Тщеславие

Колька Савельев твердо решил прославиться еще в первом классе. Все началось в день, когда отличнику Вовке вручили грамоту за лучший гербарий. Колька стоял в заднем ряду на линейке и чувствовал, как внутри закипала обида. Ему до смерти захотелось, чтобы и его фамилия громом раскатывалась по школе, а соседи по подъезду шептались вслед от почтения.

Дома он заявил матери, чистившей картошку над газеткой:

— Мам, я буду великим. Обо мне в газетах напишут!

Мать только хмыкнула:

— Ты бы лучше штаны зашил, великий, а то на коленке дыра с кулак.   «Слава ни щи не варит, ни крышу не кроет». Ты делом займись, а не ворон считай.

Но Колька верил в свой скрытый талант. Первым делом он отправился в хоровой кружок. На прослушивании он набрал в грудь воздуха и запел про кузнечика так неистово, что старое пианино в углу согласно звякнуло всеми струнами. Он не пел — он ревел, надув жилы на шее. Когда он закончил, руководитель хора долго протирал очки:

— Коля, у тебя очень сильные легкие. Но музыкальный слух отсутствует напрочь. Из кружка я тебя исключаю, чтобы не вводить в грех остальных детей.

Колька не поверил и пошел в музыкальную школу. Там ситуация повторилась. Пожилой преподаватель сольфеджио, прослушав Колькино рычание, вежливо вывел его в коридор к отцу:

— Бывает, что медведь на ухо наступил. А вашему сыну этот медведь на обоих ушах чечетку отплясывал в кованых сапогах. Займитесь с ним чем-нибудь другим. Пусть гвозди забивает, там тишина нужна.

Спорт Кольке тоже не дался. На первой тренировке по футболу он вышел на поле с видом чемпиона. Но при первом пасе он запутался в шнурках, споткнулся о кочку и влетел лбом прямо в железную штангу ворот. Раздался гулкий звук, похожий на удар колокола. Пока тренер отпаивал его водой из жестяной кружки и поливал затылок, чтобы привести в чувство, Колька окончательно решил: большой спорт — это удел тех, кому не хватает ума для настоящей славы.

— Бегают как ошпаренные за одним пузырем, — ворчал он по пути домой, прикладывая к шишке медный пятак. — Никакого достоинства, одни синяки и пыль на зубах. Не в этом величие, батя!

Отец только посмеивался:

— Конечно, герой. Штангу лбом завалил — уже достижение. Соседи точно зауважают.

Юность Николай провел в поиске признания. К восемнадцати годам он обзавелся усиками и уверенностью в актерском даровании. Он подал документы в театральное училище, выбрав монолог Гамлета. Перед экзаменом он часами репетировал перед зеркалом суровый взгляд, от которого его невеста Клавдия только тихонько смеялась в кулак.

В день выступления Николай вышел на сцену в черной водолазке. Он замер, а затем начал так неистово хрипеть и хвататься за бок, изображая душевные муки, что приемная комиссия не на шутку перепугалась. Председатель жюри вскочил с места:

— Молодой человек, с вами всё в порядке? Это аппендицит? Или заворот кишок?

Николай замер и с обидой выкрикнул:

— Это было высшее страдание!

— Это было похоже на предсмертные судороги, — отрезал артист. — Скорую помощь сюда, живо!

Врачи вывели Николая под руки прямо со сцены, а он всё пытался вырваться и дочитать финальные строчки про бренность бытия.

Женился Николай на Клавдии быстро. Она работала на складе готовой продукции и была женщиной приземленной. Николай полагал, что великому человеку нужен надежный быт и горячие щи. Клавдия только улыбалась его планам:

— Ох, Коля, слава далеко, а огород близко. Ты бы забор подправил, а то слава твоя скоро на улицу вывалится вместе с калиткой.

— Ты не понимаешь, Клавка! — гремел Николай, размахивая ложкой. — Мое имя будет гореть золотом!

— Будет, будет, — отвечала жена. — Только сперва дров наколи, а то золото в печке не горит.

У них родились двое сыновей, Сашка и Колька-младший. Николай смотрел на них с некоторым разочарованием. Дети росли самыми обычными: старший любил копаться в моторах, а младший пропадал на речке с удочкой. Никакой тяги к искусству у них не наблюдалось.

— Савельевы, — вздыхал Николай, — ну в кого вы такие? Хоть бы один стих выучил.

— Пап, какой стих? — отвечал Сашка. — Мы на мопеде поршень меняем, вот это дело!

После театра Николай решил стать художником-авангардистом. Он купил холст, ведро синей краски и выплеснул содержимое на полотно, назвав шедевр «Крик души». Картина сохла на лестнице, когда уборщица тетя Паша, не оценив полета мысли, выкинула холст в мусорный бак. Она приняла его за грязную тряпку, которой маляры вытирали олифу.

— Тетя Паша, это искусство! — кричал Николай, глядя в контейнер.

— Искусство у тебя в штанах, Савельев, — ворчала уборщица. — А это мазня и антисанитария.

Зрелость Николай встретил кладовщиком на базе хозтоваров. Он считал рулоны рубероида, а по вечерам ворчал на жену, что его талант не понят. Клавдия к тому времени постарела, но терпеливо слушала его рассуждения.

— Вот увидишь, Клавка, я еще возьму свое.

— Конечно, возьмешь, Коля. Только зубы на полку положи, а то снова потеряешь.

Сыновья выросли и разъехались: один на северную стройку, другой — служить под Хабаровск. Они присылали письма и иногда звонили, интересуясь здоровьем матери. Николай только кряхтел в трубку, недовольный тем, что дети не стали великими.

Прошли десятилетия. Клавдия ушла первой, оставив Николая с его пыльными тетрадями. Он превратился в ворчливого старика, который по утрам долго завязывает шнурки и идет в магазин за кефиром. Его тщеславие теперь лишь слабо тлело, как уголек в остывающей печке. Он сидел на лавочке в сквере, щурился на солнце и думал, что жизнь — странная штука.

И вот, когда Николаю исполнилось восемьдесят лет, слава нагрянула внезапно. Мимо скамейки проходил фотограф из столичного агентства. Он остановился как вкопанный, глядя на Николая. Ему приглянулись глубокие морщины на лбу старика и его мудрый взгляд.

— Дедушка, можно вас сфотографировать? У вас лицо — золото!

Николай только хмыкнул, поправил берет и ответил:

— Фотографируй, малый. Только профиль лови, он у меня более государственный.

Через месяц Николай стал официальным лицом рекламной кампании пенсионного фонда под лозунгом: «Самый терпеливый вкладчик века». Его фотография облетела все газеты. Огромные плакаты с его лицом украсили площади города. Его узнавали в трамваях, кондукторы не брали с него плату за проезд, а школьники за спиной пытались незаметно сделать снимок на телефон.

Сыновья позвонили в один вечер, радостно перебивая друг друга.

— Батя, ну ты даешь! — кричал Сашка. — Мужики на участке в очередь стоят, чтоб посмотреть на знаменитость!

— Пап, ты теперь как космонавт, — смеялся младший Колька. — У нас в части твой плакат прямо у ворот висит. Гордимся тобой!

Николай слушал их, довольно улыбаясь в усы. Наконец-то его дети и весь мир признали его величие!

Он ходил по улицам, гордо выпятив грудь. Соседи теперь почтительно здоровались первыми, а дворничиха при виде него сразу хваталась за метлу, стараясь не пылить. Слава обрушилась водопадом. Но через пару недель Николай начал замечать странную вещь. Он стал знаменитым, но это уже никому не было нужно по-настоящему.

Слуховой аппарат работал плохо, и он почти не слышал восторгов прохожих. Зрение подвело настолько, что он не мог оценить масштаб своего лица на рекламном щите, который теперь закрывал вид из его окна. Глядя на свой портрет в газете через лупу, он лишь ворчал:

— Ишь, намалевали... У меня тут лысина блестит, как медный таз. И родинку на щеке замазали, ироды!

Однажды Николай заглянул в дом престарелых к давнему приятелю Семенычу. Он гордо выложил на стол журнал со своим лицом на обложке.

— Слышь, Семеныч, это я! Видишь, какой успех на старости лет?

Семеныч долго смотрел на страницу через разбитые очки, потом перевел взгляд на Николая:

— А это кто? Брат твой, что ли? И вообще, Коля, раз ты из города, ты мне скажи — творог сегодня в столовой свежий давали или опять кислятину? А то у меня изжога замучила.

Николай вздохнул. Завидовать его успеху было некому. Все его ровесники давно забыли про амбиции, их больше интересовало меню на обед.

Николай вышел на балкон своей квартиры. Напротив светился огромный экран с его лицом. «Мудрый старец» подмигивал ему с высоты. Николай поправил теплый плед, зевнул и вдруг рассмеялся. Он вспомнил, как Клавдия когда-то просила починить калитку, и подумал: «Эх, Клавка, видела бы ты меня сейчас! На всю страну дед сияет, а калитку-то так никто и не подправил».

Ему стало весело. Слава пришла, и пусть она была такой же бесполезной, как прошлогодний снег, он все-таки добился своего. Николай еще раз поправил лацкан пиджака, бросив на суетливых прохожих последний взгляд, исполненный холодного превосходства. Он развернулся, чтобы величественно удалиться, но тут же споткнулся о неровный край щербатой тротуарной плитки и нелепо взмахнул руками. Величие момента мгновенно улетучилось: в конце концов, законам физики и разбитому асфальту глубоко плевать на то, кем ты сам себя возомнил.