Стыд и щемящий восторг

Я стояла чуть в стороне и смотрела. Руки сами сжались в кулаки от напряжения. В голове пронеслась мысль: «Подойти и тоже сыграть». Казалось, если я сейчас не сделаю этого шага, что-то важное ускользн;т навсегда. И я сделала шаг от края группы к её центру. Вожатый заметил моё движение, и его взгляд остановился на мне.
— Можно я с в Вами сыграю? — спросила я, и голос прозвучал слишком громко и формально. Я поймала себя на том, что обратилась к нему на «вы». От этой неловкости я растерялась ещё больше.
— Конечно, — он чуть растерянно улыбнулся и протянул руки.
Я протянула свои ладони. Мои пальцы, обычно такие послушные, когда нужно писать или печатать, вдруг стали холодными и как будто чужими. Мозг, способный удерживать в памяти структуру целой книги, отказался вспоминать простейший ритм детской игры. Мы начали хлопать. Вернее, пытаться. Вместо синхронной игры у меня получилась отчаянная немая сцена человека, отбивающегося от роя невидимых и очень настырных ос. Вожатый задавал чёткий такт, а мои руки метались в панике, шлёпая по воздуху и по его ладоням с опозданием, словно я пыталась отогнать свою нелепость. Мои хлопки запаздывали на долю секунды, попадали не в ту ладонь, сбивались с ритма его уверенных, лёгких движений. Каждый промах был для меня маленькой катастрофой. В этом неловком, спотыкающемся ритме было что-то непереносимо откровенное — будто я выставила напоказ не неумение играть в простую детскую игру, а свою неспособность быть простой и лёгкой рядом с ним. Мне хотелось, чтобы этот момент поскорее закончился, потому что ещё никогда и ни перед кем мне не становилось так мучительно неловко. 
Я отступила, пробормотав невнятную благодарность, и растворилась в толпе ребят, стараясь не встречаться с ним взглядом. Внутри бушевала буря из стыда и странного, щемящего восторга.

(Из моей книги «Артек: правда неудобного автора»).