Вещий сон

Из новейшей летописи города Глупова

Все события и персонажи суть вымышленные; все совпадения с лицами, обстоятельствами и безобразиями действительными — случайны, хотя, к прискорбию, не вполне.

Уйдя с очередной сессии нахваливания Себя Любимого, почему-то именуемой важным съездом и обсуждением стратегии развития любимого Глупова, Он торопливо уехал в свою резиденцию.

Официально резиденция сия принадлежала не ему, а то ли другу близкому, то ли родственнику дальнему, то ли, может статься, и вовсе Отечеству, которое у нас издавна служит удобным прикрытием для частных удовольствий. Впрочем, не в этом суть.

Обстановка там была такая, словно в ней поселилась ворона, охочая до всего блестящего. Видел и я грешный эти залы с пошлой роскошью, и скажу, пожалуй, что только человек властный и влиятельный мог себе такие хоромы позволить. Иные, попадая туда, спрашивали про себя: квартира ли это цыганского барона, будуар ли провинциальной содержательницы, или приёмная для лиходеев, дослужившихся до государственных отличий? Но мы, люди скромные, о вкусах самодержцев рассуждать не станем: у одних вкус бывает дурной, у других — опасный.

Сам же тем временем удалился в покои. Возраст, как водится, понемногу брал своё. И вот, располагаясь наедине с собою, Он задумался: что, собственно, останется после него? Давеча попалась ему тоненькая книжка, страниц в двадцать, под заглавием «Медведь на воеводстве». Книжка была на вид пустячная, а по существу — преядовитая. Он прочёл её с неудовольствием, а после, поморщившись, отправил в камин. Однако ж и сгорев, она, как заноза, сидела в мозгу и не давала покоя.

С одной стороны, на скрижали истории с Чижиком попадать негоже. С другой — путь Топтыгина Третьего, коим он шёл столь долго и столь последовательно, тоже представлялся не без неожиданностей. Кто дочитает сказку до конца, тот, конечно, экстремист; и мы читателю подобного не советуем, единственно ради охранения его от мыслей крамольных. Так размышлял Он, и размышления эти были не из приятных.

А между тем комната, где ныне красовалась его коллекция, тоже не способствовала душевному миру. Всякий предмет, некогда внушавший чувство силы, успеха и исторической осанки, теперь вызывал лишь раздражение, а местами даже грусть.

Хоккейная клюшка с автографами знаменитостей напоминала об остеохондрозе, вследствие которого на коньках уже не покатаешься. Чучело стерха — о том, что и летать аки птица, напялив крылышки, ныне затруднительно не столько по недостатку воли, сколько по причине нарушения работы сердечно-сосудистой системы и уже слабого дыхания.

Один непристойный, хотя и исторически любопытный портрет Той Самлй из заморского иллюстрированного листка напоминал, что не та уже молодецкая сила у него, и что в некоторых иных вопросах сила сия тоже поиссякла, о чём, разумеется, судачили досужие болтуны, которые в Глупове всегда были многочисленнее честных людей.

Картина же с живописными окрестностями Женевского озера и вовсе напоминала о некоем сухопаром немце, привёзшем однажды бумаги о счетах его родного кооператива, а заодно и нежно любимых сановников. Тогда-то, по мнению злоязычных наблюдателей, мир и узрел, что король-то голый, хотя сам король по этому поводу не согласился и повелел считать одежду своей безупречной.

— Тоска одна, — сказал Он, зашторивая окна.

После чего набрал стража своего и велел строго-настрого: никого не пущать до особого распоряжения, телефоны и иные средства связи отключить, а всякое беспокойство почитать за государственное преступление. В ответ послышалось услужливое:

— Слушаюсь.

— Неплохой он. Верный. Губернатором бы его сделать, — произнёс Сам вслух.

Ибо в Глупове, как известно, верность почиталась качеством столь редким и драгоценным, что за неё охотно прощали и глупость, и жадность, и даже полное отсутствие признаков душевной жизни.

С этими мыслями Он прилёг на тахту. Было тепло и уютно. Тусклый свет успокаивал, а тишина навевала ту особливую сонливость, которая приходит к людям не столько утомлённым, сколько пресыщенным. Он прикрыл глаза.

И тут то ли сон, то ли видение, то ли историческая справка, облечённая в образ, явились ему иные виды. Вместо тахты — широкая кровать с балдахином, как в царских опочивальнях. Вместо лампы — канделябры со свечами. Вместо привычного штандарта — знамя Мальтийского ордена.

— Откуда всё это здесь? — подумал Он. — Не было же раньше ничего…

Он даже ущипнул себя для верности, но уверенности от того не прибавилось. Додумать, однако, не успел.В коридоре  послышался ропот часовых, неразборчивый шум, какие-то возгласы, звук торопливых шагов.

— Экий олух! Сказал же — не пущать никого… — произнёс Он вслух.

Но едва только слова эти сорвались с губ, как двухстворчатые двери с шумом распахнулись, и в покои ворвались гвардейцы, а с ними — цвет нации, лучшие люди города Глупова. Все были тут: и граф Кукудрин, и падишах горский, и хан Гуй Шу, и любимцы его — Шевалов, Врутенберг, Селоянов, и иные лица, чьи имена летописец не смеет назвать не по робости, но по излишней их известности.

— Что вы здесь делаете?.. Как смеете?!.. Кто позво…

От неожиданности слова у него спутались, язык прилип к нёбу, и он даже закашлялся. Но вместе с тем шевельнулось в нём и другое чувство: где-то он всё это уже видел. То ли читал, то ли слышал, то ли боялся услышать.
Вперёд выступил Врутенберг:
— Бросьте паясничать, государь. Всё кончено, — произнёс он с тою хладнокровной учтивостью, с какою в Глупове обыкновенно говорят перед тем, как предать благодетеля.
И, демонстративно сняв с себя шарф, начал ладить петлю.

— Вы… пришли за отречением? — догадался Он.

И в самой этой догадке почувствовал даже некоторое облегчение: ибо человек, не знающий, за что именно его берут, страдает куда сильнее того, кому хотя бы приблизительно объяснили, по какому поводу его нынче станут неволить, а то и казнить.

— Ну… согласен… засиделся, быть может, малость… так давайте же по-человечески всё решим. Я готов подписать. К чему же всё усложнять?

Пусть знаниями истории Он особенно не блистал, однако этот до боли знакомый эпизод всё-таки припомнил и втайне подумал: а вдруг удастся обставить всё иначе?

Но тут вперёд выступил граф Кукудрин, державший в руке золотой айфон, как иной фаворит держал бы табакерку.

— Нет, государь, — сказал он, — отречения уже мало. Вы зашли слишком далеко, и придётся вас или как Емельку Пугачёва, или тогось… Но не бойтесь: больно вам не будет. Всего мгновение — и вы уже на небесах. Ну, или где там по вашему ведомству положено.

— Но вас же казнят! Наследник не простит! — вскричал Он.

И тут липкий, промозглый до костей ужас охватил его с головы до пят, но вместе с тем сделал мысль необычайно ясной: есть такие минуты, когда страх не парализует, а, напротив, возвращает человеку способность соображать.

— Наследник знает, — усмехнулся падишах горский. — Более того: он этот шарф нам и передал. А у меня, кстати, и золотой пистолет имеется, так что могу даже не медлить.

И он с некоторым самодовольством продемонстрировал оружие.

— Но за что?! Я же всех вас сделал богатыми и счастливыми!

— Разумеется, — ответил Шевалов, известный в Глупове тем, что возил на большом воздушном шаре своих любимых собачек на выставки и называл сие развитием транспортной инфраструктуры. — За это мы о вас, конечно, погорюем и в летописях запишем, как хорошо жилось при вашем правлении. Только, государь, вы маленько зарвались. По миру нас пустить хотите? Нас уже пущают. Санкции, блокада, невыезд, неудобства, неловкости, испорченные привычки… Зачем Англию дразнили? Зачем в союз этот проклятый вступили? Нешто вам было не житьё?

И тут Он понял: они медлят. Вместо того чтобы немедленно устранить, тратят время на объяснения. Стало быть, не вполне решились. Стало быть, слушают. А где в Глупове ещё слушают, там всё можно. Сие открытие немедленно придало ему бодрости, ибо от природы Он был человек не столько храбрый, сколько разговорчивый, и в трудные минуты всегда предпочитал не действовать, а обещать.

— Господа! — вскричал Он. — Остановитесь! Вы совершаете чудовищную ошибку! Если вы меня сейчас… э-э… устраните… у вас будут такие неприятности, что и не описать. Вы рискуете потерять всё: свободу, состояния, жизни. Вас не простят. Ни те, ни эти.

— Разумеется, до конца не простят, — отозвался главглашатай из Министерства Правды и Утешения.

Учреждение сие в Глупове издревле считалось полезным: где правды недоставало, там утешения отпускали в избытке.

— Но лучше уж я в дальней загранице у сыночки доживу свои годы, чем вместе с тобой, связанным, в лагерь тамошнего Бибикова пойду.

Тут Он окончательно уверился: никто его пока не бьёт. А раз не бьют — значит, ждут. А раз ждут — значит, торг ещё возможен. А когда в Глупове возможен торг, история, как правило, отправляется почивать до следующего раза.

Он выпрямился на кровати, насколько позволяли возраст и обстоятельства, и заговорил уже совсем иным голосом — тем самым, которым в Глупове заговаривают зубы, судьбу, правосудие и иногда даже календарь.

— Господа! Я знаю, что погорячился, вмешавшись в волнение Литвы. Знаю, что зря отправил экспедицию в Туркестан. Знаю, что и с блокадой вышло не совсем ладно. Все мы грешны! Но вы же знаете: я всегда и везде, при всех обстоятельствах, в конце концов оставался в выигрыше!

Он оглядел лица. Молчат. Слушают.

— И со всеми этими проектами — тоже. Но вы поймите: это же была гениальная многоходовая комбинация!

Он сделал паузу и окончательно убедился, что в уши им можно вливать решительно всё, лишь бы голос был уверенный.

— Я уже обо всём со всеми договорился! Осталось только бумаги подписать. И с Ротшильдами, и с Рокфеллерами… — вроде, не было их тогда… хотя какая разница — …и с гетманом договорился. Вы не понимаете: на публику надо играть! Его Величество Трумп со мной согласен. Он нынче на британском престоле, он на нашей стороне! И как только мы всё оформим, у вас дела опять пойдут в гору!

— Но Его Величество изволят говорить нечто совсем иное, — подал голос хан Гуй Шу. — Кроме того, совсем ты нас замучил этими расследованиями и тюрьмами. Слуги мои, мурзы, прочие сановники — что худого сделали тебе? Брали в меру. Не больше, чем все здесь стоящие. А ты их — в острог? Меня хвалили, прочили на престол, а теперь лишь смеются. Ты думаешь, легко мне с таким позором жить? Доберутся ведь твои жандармы и до меня, и до дочурки моей любимой. Не тронут? Не отнимут? Кто поручится? Ты? Нет тебе уже веры. Слово твоё давно весит легче медяка.

— Мы хотим, чтобы было, как при матушке твоей Борисе Николаевне! — выкрикнул Селоянов, предвосхищая общую мысль. — Свобода торговли! Свобода вывоза капитала! И никаких больше жандармов в кабинетах, обличений в печати и внезапных обысков у друзей!

Все прочие дружно, как по команде, кивнули. Значит, он был прав! Он не только спас свою жизнь, но и власть!

— Ох, господа! — заговорил Он поспешно, с тем особенным жаром, который рождается у человека, внезапно увидевшего щёлочку в захлопывающейся двери, — ну вы же понимаете: все мы грешны! Но это поправимо! Пошто вам наследник, когда есть я? Наследник-то кого-нибудь из вас в опалу вгонит, кого-нибудь вышлет, у него свои люди имеются, да и всю мою игру сломать может. А крепостные ваши как разволнуются! Того и гляди — запылают ваши поместья да пашни! И бежать-то вам, ей-же-ей, некуда! Не рубите сук, на котором сидите! Отменю я эту Русскую весну, будь она неладна. И сановников дорогого хана скоро выпущу. Государева милость, так сказать. Вон, одному уже поместье вернул, дам и крепостных по чину, и всё, чтобы доживал безбедно. Кто в опале — тому синекуру. Кто в страхе — тому гарантии. Разве я когда-нибудь выставлял вас на мороз да без гроша в кармане?

При этих словах присутствующие призадумались. Начали шептаться. Шарф бесшумно упал на пол. Золотой айфон перекочевал за пазуху Кукудрина. Падишах горский опустил пистолет. Наконец Врутенберг выступил вперёд и изрёк:

— Что ж, государь. Раз такое дело, и коли не врёшь, согласны мы подождать, пока ты с гетманом да с королём английским договоришься. Но учти: отсрочка сия тебе последняя. И коли замешкаешь — устроим такое, что и у нас самих руки чистыми останутся, и народ роптать не станет, а скажет только: «туда ему и дорога».

При сих словах лица всех заговорщиков приняли то самое выражение, какое у глуповских сановников бывает всегда, когда они решают не рубить с плеча, а сперва удостовериться, нельзя ли ещё извлечь выгоду.

И тут картина заколебалась. Тёмная дымка поглотила и непрошеных гостей, и кровать с балдахином, и канделябры, и знамя Мальтийского ордена. Всё поплыло, попятилось, исчезло.

Он проснулся. То ли от жара, то ли от волнения — весь в поту. Руки дрожат, во рту сухо, изнутри пробирает озноб

— Трумп… друг дорогой… только не подведи… — пробормотал Он вслух.

И губы упрямо повторяли сие, как мантру, а разум не верил.

Ибо удача оставила его не нынче и не вчера, а в тот самый день, когда был ему в последний раз дан случай выбрать по-настоящему: между народом — и сановниками своими. И, как всегда, выбрал он последних.

Окончания и морали у летописи сей не будет.

Уж сколько раз в Глупове переписывали главы, вырывали страницы, подчищали имена, прибавляли славословия там, где надлежало ставить многоточия, — и всякий раз выходило не повествование, а казённое недоразумение.

Вот и я, смиренный летописец, описывая происходящее в городе Глупове, понемногу и сам всматриваюсь в туман исторический и думаю: ужель оно вправду случится? А коли случится — то когда? И чем кончится?

Сего, вероятно, уже не нам знать. Чем обернётся этот некстати пришедший сон, пожалуй, внуки узнают, если, конечно, и летописи, и внуки к тому времени сохранятся.

Ставить точку, или многоточие — посмотрим. Если сон окажется в руку — будет смысл писать дальше. А нет — ну, на «нет» и суда нет.

В самом деле: не сны же пересказывать...