Кайна

Солнце садилось в пустыне. Огромная чаша неба, бархатно-темная в середине, опиралась на прозрачные фарфоровые края и на горизонт.

Так красиво было всегда – и в дни сражений, и в ночи переходов; у шатров бедуинов, и в просветы сквозь ровные ряды солдатских палаток. Юный маркиз Морелла, достойный отпрыск древнего, но обедневшего рода, давно уже привык не удивляться разнообразию Божьего замысла. Ему по ночам снились конюшни родного замка, теплые носы лошадей, дышащие в ладони; двор, усыпанный сеном и полОвой…

Карлос Морелла тяжело вздохнул и направил стопы в сторону роскошного шатра, где в этот час заката заседали «горячие головы», наследники славных прадедами семей, за бокалом вина и партией в кости спускавшие друг другу добытое в боях достояние.

- Джиджи! – воззвал к хозяину высокий и тощий молодой человек с лицом голодного философа. – Вот идет он, любимец богов и командиров, знаток буквиц и ценитель женских ножек (издалека), наш малыш Карлито! Вознесем же хвалу Господу, ибо сейчас начнется самое веселье!

Нестройный хор приветствий встретил юного маркиза, ступившего в дружеский круг. Джиджи, то бишь граф Джиакомо Молинези, взмахом руки очистил огромный армейский барабан от бараньих костей, тарелок и оловянных кружек. Вокруг немедленно сгрудились зрители, нетерпеливо предвкушавшие потеху.

За маркизом водилась одна особенность, давно подмеченная товарищами по походу. Он умел предугадывать погоду, настроение командира и очки в кости. Сегодня намечалось знатное развлечение: пари между Джиджи и Мореллой, что последний три раза подряд угадает, чет или нечет покажут выброшенные кости. С обеих сторон были заранее объявлены ставки. Карлос Морелла ставил своего охотничьего сокола, Джиакомо Молинези – настоящую гурию из гарема, которую никому не показывал. Страсти бушевали, накал достиг предела, отбоя от любопытных не было.
 
Герои дня расположились поудобней за барабаном, смочили горло изрядной порцией вина и замерли, глядя в глаза друг другу. В шатре воцарилась напряженная тишина. Только приблудная собака упоенно грызла подачку у порога. Стакан взлетел, кости подпрыгнули:
- Чет!
- Есть!
Присутствующие разразились криками восторга, отталкивая друг друга, чтобы взглянуть.
И снова затаили дыхание.
- Нечет!
- Есть!
Разразился хохот, маркиза поздравляли, а Джиакомо издевательски хлопали по спине, выражая сочувствие его скорому расставанию со «звездой гарема». И никто, кроме Алексиса, тощего «философа», не обратил внимания, что обычно горячий Джиджи был подозрительно тих и лучился приветливой улыбкой…

…и в третий раз затаили дыхание. Долго-долго тряслись в стаканчике кости, долго, как во сне, катились по дубленой коже барабана. Когда маркиз выкрикнул «нечет», и кости остановились, секунду длилось потрясенное молчание. А потом ликующий рев едва не снес купол шатра. Растерявшегося маркиза тискали в объятиях, хлопали по спине, порывались качать.
- Друзья мои! Друзья мои! – Конраду Вальми, судившему пари, с трудом удалось привлечь к себе внимание.  – Итак, настал вожделенный миг! Сейчас мы воочию насладимся небесной красотой таинственной гурии, которую Джиджи так долго скрывал! Кара настигла нашего жадного друга, и дама достается победителю! Маркиз, принимайте награду!

Кувшины двинулись по кругу, пока слуги бегали в палатку Джиокомо за таинственной незнакомкой, и фантазии присутствующих не было предела…

Но вот откинулся полотняный полог, и на фоне черного неба, освещенная факелом, предстала закутанная в разноцветные тряпки фигура. Слуга провел ее в центр шатра, взгромоздил на барабан, со всех сторон протянулись нетерпеливые руки, тряпки взлетели, только браслеты звякнули…

…и громовой хохот снес армейских собак от входа и задремавших солдат от костра.

На барабане, судорожно прикрываясь обрывками шали и подслеповато щурясь, стояла девчонка. Худая, рыжая, голенастая. С курносым носом и большим, плаксиво искривившимся ртом.
- Джиджи,- прохрипел Конрад, с трудом приподымая голову и утирая выступившие от смеха слезы, - ты же нам гурию обещал…обитательницу гарема…
- Так я ее в гареме и нашел, - мгновенно парировал Джиокомо, - она там полы подметала.

Казалось, смеяться сильнее было уже невозможно. Но присутствующие справились. Побледневший юный маркиз порывисто обернулся к Джиджи и быть бы поединку, но более опытные товарищи быстро развели задир и объяснили Карлосу Морелле, что надо уметь держать удар и не обижаться на хорошую шутку. Карлос фыркнул, плюнул и покинул развеселую компанию, не отозвавшись на предложение «обмыть» выигрыш.

Девочка на барабане все так же стояла, всеми забытая, боясь пошевелиться без приказа. Тощий Алексис сердобольно прикрыл ее чьим-то плащом и тихонько шепнул слуге, прибиравшему объедки и посуду:
- Отведи ее в палатку маркиза, отдай на попечение оруженосца.

«Леля-а-а…» - плывет мамин голос, теряясь в камышах. Солнце играет с мальками, пятнушки слепят глаза, спину жарит, а живот холодят шаткие мостки. Раки прячутся на дне, усы выставили из-под камней…Наберу и сварим, вкусно-то как! Бабушка старая деснами беззубыми пожует. Уй, щиплется, больно!

Нема проснулась от безжалостного щипка за щеку. Пора выбираться из укромного уголка – и за работу. Вот половики – поди вытряси, вот тебе ведро – воды из колодца натаскай, кони пить хочут. Вот гребень – гривы им чесать. Нема не боялась лошадей, она их любила и только с ними говорила тихонько, на ушко. Еще собак любила. И котов. У богатого, где она последний раз жила, были котята дикие. Два подохли, а третьего она выходила, спала с ним, молоком с пальца кормила. Этот большущий желтый зверь потом только ее в клетку допускал, терся головой и громко, хрипло ворчал. Хозяин придумал для гостей развлечение: как приедут, он Нему привести прикажет, кричит-ругается, будто злится, а потом велит в клетку к зверю бросить, будто бы на съедение. А зверь Нему не ест, на спину опрокинется, ласки просит. Тут хозяину когда и злато от гостей перепадет, всякое бывало.

Ой, что-то она опять раздумалась! Вон и дядька седой бежит, кричит, турнул взашей, шатер собирать надо. Все суетятся, кругом оружие, кони пляшут, страшно… лучше бы поесть дали.
Был долгий переход. Слугам и рабам лошадей не полагалось, и она взбиралась на песчаные холмы, съезжала с них, снова карабкалась. На спине тюк приторочен, будто у осла. Думки все разбежались, да и чего там…

Ночью спали у костров. В пустыне холодно, зуб на зуб не попадает. Но ей удалось поближе к теплу подобраться, постелила шаль, попоной укрылась. Ночь стоит черная, небо как душа бездонная, звездочки как глаза божии, ласковые…думается Леле, вспоминается.

Мать ей часто рассказывала, за прялкой сидючи, откуда имя такое взяла. Так богиню любви звали, давным-давно, те боги умерли уже. Но люди иногда их вспоминают – не со злостью. Мама долго замуж не шла, отца ждала из чужих краев. Перестаркой звали. А потом отец вернулся, и они вместе дитя стали ждать. Мать дочку хотела, любимую, вот и решила, что родится красавица да умница, им на радость, людям на поглядение. Леля родилась, а мать сдала – здоровьем слаба сделалась, часто лежала на лавке, тяжело дыша. Но всем соседкам говорила, что Леля первой красавицей да умницей на деревне растет. «Куда с добром! – фыркали соседушки. – Рыжа да курноса, конопастенькая!»

Леле не хотелось думать, что мать не пережила потери, когда ее украли и в пыльном мешке на торг продавать повезли. Она каждую ночь видела, будто мать стоит на мостках, приложив ко лбу ладошку «ковшиком» и смотрит-вглядывается в речную гладь своими добрыми, натруженными глазами…

Ее столько раз продавали и покупали, что она перестала бояться рабских помостов, колод с ножными цепями, жестоких пальцев новых хозяев. Боялась только быть битой. Но и тут приспособилась – надо проворней поворачиваться, да быть понезаметней, да молчать. За что и получила имя «Нема». Свое-то, родное, она никому не говорила.

Помимо зверей была у Лели еще одна тайная любовь. Ей нравилось узнавать про другие народы, их свычаи-обычаи, слушать их язык. Как-то раз ей повезло необычайно. В одной далекой северной стране ее долго не могли продать, и к ним в сарай повадился ходить монах из франков. Детей там было много, он их тайком подкармливал и пытался учить языку франкийскому и Слову Божию. Тогда Леля и поняла, какая она к ученью способная. Монах только удивлялся, на нее глядючи. Он уже было и книгу принес, стал буквицы показывать, да тут Лелю продали жирному купцу на корабль.

И после ей везло! На них напали, корабль потопили, а она выплыла, за мачту уцепилась. Ее немчины подобрали. Она недолго с ними плавала, еду готовить помогала, их язык почти узнала уже – и тут ее продали какому-то смуглому, он думал – она стряпуха хорошая. Ох и ругался потом, бил даже! Но Леля с его лошадьми горбатыми язык нашла, и он ее не выбросил, с собой взял. Долгонько же пришлось до его родных краев добираться.

Там он ее с рук сбыл – человеку ученому, по дому работать. Приходили юноши учиться, она под дверями слушала, пока и их язык понимать не стала. Однажды насмелилась, взяла тайком книгу – картинки там больно красивые. Мудрец ее за этим делом застал, и Леля решила – пришел конец ее короткой жизни. Но он ничего, посмеялся, а потом велел женщинам помыть Нему и стал ее учить. Вот уж когда она в сказку попала, как бабушка баяла! И слова разбирать, и буквицы чертить научилась, и звезды знать, и считать, и про страны разно-всякие, с дивами дивными. А главное, мудрый человек велел ей учить и запоминать такие слова, которые сами в песни складываются. А ей что! Это же легче пуху птичьего, коли говоришь – словно дышишь, словно воду пьешь…
После и вовсе дивно вышло. Поссорился мудрец с боярином тамошним. И чуть головы не лишился. Но придумал штуку хитрую. Нарядил Нему в отрепья разные, лицо ей сажей вымазал и повез дарить недругу. Тот вначале их и в ворота пускать не хотел, но тут Нема стала под окнами, да как заговорит словами поющими…сбежались все – и дворня, и охрана, и сам хозяин в окно высунулся. Мудреца под белы рученьки – и в гости, накормили-напоили, злата отсыпали. А Нема с тех пор по приказу стала гостей боярских развлекать. Днем чистит котлы да двор метет, зерно да кофий мелет, вечером – в палаты как есть, немытая-нечесанная, и ну песни складывать. Это уж потом, когда ее хозяину надоело, он другое ее умение открыл, и стал ее в клетку к зверям бросать, но про это мы уже сказывали.

Маркиз девку на дух не переносил. Она ему была как вечное напоминание о минуте позора. Он был бы рад, если бы она пропала в песках. Но старый оруженосец Орландо не привык разбрасываться хозяйским добром – и девку кормили, навьючивали, давали самую черную работу. Впрочем, какое дело соколу до жабы?

Было кое-что поинтересней: пронесся слух, что со дня на день на них нападут, как раз на подходе к крепости, куда они двигались ускоренным маршем. Слухи витали вокруг шатров бедуинов, «загадочные, словно взгляд смуглянки из-под чадры», как выразился романтик Джиокомо. «Вполне определенные, словно запах верблюжьей кучи», - кисло заметил усталый пыльный Алексис. Один маркиз не стал упражняться в остроумии. Джиджи божился, что готов сразиться с целой армией. Алексис рассуждал о тщете всего сущего. Прочие точили мечи и чинили ремни щитов. Командиры ссорились. Лошади худели. Солдаты воняли. Маркиз мечтал об апельсинах.

Сумерки легли на плечи изрядно растянувшегося войска. Впереди, в оазисе, светлячками замерцали костры. Это были не враги – вполне лояльное племя, иногда даже выполнявшее работу лазутчиков. Лошади, почуяв отдых и воду, взбодрились, люди прибавили шагу. До старой крепости оставался один дневной переход.

Воздух еще не остыл, от воды пахло свежо и сладко. Из шатра кочевника доносилась песня – заунывная, украшенная диковатыми переливами. Брала какая-то странная истома, даже солдаты притихли у костров, жуя вяленое мясо, внимая одинокому женскому голосу. Песня сменилась резкими хлопками, детским смехом и звоном бубенцов на дутых браслетах женщин. Затеяли пляску. Мелькали смуглые лица, чьи темные взгляды – как взмахи кинжалов. Взлетали руки – сухие, как ноги верблюдиц, плавно идущих по красной пустыне.

Маркиз развеселился и, отрывая крепкими молодыми зубами куски жилистого мяса с бараньей лопатки, присоединился к зрителям, сидевшим и лежавшим вокруг самого большого костра племени. Крики одобрения усилились, когда в центре танцующих завертелась фигурка в красном. Маленькие босые ступни крепко отбивали ритм, руки то змеились вдоль тела, то внезапно взлетали всплеском вспугнутой птицы. Захлебывались звоном браслеты. Уши глохли от криков. Пузырились алые ткани…

…ночь взорвалась бешеным визгом и взмахом отточенной сабли.

Как половодье хлынули всадники, стерли картину жизни картиной бушующей смерти. Маркиз еще бежал к палатке – схватить оружие, прикрыть шлемом голову, а вокруг уже кипела битва, распадаясь на множество схваток, словно прогоревший костер – на угли. Метались женщины и дети, падали; выли мужчины; лошади ломали ноги; пылали шатры…
…он почти успел. Добежать до палатки. Увидел оскаленный рот Орландо, его протянутые руки со щитом и мечом – и обернулся на вопль, перекрывший музыку боя. Обернулся, выхватил взглядом всадника на белой лошади, и поперек седла – фигурку в красном, медную прядь волос. Увидел бегущего наперерез Алексиса – и словно гора на темя пала, обратив все вокруг в беззвездную ночь.

…сначала к нему вернулся слух, и он насладился слабым отзвуком стройной молитвы. Потом вернулось обоняние, и он уловил запах горящих поленьев и чего-то съедобного. Затем вернулись ощущения. Голова была огромной и чугунной, а вот тела не было совсем. Он медленно приоткрыл сначала один, потом второй глаз, впуская свет по капле. Почему-то подметенный щелястый пол, еще хранивший непросохшие брызги воды, вызвал прилив такого острого счастья, что он вслух пробормотал:
- Я умер, и я в раю…
И чей-то странный негромкий голос ответил:
- Земную жизнь, боюсь,
   Ни рай, ни ад
   Нам не замЕнят –
   Иль не заменЯт.
Прохладная ладонь скользнула под затылок, и к его губам прижалась чашка с живительной водой, отдающей пряными травами.

Грубый топот и громкий голос Орландо вытряхнули Карлоса Мореллу из приятного полузабытья обратно в мир.
- Все нежитесь в постельке, маленький господин? А кто же научит этих мавров хорошим манерам?
Каждое слово отдавалось в мозгу кузнечным молотом, вызывая тошноту.
- Заткнись, Орландо, дай лучше попить.
- Да я-то заткнусь, - обиженно отозвался старый оруженосец, - меня-то и прогнать можно, кто б этих мавров от стен отогнал. Обложили, понимаешь, как лисицу в норе! Девчонка, подай воды господину!

Потянулись долгие дни осады.

...на сторожевой башне две фигуры. Они скрыты от зорких глаз лучников, тех, что в лагере у стен осажденной крепости. Но так хорошо видны отсюда, из узкого окна прямо над постелью. Иногда, когда боль и сон отпускают, он приподымает непослушное тело, цепляясь за малейший выступ грубой кладки, сдирая ногти до крови и мяса. И тогда он видит небо, коршунов, кружащих над невидимыми отсюда кострами безбожников, серый камень стены. И две фигуры, спрятавшиеся за ее полуобвалившимися зубцами. Одна — нескладно-тощая, в обтрепанном солдатском платье. Другая замотана в красные тряпки. Он не слышит, о чем они говорят, но иногда до него доносится смех, и ему кажется, что это над ним они смеются — над ним, таким слабым, таким бесполезным, утратившим все. Он откидывается на грубый тюфяк, и бессильные злые слезы сочатся из плотно зажмуренных глаз.

Алексис, с тех пор как спас маленькую рыжую рабыню, стал в ее глазах бесспорным героем, и ему открылась неожиданная прелесть общения с этим странным существом. Она говорила на нескольких языках, была начитанна, хранила в памяти бесконечное количество поэтических строф, но что самое поразительное — умела сочинять стихи сама, мгновенно, как будто она была — стило, которым пишет Бог.
- Кто ты такая, маленькая птичка? Откуда взялась и где твое гнездо?
Она только смеялась в ответ, переводила разговор на другое, но ее глаза вспыхивали изумрудным светом, смягчая резкие черты обветренного худого лица. Она искренне, по-детски привязалась к нему, приходила, когда была его очередь стоять в дозоре, и ускользала, как тень, едва заслышав чужие голоса. Нельзя сказать, что Алексис так уж жаждал узнать подробности ее житья-бытья, его просто развлекали разговоры с ней и смешили наивные, но порой до крайности меткие суждения. Однажды, набравшись смелости, она тронула его за руку и, заглянув в глаза, призналась тихо, с затаенной гордостью:
- Я — кайна.
Лицо Алексиса приняло обычное для него выражение насмешливого любопытства, и девушка потупилась, машинальным движением прикрыв лицо краем красного платка, как это делают мусульманки.
- Ты — кто?
- Кайна, - еще тише проговорила она, - я обучена читать, писать, сочинять истории, плясать и петь, чтобы услаждать гостей моего господина на пирах.
Внезапно она горделиво выпрямилась и бросила Алексису в лицо:
- Я очень дорого стою! Много золотых монет!
Он захохотал, сгреб ее в охапку и спрятал за парапет:
- Так не подставляйся же под выстрел, мое сокровище!

Шли дни. Кончалась провизия, и плохо было с водой. Измотаны были все — и осажденные, и осаждающие. Вялые штурмы отражались из последних сил, но и эти силы заканчивались — все больше раненых и погибших, все меньше способных взойти на стены. Ждали подмоги, мечтали о ней, до сухой рези в глазах пытались разглядеть вдали облачко пыли, которое сказало бы — помощь идет. Но раз за разом солнце садилось за горизонт, а облачко не появлялось…

Силы таяли, и становилось ясно, что день последнего, решающего штурма недалек. И нет надежды пережить его.

Рана на голове постепенно затягивалась, оставляя грубый извилистый рубец, который болел и немилосердно чесался. Но Карлосу казалось, что сквозь эту прореху утекает вся его молодая сила, прежде бушевавшая в нем, вся радость жизни и безудержная смелость, присущая ему ранее. И все острее начинал чувствоваться страх. Он подымался откуда-то из глубин тела, ледяным червячком сворачивался в животе, липкими пальцами трогал сердце — и оно, затрепетав, начинало биться быстрей и быстрей, пока в голове не просыпался кузнечный молот. Тогда темнело в глазах, и Карлос кричал. Прохладная сухая ладонь проскальзывала под затылок, и к губам прижималась чашка с водой, пахнущей травами.

Он мог есть. Мог пить. Мог лежать с открытыми глазами или, обдирая пальцы в кровь, подтаскивать непослушное тело к окну, в котором видел то же небо, тех же птиц — изо дня в день. Но он не мог встать и выйти на стену. Он стал обузой. И тогда Карлос принял решение — если он не может больше сражаться, то и быть на этой земле ему тоже незачем. Его пайка сейчас нужнее тем, кто еще держит оружие.
И в этот момент на лестнице раздались шаги.

Она подымалась медленно, с трудом переводя дух от слабости, одной рукой опираясь на стену, в другой бережно держа миску с месивом, едва напоминающим кашу. Чтобы не так дразнил подымающийся от миски сытный пар, Леля вспоминала про себя все самое вкусное, что когда-либо пробовала, и представляла себя дома, в родной избе, за дощатым добела выскобленным матерью столом — Божьей ладонью, уставленным мисками и горшками с лакомствами, и что она будто бы говорит маме: «Покушай, родная, вот это я научилась стряпать у немчина, а это привезла из далеких жарких стран, такое там кушают только богачи». А мать смеется и качает головой: «Да нет, дочка, где уж мне — я ломоть хлеба с кислым молоком съем и сыта, ты кушай сама, дитятко».

Карлос оттолкнул протянутую миску:
- Унеси. Отдай тем, кто стоит в дозоре.
- Но господин, тебе надо есть, ты должен поправиться, старик будет ругать меня…
- Что мне за дело! Я велел тебе унести — ступай!
 
Она стояла столбом, дрожа губами, и все совала ему в руки проклятую кашу — как будто это могло вернуть ему силы, надежду… унять страх. И тогда он вырвал миску из ее рук и с размаха швырнул ее об пол. Услышал, как звякнуло, как ахнула девчонка, лег и отвернулся.

Настала тишина. И посреди этой всеобъемлющей тишины, которая готова была принять его навеки, вдруг зазвучал чеканный слог:

- Кордова моя родная, жарким солнцем залитая!
  Над тобою птичья стая прочертила небеса.
  Лишь глаза свои закрою, как встает передо мною
  Эта дикая, святая, невозможная краса!

Карлос лежал, отвернувшись, глазами прикипев к дырке в крошащейся кладке стены. В дырке поселился паук. Паутинный домик вздрагивал и колыхался от каждого вздоха. Он был так хрупок…
- Мне не нравятся последние строки. Они глупые.
Его безумно раздражала нескончаемая возня в углу – шелест одежды, то, как скребет об пол оловянная тарелка, собирая пролитое, тяжелое прерывистое дыхание. «Она очень исхудала», - подумалось, - «наверное, ей нелегко подыматься по крутой лестнице».
- Может, и глупые, оно же прямо сейчас пришло на ум. Если чуток подумать…
- Закрой рот и дай сюда кашу.
Он рывком сел, что чуть не отправило его обратно в черную бездну боли. Но, стиснув зубы, переждав, пока кружащиеся стены не станут на место, он требовательно протянул руку за тарелкой. Ему надо есть. Его меч – не лишний.

На следующий день он встал. Тяжело опираясь на хрупкие девичьи плечи, проковылял от постели до двери и обратно, обливаясь холодным потом от страха и усилий. Не сел — свалился на порванный тюфяк с торчащей соломой, дрожа каждой жилкой ослабевшего тела. Но взглянул на девчонку — ее глаза сияли светом зеленых звезд. Отдышавшись, требовательно вскинул руку:
- Давай еще раз. И еще.

Прошло несколько дней. Как-то на рассвете, когда спали даже птицы, к маркизу пришел старик Орландо.
- Сеньор, сегодня будет штурм. Они готовят лестницы и таран. Спуститесь вниз и сверните по коридору направо. Там будет маленькая дверь. Минуете ее и выйдете на берег. Шагах в двухстах от крепостной стены куча камней. Там я спрятал лодку, немного воды и провизию.

Карлос онемел, ему казалось, вся кровь бросилась в лицо:
- Ты предлагаешь мне побег, как трусу, как последнему изменнику?
- Я предлагаю Вам жизнь. Я старый слуга, я верен Вашему дому. Нет мне прощения, если Ваш род пресечется. И потом, - прибавил он, расчетливо и безжалостно подбирая слова, - Вы здесь бесполезны. Вы не сможете держать меч.
 
Развернулся и исчез, растаял в утренней тени. А Карлос остался. Поднес руки к глазам — пальцы дрожали. И ледяной червячок снова угнездился в его животе.

Как вор, как спасающийся от виселицы преступник прокрался он пустым коридором, отворил незапертую низенькую дверь и ступил на песок, еще не накаленный чужим, так и не принявшим его солнцем. Сзади поспевала нагруженная узлом и обернутым в тряпку мечом девчонка.

Пока добрались до указанного места, путь к которому оказался длиннее двухсот шагов, уже рассвело. Карлос нашел лодку — утлую рыбачью посудину, с трудом способную нести двоих, нашел пару весел. Осталось спустить ее на воду, и его бесславное приключение подойдет к концу. Он торопился, а страх располагался в его теле поудобнее. Руки не слушались, сил не хватало, и они все никак не могли затащить посудину на такую глубину, чтобы можно было грести. Мешала волна.

Сторожевой отряд они прозевали. Когда всадники в пестрых одеждах, на сытых конях появились на гребне песчаной дюны, они все еще возились с лодкой в пене прибоя. Отряд разомкнулся, и вперед выехал военачальник. Сбруя горела серебром. Сабля покоилась в ножнах. Никто не спешил доставать оружие. Просто стояли и смотрели, как двое изможденных оборванцев борются с морем.

Карлос кинул в лодку узел, перевалил через борт девчонку и сунул ей весла:
- Греби!
- А ты? Я тебя не оставлю!
- Греби, я сказал.
Он вырвал меч из ее рук и побрел на берег. Страх запускал липкие щупальца под кожу, шевелил отросшие пряди на затылке. Меча ему не поднять — ну, хоть обопрется, чтоб не пасть на колени.
- Не смей мне приказывать! - донесся из моря то ли голос, то ли ветер. - Я больше не раба!

Он выбрался на сушу и встал, задыхаясь. Меч дрожал в опущенной руке. Кони переминались. Воины смотрели молча. Лишь прибой. И коршун в вышине.

- Эй, чудак! На горячем своем скакуне
Ты сидишь, подбоченясь, как в сказочном сне.
Ты красуешься, пыжишься что было сил -
Видно, Бога за бороду ты ухватил?
Ты гордишься собою, да только беда -
Не для глупых и жадных Его борода! 

Откуда только в ее жалком теле родился этот звучный голос, заставивший море молчать, а стервятников — лететь за холмы? Она стоит за его спиной, и дыхание обжигает ему кожу.

А Карлос не удивился. Он знал, что так и будет. Поудобней перехватил меч. Больше он не боялся.

* Примечание: кайна - певица, поэтесса и музыкант на Арабском Востоке; обычно кайны были рабынями неарабского происхождения, но несмотря на это они могли добиться и большой известности. (из Википедии)