Mon amour, mon ami

В тот воскресный день она, впервые за множество долгих, тяжких учебных недель, тянувшихся горькой древесной смолой, позволила себе сладостный дневной сон.
За окном апрель радостно звенел чириканьем синиц, точно как музыкант своим треугольником. Теплое (даже жаркое!), почти что летнее солнце припекало улицы ее родного, маленького Ангельского Города на северном крае огромной Державы.
Яркие лучи пробивались сквозь старенькие жалюзи в чисто прибранную комнатку. На письменном столе, - единственном островке беспорядка в этой обители аккуратности, - незаконченное шитье и груда тетрадок, конспектов, папок.

Тонкая чернявая девочка возлежала на смятой постели в причудливой, но, впрочем, абсолютно удобной для спящего человека, позе.
Сбоку, в самом углу кровати, вздрогнул от уведомления телефон. На темном экране высветилось новое сообщение.
Будучи в полудрёме, Катрин нехотя приподнялась на локтях. Оправила нательный крестик, закинутый через плечо куда-то на спину. Тонкими пальчиками протерла ото сна глаза. Сдула со лба длинную, лезущую в глаза челку.
Хотела уже было выключить ко всем чертям звук на телефоне, но...

*Санко<3* Здравствуй. Прибытие через полчаса. Прости, что не писал. Объяснюсь.

Эти нехитрые, по-военному просто сложенные девять слов заставили девушку буквально подскочить с кровати. Конечно, по закону подлости, запутавшись ногами в одеяле.

Чудом не расшибив строгий нос и вылезши из кокона, она взглянула на время.

16:04

Понимая заспанным мозгом, что только путь до остановки и автобусная поездка к Железнодорожному займет по меньшей мере минут сорок (да еще время на сборы, прическу, перекус!), и четко осознавая, что ровно к прибытию успеть не удастся, Катрин скоро напечатала ответ:

*Вы* Постараюсь успеть. Надеюсь, не разминемся.

Доплетясь до ванны и умывшись студеной водой, она причесала остриженные на манер каскада темные, короткие волосы, спутанные после сна, и поправила челку. После, закинув в себя ломоть поджаренного серого хлеба с пряным маслом и запив это дело наперстком крепкого кофе, по-армейски быстро оделась.
 
Погода на улице была непривычно теплой для их холодного края: дневная температура уже перевалила за 13-15 градусов.

Центральную пешеходную улочку рассекало нежно-голубое платье с отложным воротничком с вязаной разноцветной сумочкой наперевес. Чинно бредущие по мощенным дорожкам пожилые и молодые парочки, мамки с малышами в громоздких колясках, даже собачонки, спущенные хозяевами с поводков - все расступались перед этим невысоким, стремительно шагающим напролом толпе, ураганом. Решив не бежать, как угорелая (еще бы, ведь если вспотеть, то тушь потечет!), а спокойно дойти быстрым шагом до вокзала, девочка остановилась у знакомого, искусно выделанного под старину, кофейного домика. Тем более, что тщедушное тельце уже начинало зябнуть - с реки налетел ветер, - а озаботится хотя бы надеванием ветровки Катрин не удосужилась. Лишь тонкая трикотажная кофточка, белая, с голубыми полосами по низу, повязанная на манер моряцкого гюйса, покрывала ее плечи.

Из сумки удалось наскрести несколько бумажных купюр и горсть десяти- и пятирублевых монеток. Общей суммы вполне хватало на средний горячий шоколад на сливках.

- Еще одной дозы кофеина мой организм точно не выдержал бы, - подумала про себя Катрин, отогревая у батареи озябшие руки в ожидании своего заказа. Меньше чем через семь минут кудрявая, пухлощекая девушка со смешными заколками в волосах вручила ей долгожданный картонный стаканчик.

- Пожалуйста, ваш горячий шоколад. Хорошего дня-я-я! - промурлыкала бариста, накрывая стакан плотной пластиковой крышкой.

- Мерси! И вам того же.

Дальнейший путь шел значительно веселее: автобус пришел довольно быстро, и даже нашлось свободное место прямо у окна. Только седая кондукторша заворчала на то, что в общественный транспорт с едой и питьем нельзя и что молодежь ныне совсем распустилась. Даже пригрозилась высадить на ближайшей остановке. Но хорошее настроение девочки в этот вечер, кажется, не могла порушить ни одна злобная старушка, ни одно обидное замечание.

- Замерзла, бабуль. Похолодало к вечеру, - мило улыбнулась Катрин и вместе с мелочью за проезд протянула приземистой раскосой женщине свежие карамельки в цветастых обертках, - Хотите барбариску?

Старуха походила челюстями:

- Нет! - гавкнула она, грубо заграбастав монеты, но, впрочем, более не ворчала и не приставала с обвинениями во всех смертных грехах.
А конфетки Катрин все-таки умудрилась закинуть в ее поясную сумку на выходе из дребезжащего, едва ли не разваливающегося ПАЗика.

Проходя мимо знакомой привокзальной часовенки, девчушка непроизвольно потянулась маленькой ладонью к середине груди - огладить нательный крестик, прощупавшийся своим серебряным тиснением через ткань платьица.

Дальше - переход по оживленной вечерней дороге. Суетливые водители все куда-то спешили в этот ласковый апрельский день.

И вот он - вокзал. Уже отчетливо слышался шум поездов, говор толпы встречающих и провожающих и объявления неразборчивым женским голосом, и особый, ни с чем не сравнимый запах креозота, горячего металла и асфальта.

На деле Катрин уже не особо надеялась на сегодняшнюю встречу с другом - прошло уже больше полутора часов с того момента, как она получила сообщение.

- Наверняка... Да, да, наверняка его уже встретила родня. Да и Крис, верно, ждала его приезда и готовилась к нему не меньше недели, зная её дотошность, - так думала, с налетом легкой горечи, но, все же, в спокойном, не столь тоскливом как раньше, месяца четыре назад, расположении духа. Прохладу города и весеннюю мерзлость она странным образом любила, да и приятно было лишний раз пройтись, за место того, чтобы чахнуть в нагретой солнцем квартире.

Они давно думали к тому же встретиться с подругой, лучшей подругой ранней ее и нынешней юности, Тусей... Около восьми планировали они пересечься у ее дома и отправиться к Катрин, вкушать свежеиспеченный мамой яблочный штрудель с грецкими орехами и с раскатистым, звонким хохотом обсуждать за чашкой травяного чая новости последних недель.

С такими мыслями чернушка поднималась по широкой лестнице, ведущей непосредственно на перрон.

И правда, толп уволенных в запас солдат было не видать. Только...

- О Боже ж... - ускорив до сего размеренный шаг, девушка, не веря своим глазам, направилась к одиноко сидящему на скамейке рослому пареньку в парадной матроской форме. Он тупо и отчаянно пялился в экран простого кнопочного телефончика, не замечая, кажется, ничего вокруг.

- Санко! Са-а-анко-о-о! - прокричала она задыхающимся, почти срывающимся голоском.

Резко и удивленно матрос обернулся, даже встал, едва скинув казенную сумку. Он неотрывно пялился на такую знакомую, родную и, одновременно, другую подругу, повзрослевшую, с новым цветом волос и стрижкой, и челкой, и... Даже выросшей, как-то разом оформившейся, грудью.

Они остановились в метре друг от друга, в неверии разглядывая. Катрин тоже была удивлена тому, как разительно служба в армии отразилась на ее ближайшем товарище мужского пола, отношения с которым у них всегда с трудом балансировали на грани очень странной, даже страстной, непонятной постороннему, сложной, а порой и порочной, дружбы.

Он окреп. Стал даже как будто еще более рослым, по-мужски, не по-мальчишечьи, крепким. Или так казалось из-за теплого бушлата и высоких берцов?
- Ты чего ж это тут... Один...? - нарушила молчание девушка, пропустив первый порыв бросится к родному человеку на шею, расцеловать в щеки. Она все еще не решалась на это.

Не теряя моряцкой выправки, юноша, лишь тяжко вздохнув, опустил голову.
- Да я ж... Сам виноват, дурак, не то время приезда сказал родным. Меня в 3 утра ждали следующего дня. Дед в деревне сейчас, а дороги-то проселочные от вчерашнего ливня размыло, и вот...  А сестра в Питер улетала, тоже вернется лишь к утру.
Остальная-то родня тем более ради меня планы перекраивать не станет, то ж понятно. Шурину вот позвонил только, обещал подъехать, хоть ключи от квартиры передать...

Чувствуя ту невысказанную боль, обиду, более на самого себя, чем на других, разочарование от вида счастливых сослуживцев, которых наверняка встречали и родственники, и братья с сестрами, и любимые...и матери, Катрин была готова едва ли не расплакаться от фатальной несправедливости.
 
Вот вроде бы лишь год назад было ей неуютно стоять в большой толпе провожающих, среди которых она, со своим одним единственным коротким письмом, запечатанном в конверт, и самодельной игрушкой-талисманом, терялась, была незаметным беленьким слезливым пятном, оттесненным за спины разновозрастной толпы. И на присягу его она по той же причине не стала ехать. И вот, вроде бы, сейчас, он стоит перед ней, - только руку протяни, - и никого рядом, почти опустевший перрон и клонящееся к закату солнце на розовом небе, а не было радости, и не было торжества... А как хотела, как грезила она остаться в тишине с ним, наедине, как бывало в те далекие осенние месяцы...!

- А... Крис? Как же она, она же... Она обещала, Сашка, обещала! Она тебе в Новый год писала, она сама говорила, она же...!

- Не дождалась она, Ринка, - печально улыбнулся парень, - В Новый год заграницей познакомилась с мужчиной, который, как она сказала, влюбил в себя до беспамятства. Написала мне об этом, честно покаялась. А мы с ней так и остались «друзьями»... - он помолчал недолго, глядя куда-то в сторону, - Я даже уже не верил, что ты придешь... Идти хотел с вокзала. Тоскливо тут...
 
- Дурак…! - Катрин со слезами кинулась к нему, обхватив торс тонкими, дрожащими ручонками. Матрос с готовностью обнял эту единственную, совсем не его девушку, но дождавшуюся его из далекого Северного моря. Он припал на колени перед ней и глаза его тоже увлажнились.

- Ты дура... - через минуту рассмеялся он, всхлипнув и сглотнув ком в горле, - Кто ж в конце апреля летнее платье напяливает, а..?! - отстранив от себя, он строго и укоризненно глядел на нее своими серо-голубыми, ясными, как у ангела, глазами. Одним махом сняв ремень, он стянул с себя бушлат и накинул его на подрагивающие девчоночьи плечи. Тихо смеясь, Катрин только и проговорила:

- Т-ты... Ты же замерзнешь, Сашк...

- Куда уж! - с легкой самоуверенностью отвечал белобрысый юноша, оставшийся в одной фланелевке, - Три слоя одежды! Нас же пакуют, как капусту. Даже жарко, демисезонки-то нет, все крайности - то зима, то лето!
Благодарно улыбнувшись, девушка закуталась поплотнее в форменную куртку. Холодало.

- А бескозырка у тебя моднявая, Санко.

Парень немного смутился, неловко оправив ленты:
- Пошли, что ли, Ринка, чай пить. Миха подъехал.

- А у меня к чаю ничего нет! - попыталась она шутливо уйти в отказ также, как и он когда-то, в первую их встречу. Девчонка тогда мимоходом заглянула к нему, что называется, «на огонек», как снег на голову свалившись. Он удивился знатно. Даже хотел тогда разозлиться. Но не вышло.

- А у меня сухпай не потрошенный!

Рассмеявшись, они, не держась за руки, направились на Дзержинку, к краснокаменной высотной брежневке.

***

- Вторая квартира?

- Ага, можно и так сказать... Отцовская старая, тут сестра сейчас живет, когда в город приезжает.

- Я никогда у тебя тут не была.

- Да я сам тут... Как впервые. - Санко заторможено, не до конца еще осознав, что вот она, свобода гражданки, вот они, родные стены, походил по недлинному коридору, заглянул в комнаты. Проведя рукой по цветочным обоям, прошел на кухню,
стал ставить чайник.

На тумбе, что у зеркала в прихожей, лежал древний смартфон, с таким же старым, пожелтевшим от времени, чехлом. Под ним - затертая фотография. На ней крохотная, от земли метр с кепкой, пышногрудая девчушка с каштановыми, высветленными на концах кудрями стояла на самых зубчиках прокатных коньков в объятиях высокого белобрысого парнишки в черной толстовке с затертым белым принтом. Мимо цветастыми пятнами несутся люди, яркий свет софитов крытого катка засвечивает задний фон, да так засвечивает, что кажется, будто никого, кроме них нет не то, что на овале льда торгового центра, а вообще, в целом городе, мире, Вселенной.  Тут эти двое еще абсолютно счастливы в своей влюбленности, не знают горечи расставания и обид.

Строят светлые планы на недели, месяцы вперед.

Парень на фотографии с блаженной улыбкой смотрит на ту, воспоминания от которой все следующие два с лишним года будут преследовать его в самых страшных, самых прекрасных снах; ту, которую он будет видеть во всех девушках, имеющих с ним мимолетные связи; ту, которую он будет боготворить и ненавидеть, и тщетно пытаться отпустить. Всё, от перрона до собственного подъезда, от Привокзальной до дуба на речной набережной, от запаха духов, померещившегося в случайный момент времени, до смеха на фоне архивных видео будет неизменно напоминать о ней.

А Аннет глядит на своего первого из-под пушистых ресниц полуприкрытыми глазками, и с нежностью прижимается к тому, кого всего через полгода после того дня, когда был сделан фотоснимок, станет сторонится, ненавидеть за холодность и нечаянную грубость, переходить на другую сторону улицы, едва завидев вдалеке, и с боязнью прижиматься к другому, новому, который увезет ее в Северную Столицу и заставит позабыть «о первой ошибке любви».

Но на старенькой фотографии никто из них еще ничегошеньки об этом не подозревает.

- Санко, гляди, телефон твой даже не разрядился без хозяина за полгода-то! - крикнула девчонка, пройдя в спальню и развалившись на разложенном диване. Она не нашла себе лучше занятия, чем пытаться подобрать пароль к телефону друга.

- Умеют же китайцы технику делать, хах, - донесся смешок.

Юноша уже успел скинуть с себя фланелевку на стул, бережно сложить бескозырку и гюйс, оставшись в одной тельняшке с длинным рукавом.
Девчонка раздеваться не спешила.

- Бушлат-то дома снять не хочешь? Чай, не зима. - достав кружки из сушилки и поставив эмалированный чайник на газ, юноша вернулся в спальню, дабы наконец переодеться в домашнее.

- Не хочу. Батареи-то холодные.

- Ладно, - сняв пояс, он продолжил выразительно глядеть на девчонку, - Так и будешь тут лежать?

- Буду.

- Мне переодеться надо, так-то.

- Я не мешаю. - она, легши на бок для лучшего обзора, ухмыльнулась.

- Узнаю вредину. А я-то уж думал, совсем повзрослела...

- И не надейся, дядь Шур.

Все же, юноша, отвыкший за год от лицезрения перед собой не товарищеского мужского, а хитрого девчачьего взгляда, прикрылся дверью шкафа, шустро переодев парадные брюки на домашние треники.

- А тельняшку ты, Санко, не снимай... Красивый в ней очень. - девушка слегка зарделась, глядя куда-то в середину его, вполовину виднеющейся из-за зеркальной дверцы, мерно вздымающейся от дыхания грудины.

Белобрысый имел в характере удивительное свойство - он мог, будучи в хорошем расположении духа, скрывать стеснение, изумление или душевное волнение, по крайней мере, внешним образом. А потому на столь компрометирующее замечание подруги реакции ответной не дал, хотя, впрочем, пожелание ее исполнил.

Санко встал перед зеркалом, слегка любуясь собой, и оправил торчком стоявшие, чуть растрепанные и некрасиво примятые по вискам русые волосы.

Тихо, точно кошка, Катрин поднялась с облюбованного места, подошла к другу, со спины обняв его. Под маленькими ладонями смялась полосатая мягкая ткань.

- Я скучала по тебе, Санко... Очень скучала, - белые, сухие юношеские руки накрыли ее, тоже обветренные, вечно ледяные. Еще крепче девочка вжалась в поджарое, вымуштрованное строем и учениями тело, пытаясь надышаться запахом странно-близкого, такого родного и одновременно далекого, человека.

- Пойдем... Пойдем, Ринка, чай пить, - голос его подрагивал, - Всё расскажу. Всё...

***

- А обещал же, уезжая, писать мне оттуда... - Катрин забралась с ногами на чуть пошатывающийся, деревянный стул. Руки обхватили простую керамическую кружку с крепким черным рассыпным.

С пару секунд, о чем-то задумавшись, Санко с чайником в руках равнодушно-спокойно смотрел на чернявую.
- Так, тебе с разбавкой, без лимона и сахара... - долив в ее чашку воды, он щедро положил в свою три белых кубика рафинада. Сел за стол. Разломил сухпайковую шоколадку из темно-зеленой упаковки почти поровну. Высыпал галеты в подвернувшуюся под руку салатницу, - Каюсь. Не писал почти, но...

- В мой день рождения одна-единственная открытка с сухим пожеланием в ответ на громадное письмо в два листа, с рисунками, наклейками и всякой всячиной, это, по меньшей мере, грубое издевательство...

- Позволь, дорогая, эта открытка была выбрана с великой любовью! Знаешь ли, рядом с частью почта одна, а пускают в увольнение только по воскресеньям в город, и то на час-полтора, и то, при хорошем поведении... Вот я времени не терял, успел в июле доскочить до туда: тебе выбрал открыточку, Муре и Крис. А потом, после учебки, в Североморск перекинули. Там уж не до писем стало: у меня от учений, выходов, нарядов, караулов голова как по швам ежедневно трещала. В первый месяц уж точно. А уж как мы БТРы под дождем и градом драили, как всенощную на «Макаре» вахтили, как палубы вновь приходящих тёрли... Не зверствовали над нами, рогатыми, конечно, но гоняли будьте здрасьте. Дед с сестрой на пару телефоны обрывали по воскресеньям, так хоть отдушина была. Я не жалуюсь, не думай, кайфово даже было на службе. Я ж рвался туда, на край земли, помнишь? О романтике грезил... А какая уж тут романтика - перловка осточертевшая да Стасики по всем щелям, - вольнее нас, паразиты, бродили. - глаза у парня загорались, едва стоило ему вспомнить очередную байку, - А вот еще было, над нами старшина один, гондурас тот еще, подшутить решил...

И Катрин слушала и слушала. Улыбалась, и уже совсем не получалось ей раздражаться и обвинять его, милого Санко, в бездушии и игноре. Она вновь, как раньше, млела от раскованности, которую не могла бы позволить себе ни с одним другим мальчиком, от громкого смеха, от шуточных подколов, от искрящих истинной радостью сизо-голубых глаз напротив, от переплетающихся само собою рук на клеенчатой скатерти.
От обжигающей кружки, от дешевого, крепкого чая, от яблочного повидла на сухом печенье, от трех долек горького шоколада. От «зебры», при долгом взшляде на которую начинало рябить в глазах, закатного солнца, прохладной свежести с приоткрытого окна. От мерно тикающих часов и полумрака одной лампочки. От нежности. Счастья. Любви.

Проболтали до ночи, почти беспрерывно. Один звонок подруге - отменить встречу и выслушать саркастичную (добрую, впрочем) насмешку. 

Потом жарили картошку. В холодильнике шаром покати - полупустая пачка кетчупа, половинка луковицы и открытая горчица, но ночной перекус сварганили царский.

- Нас, Катька, научил один старый кок картошку жарить по-правильному, по-армейски. Говорит, никакой «Мак», мол, в подметки не годится.

- Ого, чего ж я вижу! Санко, и сам, добровольно готовит...! - хихикнула, - И Катрин я, - ткнула в бок его девочка, - А то кличешь как девку деревенскую!

- Ай, немка полукровная... Не ворчи. Сгоняй в магаз, будь другом. Я страсть как соскучился по «Спрайту».

- Айнэ момэнтэ, битте, мон ами.

Потом переместились на диван. Тихо пели старые песни. Белобрысый даже не вполне разучился гитарной игре и они, разморенные газировкой и ужином, поедаемом прямо со сковородки, тихонько, чтоб соседи не колотили по батареям, напевали полузабытые, любимые бардовские песни, привалившись плечом к плечу

Вечно друг на друга действовали они самым что ни на есть опьяняющим образом.

Теперь же Александр, отошедший давно от тоскливых и грустных мыслей по поводу своего нежданного, как оказалось, для всех возвращения, к великому для себя стыду понимал, что пока глядит на мягко очерченный, с припухлыми щеками профиль, пока падает его взгляд на вздымающуюся от частого дыхания девичью грудь под натянутой тканью, пока, в конце концов, закинутые на его бедра ноги в теплых серых чулках то и дело неловко заголяются более, чем следовало бы; разумом потихоньку завладевают нехорошие, пошлые мысли.

Девушка расстегнула две верхние тугие пуговицы платья и синий пояс-резинку.

Хитро глянула из-под густо накрашенных тушью ресниц на парня:

- Что задумчивый такой стал, а?

- Да так... Ничего... - отвел юнец взгляд, - Похорошела ты за год. Совсем теперь как маленькая женщина. Даже грудь появилась, - рассмеявшись, он тщетно пытался защитить ребра от щекотки раззадоренной дерзким комментарием девицы, - Эй..!

- Совершеннолетие всем идет на пользу, - растрепанная и запыхавшаяся, Катрин оказалась с зажатыми над головой ручонками, - Но твоим мозгам, Сашк, даже институт не помог.

- Ну, милая, не в твоем положении колкостями кидаться. - с новыми силами юноша принялся теперь щекотать ее, до визгов и мольб перестать.

Повалившись вдвоем на вразнобой скинутые на пол диванные подушки, они оказались в столь тесной позе, что, казалось, могут вот-вот слиться телами.
Перевалило давно за полночь. Двое, не смея лишний раз шевельнуться, чтоб не спугнуть момент, лежали в обнимку с переплетенными конечностями.

Губы их соприкасались с такой нежной осторожностью, будто чуть более страстное движение могло разрушить магию этой их разделенной на двоих ночи.

- Жарко... - пролепетала чернявка. Отстранились.

В последний раз проведя белой рукою от зарумянившейся щеки до ключиц, еле касаясь
кончиками пальцев кожи, парень вдруг замер, с искренним удивлением прошептав:

- На тебе... Крестик...?

- Да, - вытянув за серебряную нить цепочки, она, бережно придерживая крохотное распятие, продемонстрировала его вопрошающему, - Несколько месяцев назад вновь надела.

- Помнится мне, ты не была близка к православию...

- «Наступает момент, когда каждый из нас у последней черты вспоминает о Боге» ...

- Ринка... Ты все еще в меня влюблена? - так по-детски и так не свойственно для
нагловатого паренька звучал вопрос.

- Не влюблена уже давно. А люблю, Сашк. Всегда любила.

- Мы сколько уже знаем друг друга, а все играем в эту идиотскую передружбу...  Может...?

Рина со спокойной улыбкой ответила, не дослушав:

- Не лги, Санко. Ты же сам прекрасно понимаешь, что ничего не выйдет, что ты лжешь сам себе такими предложениями, - взгляд как-то разом покрылся странной пеленой, - Ты же так разумно сам меня от этого предостерегал годом ранее, помнишь? - она встала, оправив юбку и приспущенные с плеч лямки, и подошла к окну, - Что в тебе сейчас говорит? Низменное желание сбросить «напряжение» в штанах? - горько усмехнулась.

- Нет, нет же! Господи... - обреченно прокричал он в пустоту, - Прости... Я совсем не помню себя... Я, кажется, брежу?

- Бредишь, Саш.

- Ты мне дорога. Очень дорога. Я просто устал, Катька, понимаешь? Устал метаться, «перебежками» этими заниматься... Я знаю, знаю, что я тебя отверг тогда, знаю, что говорил и чему поучал... Онегина из себя строил, верно...

- Да нет, Саш. Ты умнее.

- Да ничуть... Я идиот, я конченный идиот, - спрятав голову в коленях, срывающимся шепотом прохрипел он.

- Ты был прав тогда, в тот январский день, когда я, пытаясь забыться и растворить боль расставания, найти утешения и защиты, целовала плачущего тебя и наивно думала, что ты теперь мой, а не Её. - по щеке скатилась слеза, - Хочешь, я скажу, что сейчас происходит?

- Попробуй...

- Ты соскучился по живому, не уставному общению, по родному городу, по доармейским друзьям. Я оказалась первой, кто встретил тебя, находящегося в расстроенных чувствах после приезда. В тебе намешались одновременно обреченность, страсть и желание почувствовать теплоту души.

- Если хочется видеть меня «альфачом», который пытается использовать тебя как подстилку, то это твое право... - раздраженно бросил он.

- Нет, отнюдь. Ты добрый, хороший парень, - она развернулась, в три шага оказалась на диване, присев сбоку на подлокотник, - Но пойми ты: лучшее, что нас ждет с тобой - это крепкая дружба до гроба. Худшее, кем мы можем стать - это любовниками. Третьего не дано. А жениться нам вообще смертельно опасно. - попыталась немного разрядить атмосферу она. Юноша оставался таким же серьезным и задумчивым, со сдвинутыми на переносице светлыми бровями.

Воцарилось недолгое молчание. Вновь отойдя к окну, Катрин достала из кармашка припрятанную старую фотографию, ту самую, трепетно носимую другом под чехлом, и
вытянула перед собой, взявшись за уголки:
- Смотри-ка, - надорвав ровно посередине, она аккуратно потянула в стороны.
Реакция юноши была молниеносной. С бешенной яростью он бросился к подруге, грубо выбив из рук два маленьких бумажных обрывка. Они полетели на персидский ковер, дрожа и переворачиваясь в воздухе точно осенние листья.

Опустившись на колени, громко и некрасиво выругавшись, парень накрыл половинки подрагивающими руками.

- Зачем...?! Зачем ты...

- Что и требовалось доказать. - девочка сползла по стене вниз, к батарее и тоже очутилась на полу, с болью взирая на подрагивающие плечи напротив.

- Я думал... Думал смогу отпустить ее... Думал, служба все исправит, выбьет дурь из головы, и Крис тоже...

- Ты правда все еще любишь Аннет, - зеленые глаза глядели на него изумрудами и становилось ему неуютно под таким ее, казалось, видящим насквозь взглядом, - Это даже не зависимость, Саш. Это мученичество.

Из приоткрытого окна завывал поднявшийся ветер. Уже начинал колотить по крышам проливной ливень.

Улица гудела редкими, проезжающими раз в минуту мотоциклетными моторами и шустрыми автомобилями.

С хлопнувшим окном и повернутой влево ручкой настала звенящая тишина.

Вдруг встали часы.

- Знаешь, Рин... Я, кажется, был бы готов отдать все самое ценное в этой жизни, лишь бы только вновь иметь возможность быть с нею рядом, прекратить нашу глупую вражду. Мне донесли из Северной Столицы, что она снова разругалась с этим ее, новым...

- Ты хорошо подумал? - рокотом раздался девичий голос.

- Да... Да. Я не живу, Кать, я существую последние два с половиной года. С перерывами на попытки восстановить нормальную жизнь. Но все будто катится в тартарары.

- И не пожалеешь о своем желании? - Санко странно глянул на нее, точно не понял вопроса.

- Она дарила мне жизнь и только с ней я ощущал себя по-настоящему нужным, любимым всем миром... Может, это и была та настоящая любовь, истинная, о которой писали древние философы?

- Может быть, - пожала плечами, - Ты поэт, Саш, а поэты должны страдать.

Объятие со спины ощущалось юношей ангельским, отчего-то до невозможности теплым.

- Только не наломай дров, как было, - еле слышимый шепот окатил подтянутое тело электрическим разрядом.

- Чего...?

- Чаю, говорю, хочу. Сделай, пожалуйста. Я пока комнату проветрю - душно. - как в трансе от произнесенных слов парень вышел из комнаты, все еще сжимая в кулаке фотографию.

А вернувшись, не обнаружил ни подруги, ни каких-либо следов ее присутствия. Парень бросился было к окну, полагая страшное, но в рассветных лучах не было видно ни тела, ни удаляющейся по проспекту фигуры. Выбежал в коридор - дверь заперта изнутри. Под кроватью, в шкафу и за ним также никого не было.
Только на подоконнике у распахнутого окна сидела одна маленькая, пушистая синица. Включенный телефон рядом с ней горел новым сообщением.

*Аннет* Привет. Я у нас. Поговорим?

Радостно чирикнув, синица вспорхнула, облетела паренька и вылетела в проём прямо и вверх, совсем скрывшись из виду.