Последний патрон

Семен Иванович был человеком суровым, справным хозяином. В его жизни всё должно было быть исправным: забор ровным, инструменты острыми, а скотина — полезной.
Пес по кличке Буран служил ему верой и правдой двенадцать лет. Охранял двор, ходил на охоту, спал у порога в лютые морозы. Но время взяло свое. Буран ослеп на один глаз, лапы его высохли и подкашивались, а из пасти шел тяжелый дух болезни. Пес больше не лаял на чужих — он только тихо скулил, глядя в пустоту слезящимися глазами.
— Толку от него, как от козла молока, — ворчал Семен, обходя двор. — Только еду переводит да место занимает. Кончать надо мучения, и себе, и ему.
В субботу утром Семен снял со стены старую двухстволку. Сердце предательски кольнуло, но он задавил это чувство привычным: «Я хозяин, мне и решать».
— Пойдем, Буранка. Пойдем, старый, — позвал он.
Пес, услышав голос хозяина, завилял обрубком хвоста. Он едва поднялся, тыкаясь носом в голенище сапога Семена. Он верил: раз взяли ружье, значит, снова будет охота, снова будет жизнь.
Они отошли далеко в лесную балку. Семен выбрал место под старым дубом.
— Садись, — скомандовал он.
Буран послушно сел, доверчиво подставив голову под ладонь Семена. Лес замер. Не пели птицы, не шумел ветер. Казалось, всё живое затаило дыхание, глядя на то, как человек заносит руку над преданностью.
Семен взвел курки. Стволы холодно блеснули, глядя Бурану в затылок. Пес даже не обернулся — он просто ждал команды.
И в ту секунду, когда палец Семена коснулся спуска, небо над балкой буквально раскололось. Без единого облака, среди ясного дня, прямо в дуб, под которым они сидели, ударила молния.
Грохот был такой силы, что Семена отбросило на несколько метров. Земля под ногами дрогнула. Ружье вылетело из рук, и один из стволов сам собой разрядился в воздух, послав дробь в пустые небеса.
Семен лежал в траве, оглушенный, с обожженным лицом. Уши заложило ватой, а перед глазами плыли черные круги. В этом звоне он вдруг отчетливо, не ушами, а всем нутром услышал голос:
— Кто дал тебе власть над дыханием? Не ты вдохнул — не тебе и гасить. За эту пулю — сам ответишь перед Судом.
Семен открыл глаза. Дуб дымился, расщепленный надвое. А рядом, дрожа всем телом, стоял Буран. Старый пес не убежал. Он подполз к оглушенному хозяину и начал лизать его обожженную щеку, скуля от страха за него, за своего убийцу.
Семена прошиб холодный пот. Он посмотрел на свои руки — те самые, что мгновение назад хотели нажать на спуск. Его затрясло. Он осознал, что чуть не совершил не просто «убийство собаки», а предательство любви, за которое Бог мог спросить с него прямо здесь, в этом лесу.
— Прости, Буранка… Прости, Христа ради… — завыл Семен, обнимая пса за шею. — Нечистый попутал!
Домой они возвращались долго. Семен шел, опираясь на ружье как на палку, а Буран ковылял рядом, прижимаясь к его ноге.
До конца своих дней Буран жил в доме, на мягкой подстилке у печки. Семен сам варил ему кашу, сам вытирал ему глаза. Соседи удивлялись: «Иванович, ты чего с псом как с писаной торбой?».
А Семен только крестился:
— Это не пес. Это напоминание мне о Божьем суде. Я его до самой смерти на руках носить буду, чтобы ту молнию снова не накликать.
Буран умер тихо, во сне, на руках у хозяина через год. И Семен похоронил его под тем самым дубом, зная теперь точно: жизнь — это не польза, жизнь — это святыня. И за каждый волос на голове — или на шерсти — спросится сполна.