте, как сверло. Через минуту он вместе с партнершей ввинтился в паркет на десять сантиметров.

   — Полет нормальный! — Мы закрепились на достигнутом рубеже!
   Тоомас, который всё еще вел свою девушку к центру зала, посмотрел на Славина и через пять минут резюмировал:
   — Бы-ыст-ро… при-и-зем-ли-и-лись…
   Над Кронштадтом плыл смех, запах меда и легкий аромат жженой резины от ботинок Славина.

   Однажды наша троица решила организовать «культурный досуг» и повести знакомых дам в кино на премьеру индийской мелодрамы.

   Славин купил билеты на последний ряд — «стратегическую высоту», как он выразился. Девушки были в предвкушении романтики, но они не учли, что Славин не умеет просто сидеть и смотреть.
  — Так, экипаж, занять посадочные места согласно купленным билетам! — скомандовал Славин, вплывая в зал боком и едва не сбив билетершу фуражкой. —     Батыр, ты по правому борту, прикрываешь тыл чак-чаком. Тоомас, ты — якорь, сидишь посередине и не даешь нам улететь в астрал от избытка чувств на экране.
  На экране начались танцы. Зита искала Гиту, а Гита в это время дрифтовала на слоне по джунглям.

   — Гляди, Батыр! — Славин вскочил с места, когда герой начал отбиваться от десяти злодеев одной левой. — Вот это я понимаю — тактический разворот! Он же входит в вираж без ручника, чисто на харизме!
   Батыр, расчувствовавшись от музыки, начал в такт песням лепить из меда «модель вечной любви».
   — Командир, — шмыгнул он носом, — как поет, а? Прямо как пчела-матка по весне. Слышь, милая, — обратился он к своей пассии, — хочешь, я тебе такой же дрифт на телеге устрою? Только вместо слона у нас будет старлей Славин, он громче трубит!
   В самый драматичный момент, когда героиня узнала брата по родинке на пятке, зал зарыдал. Славин не выдержал накала страстей.

   — Тоомас! — заорал он. — Дай огня! Эмоциональный фон зашкаливает, идем юзом!
   Тоомас, который до этого момента сидел неподвижно, как гранитная глыба, медленно повернул голову к своей девушке. Та ждала поцелуя или хотя бы вздоха.    Прошло три сцены погони, Гита успела выйти замуж, а злодей — раскаяться. Наконец, Тоомас выдал:
   — У-у... не-е-е... го... ро-о-о... дин-ка-а... бо-оль-ша-а-я...

   — Это не родинка, это спецэффект, тормоз ты прибалтийский! — хохотал Славин, вскакивая на кресло. — Глядите все! Индийский дрифт по-кронштадтски!
Славин схватил Батыра за ремень, Батыр вцепился в Тоомаса, и они втроем начали изображать многорукого бога Шиву прямо в проходе между рядами. При этом Славин умудрялся вращаться вокруг своей оси, Батыр разбрасывал липкие «конфетти» из чак-чака, а Тоомас просто медленно-медленно махал руками, создавая эффект замедленного повтора.

   — Прекратите это безобразие! — закричал администратор, включая свет. — Вы сорвали сеанс!
   — Мы не сорвали, мы добавили визуальных эффектов! — парировал Славин, замирая в сложной позе «заноса на вираже». — Видите, как у зрителей глаза горят? Это не от слез, это от восторга перед мощью нашего дрифта!
   Девушки, красные от смеха и стыда, пытались спрятаться под кресла, но Батыр уже успел приклеить их сумочки к подлокотникам «для надежности при маневрах».

   Выводили их из кинотеатра под конвоем, но Славин уходил гордо, приставным шагом, выкрикивая: «Джимми, Джимми, ача-ача!». Над Кронштадтом плыл запах меда, индийских специй и абсолютного, кристально чистого безумия.
   — Хоро-о-о-шее... ки-и-но-о... — резюмировал Тоомас, когда они уже стояли на улице, а титры в его голове только начали ползти вверх.

   Как-то наше трио решило нанести «визит вежливости в женское общежитие швейной фабрики, используя тактику морского десанта и веру в то, что стены — это лишь досадная помеха.

   Славин стоял под окнами общежития , задрав голову так, что его кепка держалась на честном слове и затылочном кураже.

   — Так, экипаж, слушай вводную! — шептал Славин, припадая к стене боком. —    Прямо через вахту не пройдем, там сидит тетя Паша, у неё швабра с радиусом поражения три метра и встроенный детектор перегара. Идем по флангу. Батыр, готовь «штурмовую смесь»!

    Сделаем, Славик! — Батыр с энтузиазмом извлек из портфеля банку гречишного меда, который от долгого хранения в приобрел свойства сверхпрочного полимера. — Мажем подошвы густо. Если прилипнем — то намертво, по законам татарского гостеприимства. Главное — Тоомаса не потерять, а то он пока ногу поднимет, мед засахарится и он станет частью архитектурного ансамбля.
   — Я-а… бу-у-ду… ка-ак… я-а-ще-е-ри-ца-а… — меланхолично отозвался Тоомас, пока Батыр усердно шпаклевал его казенные ботинки липкой массой.

   Славин первым пошел «на взлет». Используя неровности кирпичной кладки и невероятную адгезию меда, он начал карабкаться вверх, закладывая вертикальные виражи вокруг водосточной трубы.
   — Гляди, Батыр! Я дрифтую по вертикали! Отрицательная гравитация! — шептал он, зависнув на уровне второго этажа в позе «человек-паук на перекуре».

   Батыр полз следом, подталкивая плечом Тоомаса. Эстонец двигался со скоростью роста сталактита. Когда Славин уже заглядывал в окно к швеям на третьем этаже, Тоомас только миновал подоконник первого, где за занавеской спала та самая тетя Паша.

   Славин ввалился в окно третьего этажа, исполнив «полицейский разворот» на подоконнике и сбив три горшка с алоэ.
   — Дамы! — провозгласил он, отлепляя ладонь от тюля. — Воздушный десант любви прибыл для проведения внеплановой проверки мягкости подушек!
   Три швеи-мотористки застыли с утюгами в руках, как вкопанные.
   — Вы кто?! — взвизгнула одна, прикрываясь халатом.
   — Я — старлей Славин, пилот неуправляемого заноса по жизни! А это, — он указал на появившуюся в окне липкую физиономию Батыра, — мой интендант по эндорфинам.       Сейчас поднимется наш тяжелый крейсер Тоомас, и начнем культурную программу!
Батыр выставил на стол банку чак-чака:
  — Девчата, не паникуйте. Ешьте десерт, он склеивает плохие мысли и гарантирует молчание.
   В этот момент из окна показалась рука Тоомаса. Она медленно, дюйм за дюймом, тянулась к подоконнику. Прошло пять минут. Девушки уже успели налить Славину чаю, а рука Тоомаса всё еще была в фазе «захвата цели».

   Внезапно снизу раздался леденящий душу крик тети Паши. Оказалось, что мед, капавший с с ботинок  Тоомаса, попал прямо на её любимый кактус, стоящий на отливе первого этажа.

   — Караул! Диверсанты-сладкоежки! — заверещала вахтерша, высовываясь из окна со шваброй наперевес. Она метко ткнула черенком в подошву ботинка Тоомаса.
От испуга Тоомас не просто отцепился, он самопроизвольно перешел в режим экстренного катапультирования. Но так как он был Тоомасом, падал он медленно и по невероятно сложной параболе. Славин и Батыр, понимая, что операция «Десант» провалена, схватили по простыне, связали их узлом и прыгнули следом, надеясь на эффект парашюта.
   Финал был грандиозным. Вся троица приземлилась точно в огромный чан с крахмалом. Славин в полете успел заложить «мертвую петлю», Батыр потерял ботинок  (который так и остался висеть на стене как медовый памятник), а Тоомас, погрузившись в крахмал по самые уши, через десять минут изрек:
   — О-о-очень… хру-у-стя-а-ща-а-я… по-о-сад-ка-а…

   Через минуту из дверей выскочила тетя Паша. Увидев три белых привидения, пахнущих медом и крахмалом, она перекрестилась шваброй. Славин, отряхивая гражданский пиджак, который теперь стоял колом как рыцарские латы, козырнул ей:
   — Не пугайтесь, мамаша! Это новые маскировочные костюмы для действий в условиях кондитерской фабрики! Не мешайте маневрам!
   И они ушли в туман — Славин скрипел крахмалом, Батыр хлюпал одним ботинком, а Тоомас еще полчаса пытался моргнуть через застывший на ресницах крахмал.        Кронштадт провожал их тихим ржанием прохожих.

   Командование флота страны устало от безумства Славина и комиссовало его по состоянию душевного здоровья.

   А командование Кронштадта выдохнуло с таким облегчением, что уровень воды в Финском заливе упал на десять сантиметров. В приказе о комиссовании значилось: «За систематическое вхождение в управляемый занос в условиях отсутствия здравого смысла».

   Славин стоял на КПП, сжимая в руке «волчий билет», который Батыр уже успел заботливо обернуть в медовую вощенку — «чтобы не промок от слез и не засох от скуки.

   Славин не пропал. Он купил старый, списанный автобус «Икарус», покрасил его в цвет тельняшки и открыл маршрут «Кронштадт — Севастополь». Автобус ходил исключительно боком. Пассажиры седели на первом же повороте, но долетали до Крыма за шесть часов, потому что Славин игнорировал законы физики, ГАИ и гравитацию. В салоне вместо освежителя пахло жженой резиной и чак-чаком, а на лобовом стекле вместо иконок висела фуражка.


   Батыр основал кооператив «Бронированный мед». Он запатентовал ту самую смесь патоки, которой мазали стены фортов. Теперь его продукция используется для склеивания разбитых сердец и треснувших фундаментов по всей стране. Говорят, его чак-чак настолько калорийный, что один укус позволяет человеку бежать без остановки до самой Казани.

  Тоомаса комиссовать не удалось — приказ о его списании просто не смог преодолеть барьер его спокойствия и застрял где-то в слоях балтийского эфира. Он так и остался в Кронштадте, постепенно слившись с ландшафтом и превратившись в действующий монумент невозмутимости. Должность смотрителя маяка подошла ему идеально: за последние двадцать лет Тоомас всего дважды протер линзу и один раз, ближе к середине девяностых, отчетливо выговорил: «До-о-обры-ый ве-е-че-ер». Теперь местные жители сверяют по нему не время, а саму вечность: если Тоомас моргнул — значит, прошел год; если переступил с ноги на ногу — сменилась эпоха.

   Прошло время. Ночью по трассе М-4 «Дон» мимо поста ДПС на бешеной скорости, под углом сорок пять градусов к горизонту, пролетает полосатый «Икарус». Из люка по пояс торчит Славин в тельняшке и орет: «Батыр, поддай глюкозы  в карбюратор! Идем по приборам, Тоомас пообещал, что завтра мы уже будем в Евпатории!».
Инспектор медленно опустил жезл. Он знал: это не нарушение ПДД. Это Славин продолжает свой вечный дрифт по линии здравого смысла. И пока в небе сияет луна, похожая на головку сыра, а в бардачке лежит заначка чак-чака — этот мир еще может позволить себе немного веселого безумия.