Один день из жизни двух сестёр

Один день из жизни двух сестёр




Действующие лица

Сонечка.
Мария.



Малогабаритная московская квартира на четвёртом этаже пятиэтажного дома с двумя смежными комнатами, где из прихожей прямо вперёд попадаешь в первую небольшую комнату, у героинь – это гостиная с балконом, а из первой комнаты попадаешь во вторую малюсенькую, у героинь – это спальня, где две узкие кровати стоят вдоль стены, их разделяет кресло, которое первым бросается в глаза, когда открываешь дверь.
Одна кровать, на которой спит Сонечка, упирается в чулан, а вторая кровать, на которой спит Мария, упирается в окно.
Напротив кровати Сонечки размещается узкий платяной шкаф, глубина которого позволяет полностью открыть дверь, но пройти уже будет невозможно.
Напротив кровати Марии стоят ещё два точно таких же одинаковых небольших кресел, между которыми журнальный столик, на нём лежат журналы «Работница» и «Огонёк», пара исписанных тетрадей, ручки, лекарства, на подносе графин с водой и двумя стаканами, а в углу рядом с окном высокий торшер.
На стене в изголовьях кроватей висят по одному светильнику, а на уровне поднятия руки располагаются узкие полочки, на которых лежат очки и книги, а у Марии ещё стоит будильник в виде ключа.
Героини – Сонечка и Мария – две пожилые дамы, они сёстры, одна старшая – это Сонечка, вторая на десять лет младше – это Мария и у неё сегодня день рождение, 75 лет.
Время действия 1991 год, начало ноября, семь утра, звонит будильник, Мария поднимает руку, снимает с полочки будильник и выключает его.



Мария. Сонечка, дорогая, доброе утро.

Сонечка. А оно доброе? Что там сегодня за окном?

Мария. За окном – темень, а что с настроением?

Сонечка. Прости дорогая, с днём рождения тебя.

Мария. Спасибо, но я не об этом, знаю ты сегодня полночи не спала.

Сонечка. Да, и ты, я знаю, не спала.

Мария. Ну, я думала о сыне, внучке Арише, её маме Варваре, конечно. Папу нашего вспомнила, статного, красивого, подтянутого. В этих воспоминаниях мне всегда так горько – я не помню нашу маму.

Сонечка. Ну это и понятно, тебе всего два года было.

Мария. Но зато ты мне так её напоминаешь, у вас с ней одно лицо, и это такое счастье. Ещё вспоминала нашу деревню, потом наше жильё в Москве на Кадашёвке... Ой, что-то утро я начала с воспоминаний. Знаю, это не очень хорошо, отражается на сердце, которое нам с тобой надо беречь, но не могу, жизнь пролетела, ну не как один день, помедленнее конечно, но если жизнь перевести в один день, то сколько из двадцати четырёх часов я отведу для счастья. Даже не знаю, часа два, не больше, а может даже и меньше.

Сонечка (поправляет подушку за спиной, медленно передвигает себя повыше, чтобы уже можно было увидеть голову сестры, которая за это время сдвинула свою подушку в угол, чтобы разговаривать лёжа было поудобнее). Что же так мало? Если у тебя так мало, то сколько же у меня, вообще минута?

Мария. Сонечка, дорогая, я конечно не новогодний или мартовский подарок, но может быть на наше с тобой совместное проживание ты выделишь чуть больше, чем минута.

Сонечка. Если я правильно тебя поняла, ты говорила о личном счастье, очень личном, внутреннем счастье.

Мария. Да, это ужасно, но я думала именно о внутреннем счастье, когда родился Александр, когда развелась, когда познакомилась с Сенечкой, когда узнала, что Александр выжил в оккупации, когда он поступил в институт, когда родилась наша с тобой внучка Ариша.

Сонечка. И снова ты избегаешь и не говоришь о Варваре, ну у тебя прямо ревность к невестке. Арише уже двадцать, а ты всё к её матери любовь проявляешь через силу.

Мария. Ты же понимаешь, что я пережила, когда Александра в начале июня 41-го отправила на лето в деревню, ему только исполнилось четыре, и всё, не вывезти, не забрать, связь потерялась, а потом немцы захватили Орёл, и они вообще оказались в оккупации.

Сонечка. Конечно я тебя понимаю, хотя со своей инвалидностью стать матерью было для меня невозможным, как и всё остальное, что ты перечислила из своего списка счастья. Вот поэтому из двух часов, которые ты отвела для внутреннего счастья, у меня их вообще не было.

В воздухе повисает тишина, которую прерывает Мария.

Мария. А вот интересно, было бы ли у меня счастья больше, если бы я родилась не в 1916-м, а лет на восемьдесят пораньше... Родиться за год до революции в смешанной семье офицера царской армии и обычной деревенской крестьянки – нечастая история. Родственники по папиной линии вообще от нас отказались. А родственники со стороны мамы к нам испытывали негатив, но терпели. Потом мамы не стало, отец женился во второй раз, мы с тобой оказались в роли падчериц, лишних ртов, а тебе больше всего доставалось от мачехи. Поэтому, пока ты находишься на низшей ступени, ты должна быть как все и ничем не выделяться, иначе тебя возненавидят, и постараются уничтожить. И мы с тобой терпели и холод, и голод, и унижения от новой родни. Боже, как я хотела сбежать, а отец не мог ничего сделать, не мог ничего изменить.

Сонечка. Ну, а я всю жизнь считала себя хомутом, поэтому откуда взяться внутреннему счастью.

Снова в воздухе повисает тишина, которую вновь прерывает Мария.

Мария. Отец моего сына Александра показался мне неплохим человеком на фоне наших чужих родственников. К тому же его не смутило моё наполовину испорченное происхождение. Я сейчас подумала – неравный брак, это довольно ужасная вещь. Семья ни с той ни с другой стороны не принимают, за спиной шушукаются, радуются неудачам и потерям, а ты никак не можешь стать ни тем, ни другим – тебя не желают принимать деревенские, тебя не желают принимать городские. То есть ты обязательно должен выбраться на поверхность, чтобы тебя зауважали и перестали шпынять.

Сонечка. Ты забыла о нашем брате.

Мария. Сонечка, нет, наш брат – это вообще незаживающая рана. Когда он записался в Красную Армию, никто не поверил, а потом когда приехал в деревню на побывку, только ленивый не пришёл в дом, чтобы посмотреть на его форму, на чёрные высоченные кожаные сапоги и на звезду на будёновке... После его отъезда нам с тобой стало жить немного полегче, ведь за нашими спинами теперь стоял Володенька. И всё равно каждое утро я просыпалась только с одной мыслью – сбежать как можно быстрее из деревни, хоть как-то обустроиться и забрать тебя. Поэтому я совсем не раздумывала выходить замуж или не выходить, раз человек попался хоть немного хороший, да ему ещё и без разницы моё происхождение, да ещё он готов дать мне свою фамилию – прекрасно, а всё остальное я уж перетерплю, и свою нелюбовь к нему, но уважение к нему у меня было, может потом и любовь пришла бы, но только родился Сашенька, а Володю объявили врагом народа, и всё, мужа просто подменили. А после того, как он меня чудовищно избил, я поняла – это начало конца. Только синяки сошли, мы подали заявление на развод, и мне пришлось вместо того, чтобы тебя забрать к себе в Москву, мне пришлось вернуться в деревню, но уже вместе с Сашенькой.

Снова в воздухе повисает тишина, которую вновь прерывает Мария.

Мария. Сколько раз мне хотелось прекратить это существование, остановить его, потому что отчаяния становились просто невыносимыми... Наверное самые тяжёлые, это душевные отчаяния, когда ты тонешь, захлёбываешься в дерьме, и никто не протянет руку помощи. Единственное, меня останавливали только Сашенька и ты. А потом я встретила свою настоящую любовь. Его родные приняли не только меня с Сашенькой, но и тебя, но счастье было секундным, началась война. Я вот сейчас всё это вспоминаю, и мне кажется, что и двух часов для внутреннего счастья – это я загнула, и наверное внутреннего счастья у меня наберётся только на один час.

И снова в воздухе повисает тишина, которую вновь прерывает Мария.

Мария. Поэтому как же хочется, чтобы у внучки нашей, у Ариши, внутреннего ощущения счастья было бы хотя бы не меньше шести часов, а лучше больше. Впрочем, вряд ли теперь такое станет возможным, потому что совершенно непонятно, какие будут последствия от августовского переворота.

Сонечка. Ты же знаешь, моей отдушиной, моей связью с миром всегда было сначала радио, потом газеты и журналы, потом телевизор, поэтому я сейчас смотрю телевизор, и все так нежненько называют эти события переворотом, а я бы назвала это чётко и ясно революцией, а что случается после революции. После революции приходит голод, гражданская война, террор, начинается делёжка и удержание власти, там уже никто не думает о людях. Что такое люди – лишний рот, который надо кормить... Боже мой, крик нашей мачехи до сих пор стоит у меня в ушах, когда пришли и забрали всё зерно, потому что нужно кормить армию, которая непонятно кого тогда защищала... После её крика решила, раз я инвалид, буду спасать тебя, буду от своей порции еды отдавать тебе большую часть, ты тогда была совсем крошкой, красивая беззащитная девочка. Боже мой, Мария, мы снова с тобой беззащитные, только тогда мы были молодые, а сейчас мы две старухи, которые зажились на этом свете.

И снова в воздухе повисает тишина, которую теперь прерывает Мария.

Мария. Ох, что-то наше утро началось совсем не с радостных мыслей. Давай потихоньку вставать, завтрак исправит наше настроение. Это я виновата, воспоминания редко приносят радость.

Сонечка. А откуда взяться этой радости, вчера смотрела телевизор, такое отчаяние берёт, как можно было умудриться снова оказаться в состоянии 1917 года. Снова развал, снова делёжка власти. Не дай бог снова голод, погромы, беспредел и беспорядки... А ты и сегодня в день рождение собираешься идти к метро семечки продавать?

Мария. А как же, детям сейчас очень надо помогать. Ещё возьму пару вязаных носочков, которые ты связала, как раз для них время наступает.

Сонечка. И пенсию свою тоже для них отложила?

Мария. Конечно. Они молодые, вспомни себя.

Сонечка. У меня вообще не получается забыть, когда после революции пришлось хоть и скромное из-за моего горба, но всё-таки красивое платье сменить на кошмарное холщовое, такое неприятное, жёсткое для тела. Для наших родителей я была самым обыкновенным нормальным ребёнком, а потом после революции и смерти нашей мамы, когда папа женился второй раз, вот тут я познакомилась и со своим местом в жизни, и с тем, кто я есть на самом деле – беспомощная уродина, обуза, лишний рот, который надо было кормить, а вокруг царит голод.

Мария. Ой, Сонечка, солнышко, ты же знаешь, что я вообще не представляю своей жизни без тебя, поэтому всё, давай вставать, одеваться и завтракать, может завтрак поднимет нам настроение. К тому же я вчера приготовила и твои любимые рулетики из баклажан, которые мы с тобой сейчас и попробуем, как получились.

Сонечка. Да, ты как всегда стараешься побаловать детей. Хорошо, давай вставать и завтракать...



Действие переносится на кухню, в которую попадаешь из прихожей, если идти из небольшой первой комнаты, то тогда это будет направо, где на шести квадратных метрах располагается кухня.
У стены рядом с окном стоит квадратный стол, два стула, Сонечка и Мария уже позавтракали, но по сложившейся традиции за ещё одной чашечкой чая они обсуждают планы на предстоящий день.



Сонечка. Мария, ты точно решила сегодня идти к метро продавать семечки, всё-таки поздно легла спать, до этого готовила... Потом для Оливье ты только всё сварила. Ты тогда мне оставь эти варёные овощи, я порежу, но накрывать на стол ты же знаешь, мне не очень удобно, могу расставить только с одной стороны, с другой боюсь задену и уроню.

Мария. Дорогая, не переживай, я всё успею, а завтра отдохну. За салат, спасибо, сама хотела тебя об этом попросить. Кстати, а ты решила, что сегодня наденешь?

Сонечка. Нет, извини, даже не подумала.

Мария. Ну, что с тобой дорогая, не пугай меня. Я виновата в твоём настроении, меня сегодня сильно занесло. Видимо всё дело в дне рождении, хочешь не хочешь, но в голову лезут воспоминания, размышления о прожитом, об оставшемся времени, об окружающей действительности, а главное – зачем всё это было. Все эти уроки жизни, все эти потери, все несчастья, все беды... Да не делают они сильнее, ты просто сжимаешься, отсекаешь, уворачиваешься, прижимаешься, чтобы не зацепило, встраиваешься в систему, чтобы система тебя не раздавила. Здесь говорить могу, а здесь нет. Здесь свои, а здесь не знаю.

Сонечка. Открою или напомню тебе маленький секрет. Человек, который стоит на пороге смерти, может бесстрашно говорить всю правду, потому что ему уже нельзя причинить ни боль, ни вред. Ну, а пока такое к нам с тобой ещё не пришло, у меня тоже не получается избавиться от нарастающего чувства безысходности. Я всё думала и надеялась, что придёт время, когда можно будет без страха рассказать историю нашей семьи. Может неправильно мы с тобой решили, что надо ещё немного подождать, когда в шестидесятые пришла оттепель. А то вот так вот мы уйдём с тобой, и всё, никто и ничего не узнает.

Мария. Не знаю, этот разговор уж точно не на пять минут, а мне надо уже уходить... Так вот это овощи, которые я сварила, вот это солёные огурчики, смотри, какие красивые. Вот это отдельно я сварила картошку, ты её порежь кружочками, а я приду пожарю. Останется только мясо поставить в духовку, колбаску и сыр порезать, картошку я наверное к свинине в духовку положу. Тортик я вчера приготовила, квашенную капусту уже подсолнечным маслом заправила, морс из клюквы тоже вчера сделала. В общем осталось совсем чуть-чуть... Всё я одеваться, а пока я собираюсь, ты прямо сейчас посмотри, что наденешь вечером.

Сонечка. А в халате остаться нельзя, он у меня вполне симпатичный и любимый, впрочем, для меня ты шьёшь чудесные вещи.

Мария. Так не пойдёт, сегодня праздник, пусть и только у меня, но детям незачем видеть ни наших переживаний, ни наших болячек. К тому же с каждым годом у нас с тобой праздников становится всё меньше и меньше.

Сонечка. Ты права, как я хотела бы сейчас с тобой пойти и торговать своими вязаными носками, а ты своими жареными семечками. Как я соскучилась по улице, по прохожим, как же ужасно, что у нас нет лифта. Казалось бы такая малость – лифт, а без него всё, тюрьма, только квартирой называется. Единственная радость – балкон... Мария, давай завтра погуляем на балконе, уже целый месяц я не выходила на балкон... Не знаю, зачем, для чего мне была дана жизнь, чтобы сначала родиться инвалидом, потом с приходом революции стать лишним ртом, потом ты подросла и стала обо мне заботиться, с тех пор мы с тобой никогда не расставались... Как же я любила гулять по набережным, когда мы жили в Кадашах. Очень бедно, очень тесно жили, но из-за этого я много времени проводила на улице. Потом нам дали квартиру здесь у метро Академическая, и поначалу четвёртый этаж меня никак не пугал, медленно, но каждый вечер я спускалась вниз, сидела, вязала, рядом сидели соседи по подъезду, общались, а сейчас мне остался только балкон. Ну что за жизнь.

Мария. Сонечка, вот смотри, на что упал мой взгляд в шкафу (всё это время Мария снимала с перекладины вешалки с одеждой и прикладывала к себе). Вот эта дивная синяя блузка с белым воротничком и пуговками на спине, и вот эта синяя юбочка с запахом, как тебе на сегодняшний вечер?

Сонечка (на её лице появляется улыбка). Да, пожалуй, это очень красиво, я и забыла про эту блузку, даже и не вспомню, когда в последний раз её надевала.

Мария. Ну и замечательно, выбор сделали, всё, я убегаю... Потрясающе, мне 75, и я убегаю (на этих словах Мария застёгивает пальто и продолжает). Сонечка, не вставай, я дверь сама закрою...



Сонечка возвращается на кухню, смотрит на часы.



Сонечка. Уже одиннадцать, как быстро время летит... Надо помочь Марии, она не видела сына три недели, представляю как она соскучилась, несмотря что ему уже чуть за пятьдесят, а он так и остался для неё тем испуганным мальчиком, который непонятно как, но выжил среди других односельчан, которых немец зимой в мороз выгнал из деревни умирать в лес. Как они выжили, непонятно... Кошмарная жизненная программа не жить, а выживать. Поэтому я прекрасно понимаю и знаю, что со мной такое происходит, потому что я тоже удивляюсь, как умудрилась дожить до 85 лет, с инвалидностью рождения. Более того, родиться в девятьсот шестом году в семьи офицера царской армии и простой крестьянки из Орловщины, на которую я очень похожа... А вот Мария вся пошла в отца, статная, красивая, благородная, и её сын так похож на дедушку, которого никогда не видел, даже на фотографии не видел, такой же статный. Мне иногда думается, что Мария сознательно решила больше не иметь детей, ведь у нашей мамы я и наш старший брат полные её копии, такие же круглолицые, и только Мария полностью копия папы. Она до сих пор в свои уже 75 статная и роскошная... Какой переполох она устроила в деревне, когда в начале сорокового года мы из Москвы приехали в гости к Катерине, которая была средней дочерью нашей мачехи, и которая так замуж и не вышла... Все в деревне ходили в сапогах, в страшных тёмных платках, в каких-то нелепых мешковатых пальто из жуткого материала, а Мария приехала из Москвы и продолжила и в деревне ходить в туфельках, в новомодном плаще и с ярким платочком на голове... Мария и Катерине привезла много разных гостинцев и подарков. Мы уже тогда вместе с Александром переехали жить к Марии и Сене в Кадаши, где у Сени было две комнаты, одна тринадцать квадратных метров, а вторая четыре квадратных метра.
Жаль, мама не увидела Марию такой красивой...

В воздухе повисает тишина, которую прерывает Сонечка. За долгие годы одиночества у неё выработалась привычка произносить свои мысли вслух, когда она остаётся совершенно одна, когда вокруг нет ни души. Так звенящая тишина переставала быть тишиной, так ей казалось, что она уже и не одна, что она уже вдвоём со своим голосом, который ведёт беседу, задаёт вопросы, отвечает, рассуждает.

Сонечка. Мама наша умерла при родах на следующий год после революции, а братик наш второй прожил всего неделю... Когда случилась революция нам пришлось быстро уехать из Москвы, и родители повезли нас к родственникам по маминой линии. Все в деревни знали, что её муж служил в царской армии, но смолчали. Когда нашему брату исполнилось семнадцать, он записался в Красную Армию и уехал. Тем самым на какое-то время спас отца, который остался с двумя девочками, мне ведь на момент ухода мамы исполнилось двенадцать, а Марии – два года. Папа помыкался и женился во второй раз, вот тогда я узнала, что может быть ещё хуже, издевательства, смешки, унижения... Папа защитить не мог, сам жил на птичьих правах, да ещё и с двумя хомутами в виде нас. Правда, когда брат Владимир, уже повзрослевший приехал ненадолго в родную деревню, все увидели, что у сестёр есть теперь такой роскошный защитник, и перестали нас третировать. Поэтому смотрю я сейчас телевизор, и волна страха накатывает снова, потому что мы снова беззащитные перед переменами, которые происходят в стране... Когда произошла революция мы были маленькими беззащитными, сейчас в 91-м мы старенькие беззащитные, как жить, а жить всё ещё хочется, как рассказать и передать историю нашего рода, чтобы она не потерялась... Как хочется говорить, а говорить нельзя, говорить можно только избранным. Революция – это злое время, она уничтожает всё человеческое, никого не щадит, всех перемалывает, делает души чёрствыми...

Во время размышлений Сонечка нарезает варёные овощи для салата, но задумывается и откладывает нож.
Она смотрит в сторону окна и продолжает свои размышления.

Сонечка. Как жаль, сегодня нет солнца. В последнее время я стала очень зависеть от солнца, которого мне стало очень не хватать... Надо предложить Марии, чтобы мы поменялись на время кроватями. Впрочем, сейчас осенью и особенно зимой из-за утренней темени в переменах нет никакой необходимости, а вот в середине весны – поменяться это хорошая идея... Невероятно, но в своём возрасте и в сложившихся обстоятельствах я думаю о будущем. И ещё невероятно, что до сих пор я не включила телевизор, чтобы не узнать новости...

В воздухе снова повисает тишина, которую сама же Сонечка и прерывает.

Сонечка. Как быстро в нашей стране всё вновь свалилось к склокам, к взаимным претензиям, к ругани, к введению продовольственных талонов. Вот я и считаю, что августовский переворот и революция семнадцатого очень похожи – захват власти, террор и устрашение, голод, строительство новых институтов и устаканивание новой реальности через законы и репрессивные меры, и вот новые десять процентов уже восседают, принимают решения и рубят лес... И слова то они произносят те же самые одинаковые – мы строим лучшую жизнь, свободную, светлую... Но потом всё сведётся к внутреннему террору, а как иначе, территория то огромная... И каждый, у кого будет хоть немного, хоть капелька власти, будет пользоваться своим положением...

В воздухе повисает тишина, а по лицу Сонечки видно, что она вспомнила что-то очень тяжёлое.

Сонечка. Я помню, как в двадцатом году, когда мне было четырнадцать, мачеха, чтобы я была пошустрее, дважды хлыстом прошлась по моему горбу... Я хотела умереть от такого унижения, не от боли, хотя было очень больно. Хлыст был мокрый и грязный, раны болели и долго заживали. Обрабатывать самостоятельно я не могла. Мария, которой было тогда всего четыре, жалась ко мне, гладила и беззвучно плакала. Единственная, кто протирал и смазывал мои раны, была Катерина. Она же полностью взяла на себя заботу об Александре, когда немцы зимой выгнали их из деревни замерзать и умирать в лесу.

В воздухе снова повисает тишина, потом Сонечка продолжает.

Сонечка. Катерина рассказывала, что перед смертью её мать попросила, чтобы она передала мне, что просит прощения... Я простила её давно, она по своему была несчастной. У мачехи своих было трое детей, у нашего отца были мы с Марией, наш брат Володя не считается, он ушёл в Красную Армию. Потом у мачехи с отцом родились ещё двое своих детей, а вокруг нищета, голод, разруха, зерно изъяли в пользу государства, чем кормить детей, как выживать... Одна жестокость порождает другую и дальше, дальше, уже без остановки и всегда есть оправдания для жестокости... Когда градус жестокости становится уже слишком великим, все начинают обращаться к вере, к милосердию. И только у десяти процентов ничего не меняется – они сыты, обуты, одеты, их охраняют, за ними ухаживают. Да конечно у них внутри свои игры на выживание, но эти игры не имеют ничего общего с тем, через что приходится проходить в жизни остальным.

В воздухе снова повисает тишина, Сонечка поправляет прядь седых волос и продолжает свои размышления.

Сонечка. А ведь всего то надо было все эти вот уже скоро как две тысячи лет, хотя бы медленно, хотя бы по чуть-чуть, но научаться любви к ближнему, как к самому себе... Я к примеру не мачеху хотела удавить, а сама размышляла, что удобнее будет повеситься или утопиться. Потом пришла к выводу, что утопиться мне будет надёжнее, потому что чтобы повеситься нужна шея, а мне горб мешает. Да и сама я всего лишь метр сорок, куда прикрепить крюк, чтобы не мучиться. И я стала присматриваться к реке, примеряться, к тому же это стало бы самым простым, потому что плавать я не умею... Самое ужасное, когда ты запускаешь механизм на самоуничтожения, ты уже самостоятельно не можешь его остановить. Только помощь со стороны сможет помочь тебе не совершить непоправимого действия... Вообще надо сказать, что Катерина стала нашим Ангелом Хранителем. Она обратила внимание, что я часто начала ходить к реке и подолгу сидеть на берегу. А я действительно и примерялась, и настраивала себя. И вот в очередной раз, когда я сидела у реки, она подошла, села рядом и заговорила со мной.

В воздухе повисает тишина, Сонечка делает несколько глубоких вздохов, потом продолжает.

Сонечка. Да, чтобы вновь вспомнить и рассказать, надо настроиться. Когда ещё всё так совпадёт и время, и место, и настроение, и состояние, а высказаться и рассказать надо, хотя бы вот этому окну, через которое я пока ещё вижу свет и солнце, а что там будет в другом мире, никому неизвестно, но я точно знаю, что все те люди, у которых я осталась в сердце, нам по мере возможности помогают из другого мира, и посылают, направляют к нам людей, таких как Катерина, которым под силу остановить даже такой кошмарный механизм как самоуничтожение... И вот когда я в очередной раз сидела на берегу и продумывала свои действия, ко мне подсела Катерина, взяла мою руку, осторожно её погладила и тихо, медленно, чтобы я начала прислушиваться к её словам, она начала говорить... Ты ведь знаешь мою историю, я пережила насилие, и пока живу в нашей деревне я обречена на одиночество и не могу здесь построить семью, а как там сложится дальше, время покажет, но сейчас не обо мне. Я тоже хотела умереть, из петли меня вытащила моя бабушка, которая тоже пережила свою тяжёлую историю, и которая сказала мне следующие слова. Мы все рождаемся с дивной и светлой душой. Творец целует нас перед самым рождением, и мы появляемся. Да мы появляемся иногда с изъянами, но опять же эти изъяны только люди считают изъянами, а Творец так не считает. А как Он считает и для чего тебе Он дал горб ты либо поймёшь сама, либо Он расскажет тебе, когда ты в свой срок и время предстанешь перед Ним... Катерина помолчала и продолжила. И вот мы появляемся на свет и наше тело и душа начинают свою жизнь. Наше тело получает ссадины, шишки, переломы. Лёгкие ссадины зарастают, от них не остаётся и следа. Глубокие ссадины зарастают, но оставляют следы на теле, и ты помнишь, вот здесь я случайно схватилась за горячее и поэтому кожа сморщилась... Переломы срастаются, но и о них тоже помнишь, к примеру я помню, как упала с лошади и сломала руку. С душой всё тоже самое происходит. Лёгкие ссадины на душе зарастают, и ты забываешь о них, о средних вспоминаешь редко, а вот о глубоких ссадинах и особенно о переломах души забыть невозможно, и тебе придётся провести самостоятельную работу, чтобы изменить своё отношение к тому что произошло. Иначе ты либо сойдёшь с ума, а это самое страшное, потому что тогда обижать тебя будут постоянно, а сама ты превратишься в нищенку, странницу, бесприютницу. Либо ты совершишь самоуничтожение. Других вариантов нет. Если же ты выберешь путь изменить своё отношение к тому что произошло, то тебе придётся приготовиться к тому, что это будет очень длинный путь, на котором никто не сможет тебе помочь. А сейчас скажу важное – тебе придётся договориться сама с собой, и у каждого это будут свои слова к самому себе. Ты только должна, даже обязана понять, что событие уже произошло. Всё, точка, у тебя нет возможности изменить прошлое, всё что ты можешь, так это договориться сама с собой... Понимаешь, наш жизненный путь ну просто не может быть чистым, гладким и светлым. У каждого свои бочки с дёгтем. У каждого есть положительные и отрицательные моменты в жизни, учись самостоятельно уравновешивать добро и зло, которые получаешь в свой адрес. Ты мне сейчас скажешь, что ты в силу своего недуга просто не можешь никому причинить боль, и в этом чувствуешь несправедливость. Возможно сейчас так оно и есть, а вдруг с возрастом ты из-за своего недуга станешь злой, нетерпимой и тогда твоей сестре Марии будет очень сложно жить с тобой... Я знаю, тебе очень нравится вышивать и вязать, вот и попробуй, когда тебе становится невыносимо, направить, перенести всю свою горечь в труд, который не по принуждению, а который для души. На наволочках, на которых ты вышила самые настоящие картины, у нас ведь никто не спит, ими украшают подушки, раскладывают их на постелях. У нас в деревне никто не может, не умеет так красиво вышивать. Рубцы от хлыста на твоём теле со временем заживут, но время не лечит, единственное с каждым годом будет увеличиваться расстояние между тобой и тем что произошло, и именно это притупляет боль, и если не будешь принудительно постоянно вспоминать об этом, то боль будет становиться легче. Мы часто сами не отпускаем событие, которое уже произошло. Мы всякий раз прокручиваем его в голове, пытаемся что-то изменить, а изменить то ведь невозможно, поэтому самым первым что я сказала тебе – что ты должна, даже обязана понять, что событие уже произошло. Всё, точка, у тебя нет возможности изменить прошлое, всё что ты можешь, так это договориться сама с собой, жить дальше и больше на эту тему не говорить, не мусолить её в голове – было и ушло в прошлое, пополнило копилку отрицательных моментов жизни... Всё это время Катерина держала мою руку, периодически гладила её, а потом отпустила её... Какая она, Катерина, была невероятная. При первой же возможности, когда наши солдаты освободили деревню, Катерина первым же делом повезла Александра в Москву к Марии.

И снова в воздухе повисает тишина, и снова Сонечка делает несколько глубоких вздохов, потом продолжает.

Сонечка. Сцену встречи Марии с сыном забыть тоже невозможно. Она две ночи не могла спать, всё сидела у кровати Александра, на третью ночь мы с Катериной насильно уложили её. Катерина осталась жить с нами в Кадашах. Она очень серьёзно подорвала своё здоровье, когда жили в лесу в землянке и от ежеминутной борьбы за выживание, и от того, что для многих она стала той самой опорой, которая принимает на себя все удары, которая заботится обо всех вокруг, поддерживает их словом, где-то подгоняет, где-то прикрикивает, чтобы переключить внимание. А когда сама оказалась в тепле и заботе, организм тут же свободно выдохнул, что всё, теперь можно сдаться, задача выполнена, теперь можно и на покой. Она ушла тихо, во сне, через три месяца после Победы... Я не могу отделаться от ощущения, что история повторяется – ноябрь 1917-го и сейчас ноябрь 1991-го, а что потом, всё пойдёт уже по известному всему миру сценарию – появится новое название у страны, новые законы, новые десять процентов, которые начнут новый отсчёт. Какой-то театр абсурда, какая-то самая дурная пьеса. Опять выживать, опять адаптироваться, опять подстраиваться под новую реальность. Неужели опять свои – чужие, друзья – враги, опять разделение, опять всё по живому. И опять так надо, так будет лучше, вот только кому лучше то...

Сонечка прерывает размышления, потому что слышит, как в замке проворачивается ключ.

Сонечка. Ой, Мария, как хорошо, что ты вернулась.

Мария. Сонечка, да, меня часа полтора наверное не было, ну может побольше (она стоит в прихожей, снимает пальто, сапоги и рассказывает). Ты даже не представляешь, что сейчас со мной случилось. Только я всё разложила, носочки практически сразу купили, кулёчки с семечками тоже расходятся. Тут подходит ко мне милиционер и говорит, проваливай бабка отсюда, а то сейчас ногами всё растопчу, а тебя в обезьянник посажу и штраф вкачу за нарушение правил торговли. Ты себе представить не можешь, как мне хотелось отвесить ему звонкую затрещину и за обращение бабка, и за проваливай. Меня как помоями облили с ног до головы, такое безнадёжное чувство беспомощности меня накрыло, что некому за меня заступиться, я прямо в детство наше с тобой перенеслась, когда любой мог оскорбить.

Сонечка. Ты не представляешь, но после твоего ухода я продолжила воспоминания нашего с тобой детства. Я сравниваю те времена, со временами которые наступили, и правду говорят, времена не меняются, они лишь дают небольшую передышку, чтобы люди с ума не сошли от безысходности и беспросветности, иначе планета опустеет.

Мария. Боже мой, Сонечка моя любимая, счастье ты моё. Мне же стало так противно от слов этого не человека, а убожества, и я говорю ему, давай, забирай, а я у тебя в машине помру, и от души порадуюсь, когда за свои действия ты получишь по полной программе. Он аж весь позеленел, мне даже показалось, что если бы у него в руках был хлыст, он с таким бы удовольствием проехался бы им по моей спине, но всё что он мог сделать, так это сказать, всё бабка, проваливай, всё равно тебе не дадут здесь торговать, не я, так другие. Я собираю сумку и спрашиваю, а кто другие то, а он – братки местные, с которыми нынче бабка надо делиться. Я то только попугаю, а они взаправду ногами все твои семечки растопчут, такие времена.

Сонечка. Мария, дорогая, может, ну их эти семечки, не дай бог что с тобой случится.

Мария. Сонечка, ой, ты за это не переживай. Ты знаешь, после работы в таксопарке, уж с братками думаю договорюсь, у братков тоже есть и матери, и бабушки, а вот с властями договориться невозможно.

Сонечка. Отчаянная ты, и до сих пор красавица, вот что значит порода, не то, что я.

Мария. Перестань, у меня холодная красота, я бы даже сказала жёсткая, сколько всякого дерьма было, а ты вот несмотря ни на что осталась тёплой и душевной. Сонечка, а что там с овощами, порезала?

Сонечка. Да, всё порезала, если выдашь мне скатерть, то и тут тебе немного помогу.



Дальше действия разворачиваются между кухней, прихожей и небольшой комнатой с балконом, которая у героинь служит гостиной.
На стене в прихожей с левой стороны, когда заходишь в комнату из кухни, над невысокой обувницей висит большущее зеркало почти до потолка.
На обувнице стоят духи «Красная Москва», корзиночка с расчёсками, коробочка со шпильками, которыми пользуется Мария, когда делает свою знаменитую ракушку – закручивает свои всё ещё красивые длинные волосы и закрепляет их шпильками.
Сонечка неспешно помогает накрывать на стол, периодически она присаживается в кресло, которое стоит рядом с балконом, и иногда посматривает в окно.
Мария активно раскладывает тарелочки, ножи, вилочки, бокалы. Она практически не присаживается, всё время на ногах, сервирует стол, открывает комод, выбирает тканевые салфеточки. Видно, что она волнуется, она ждёт детей – своего сына Александра, его жену Варвару, нет, всё-таки Варю, и их дочь, свою внучку, Аришу, которую по-тихому балует, подкидывает денег, покупает платочки, которые сама очень любит, и носить которые научила и Аришу, которая ко всему прочему очень похожа на Александра, а это значит, что Ариша похожа на своего прадедушку. Значит порода сохранилась, но продолжится ли.



Мария. Сонечка, уже скоро три часа дня, мы сейчас с тобой накроем стол, всё расставим и поставим. Я перемешаю салатик, на протвине разложу свининку и картошечку, потом мы с тобой переоденемся и сядем чайку попьём в ожидании детей, которые надеюсь приедут без опоздания к шести вечера. А, Сонечка, как, согласна?

Сонечка. Да, хорошо, ты у меня как всегда безупречна. Мне вообще с тобой всегда спокойно, ты для меня, как большая каменная стена, а я вот для тебя.

Мария. Сонечка, ты для меня свет в окошке. Ты знаешь, когда сегодня этот мент наехал на меня, боже, что у меня за словечки появились в лексиконе, ну так вот, я ужасно захотела всё бросить и съездить посмотреть на наш дом, где мы жили во 2-м Кадашёвском переулке, посмотреть на наши окна, походить там, погулять, почувствовать вновь себя счастливой, защищённой... Очень захотелось зайти в Храм. Я ведь тут недавно пересматривала наши фотографии, как же мы нищенски жили, как же мы бедствовали после войны. Боже мой, в какие обноски приходилось одевать Сашеньку, видно на фотографиях, как он стеснялся, а мы с Сенечкой ничего не могли сделать. Более-менее спасало, когда удавалось купить отрез и пошить ему курточку, брючки... Кадашёвские переулки чудесные, но жить нищим среди партийной элиты, это кошмарное испытание, и ведь некуда уехать... Часть мальчишек одноклассников на фотографии стоят в пальтишках, а часть мальчишек, как и мой Сашенька, стоят в курточках. И что изменилось, как было классовое неравенство до революции, так и после революции ничего не изменилось.

В воздухе повисает тишина, которую сама Мария и прерывает.

Мария. Как было, что десять процентов управляет девяносто процентами, так и осталось, что тогда после революции в семнадцатом, что сейчас в девяносто первом, всё одно и тоже – поменяются эти десять процентов, а девяносто процентов так и останутся ни с чем, также продолжат давиться в очередях, считать копейки от зарплаты до зарплаты и бесконечно надеяться и верить, что вот-вот именно сейчас что-то изменится.

Сонечка. То, что революция – это чудовищное зло, мы с тобой на своей шкуре испытали. Революция несёт зло, террор, смерть, уничтожение и унижения людей, которые оказываются на пути. Наш брат Володя вступил в Красную Армию, защищал революцию, получил награды, и что, эта революция перемолола его как щепку, и всё что осталось от нашего Володи – это фотография. Нет ни наград, ни документов, ничего. Так и хочется задать вопрос в пустоту, а был ли у нас брат, где его могила, а вообще возможно ли хоть что-то узнать о его судьбе, реабилитировать, но у нас только фотография с надписью – на память Марии от родного брата Володи, фотографировался в зимней форме.

В воздухе повисает тишина, потом Сонечка продолжает.

Сонечка. Но что самое ужасное, мы, которые из девяносто процентов, не можем жить без этих десяти процентов, которые худо-бедно, но через законы заставляют девяносто процентов жить по правилам, иначе мы друг друга бы просто поубивали. Вот ты сегодня сцепилась с ментом. Да уж противное, липучее словечко, ещё недавно мы сказали бы милиционер, помнишь нашего участкового, очень приятный был человек, а сейчас вообще остались ли они, участковые.

Мария. Не знаю.

Сонечка. Ох, раньше мы каждый вечер выходили во двор посидеть на скамейке, пообщаться. Помнишь, все прихорашивались, ну как же – выход в люди. Делились впечатлениями от статей в Огоньке, обсуждали что-то, а сейчас все сидят по домам, как мгновенно исчезла традиция, которая казалась будет вечно. Как провожали всем подъездом в последний путь.

Мария всё это время ходит между кухней, прихожей и комнатой, и на этих словах сестры она замирает, потом подходит к ней и обнимает её.

Мария. Сонечка, мы завтра с тобой и погуляем на балконе и чаепитие устроим. Я оставлю нам с тобой по кусочку от тортика, так что и завтра у нас с тобой будет праздник. Как я тебя люблю.

Сонечка в ответ приобнимает сестру.

Сонечка. Когда сидишь на скамейке, вяжешь и слушаешь столько разных историй из жизни жителей нашего московского двора, от которых иногда становится не по себе, я потом, когда мы ложились спать, всегда думала о нас с тобой, как мы смогли с тобой прожить практически всю жизнь вместе, так лишь изредка препираясь друг с другом.

Мария. Ну, я с самого момента своего рождения всё время находилась рядом с тобой, я вообще не представляю своей жизни без тебя. Ты заботилась обо мне с самого рождения. Ты просто мой Ангел Хранитель.

Сонечка. Я знаю, у меня сложный характер, в силу разных обстоятельств, включая и мою инвалидность, и то что большую часть своей жизни мне приходилось защищаться, приходилось защищать свой разум, чтобы не сойти с ума, когда сил не оставалось совсем. Когда отчаяние становилось таким громадным и невыносимым, что уход я посчитала бы за праздник и самое большое счастье в своей жизни.

Мария резким движением ставит на стол корзинку с нарезанным хлебом покрытую тканевой салфеткой и быстро подходит к Сонечке, обнимает её.
Сонечка в ответ улыбается и продолжает разговор.

Сонечка. Знаешь, мы так и не приблизились к Заповеди – «возлюби ближнего своего, как самого себя». Поэтому весь мир, не только Россия, нуждается в этих десяти процентах, которые управляют. А они тоже не возлюбили ближнего, поэтому чего требовать. А ты хотела бы дожить до двух тысячного года?

Мария. Не знаю, наверное. А почему ты спросила?

Сонечка. Я хотела бы дожить и посмотреть, а вдруг перед лицом конца света все вдруг возлюбят ближнего, как себя (Сонечка улыбается).

Мария. Ты улыбаешься. Ты ведь не веришь в то, что сейчас сказала.

Сонечка. Конечно не верю, это всего лишь во мне говорит надежда, мечта – вдруг перед лицом опасности, когда скажут, с планетой с приходом двухтысячного года ничего не случится, но при одном условии – все жители Земли должны самое простое – полюбить ближнего.

Мария. А что будет с теми, кто не пожелает полюбить?

Сонечка (говорит со смехом). Пусть они потеряют притяжение Земли и отправляются в Космос.

Мария. И добро победит. Ой, какая утопия (и начинает улыбаться).

Сонечка. Всегда найдутся те, кто начнёт пробовать, словно дети, границы дозволенного. Любопытство – гигантский двигатель зла: а давай попробуем; а давай... Как же приятно оказаться в том возрасте, когда можно говорить всё, что хочешь. Вот как ты сегодня сказала менту – давай, забирай, а я у тебя в машине помру, но и ты получишь за превышение.

Мария. Неужели в нашем преклонном возрасте есть плюсы.

Сонечка. Пару недель назад, когда ты ушла торговать к метро, мне очень захотелось пересмотреть фотографии. Знаешь, какую дольше всего рассматривала?

Мария. И какую?

Сонечка. Самую, самую, самую страшную фотографию, в смысле истории.

Мария. Кажется, я догадалась, это фотография Сенечки, где за его спиной на стене висит портрет вождя народа?

Сонечка. Да, точно. Эту фотографию сделали в 1951. Твой муж Сеня сидит за столом у окна, а за его спиной портрет вождя.

Мария. По поводу этого портрета на стене у нас с Сенечкой это похоже было единственным разногласием в жизни.

Сонечка. Я помню это ваше беззвучное шептание. С одной стороны смотреть на это было смешно – споры из-за вождя, а с другой стороны – страх, а вдруг и беззвучное шептание соседи могут услышать.

Мария. Это был единственный момент, когда я Сенечку называла ослом, а он в ответ только улыбался своей потрясающей детской улыбкой. Он всё время твердил, что я ничего не понимаю, что удержать от потрясений такую огромную страну можно было только в страхе, в котором все перегнули палку... Беда в том, что десять процентов, которые управляют девяносто процентами никогда не удосуживались разговаривать честно и открыто, и всё объяснять. Единственный раз, когда вождь обратился к народу, это было в его речи третьего июля сорок первого года, когда он сказал «Братья и сёстры».

Сонечка. Там ещё были слова, которые врезались в мою память – «К вам обращаюсь я, друзья мои».

Мария. Да, друзья мои. Вот я никогда и до сих пор не могу понять, почему должно было случиться такое кошмарное событие, чтобы самый главный из этих десяти процентов вспомнил, что мы не враги, а друзья. И ведь сейчас всё точно также происходит тихой сапой, а если что, то эти десять процентов снова вспомнят, что мы оказывается все друзья. Поэтому у меня с Сенечкой всегда и был спор, потому что я говорила, что я не щепка и не расходный материал, я есть.

Снова в воздухе повисает тишина, которую прерывает Мария, которая продолжает расставлять столовые приборы.

Мария. Я большую часть своей жизни провела в страхе. Сначала из-за происхождения нашего отца, потом из-за того, что произошло с нашим братом Володенькой, потом из-за нас с тобой, что кто-нибудь из соседей донесёт на нас и за нами придут. За себя я не очень переживала, больше за тебя. А самое ужасное, что мы не сделали ничего плохого, ничего дурного. Жестокость, несправедливость, и полное беззаконие при наличии огромного количества законов.
 
Сонечка. Вот и меня невероятно пугают события, которые стремительно развиваются сейчас, я как будто вновь с головой окунаюсь в революционный период нашей с тобой жизни. Впрочем, сегодня я об этом только и говорю... Я чувствую, что всё, что сейчас происходит ничего хорошего не несёт и не принесёт, потому что история развивается по спирали, и сейчас виток повтора, чудовищного повтора, который мы не проскочили, и который мы не выучили. За этим витком идёт период устаканивания, а потом пришла война.

Мария. Нет, нет, Сонечка, нет, только не война. Мне даже страшно произносить это слово. Это самое огромное чувство вины, которое мне придётся нести вечность, что я не смогла защитить своего сына, и подвергла его жизнь такому чудовищному испытанию. Я ведь умереть хотела.

Сонечка (тихо). Я знаю.

Мария. Меня Храм остановил. Храм Воскресения Христова в Кадашах.

Сонечка. Когда ты узнала, что в нашу деревню под Орлом вошли немцы, а там в это время находился Саша, на твой крик сбежались все женщины, которые были тогда дома. Я не знала, что делать. Не растерялась только Алевтина Петровна, ей на тот момент было уже за восемьдесят. Она единственная не растерялась и чтобы ты успокоилась, она влепила тебе такую затрещину, и жёстко, громко просто приказала тебе – молись. И потом тише добавила, он сам когда-то учился в духовной семинарии, и это было о вожде.

Мария (после минутной паузы). Сонечка, ну всё, стол готов, давай с тобой переоденемся, а потом чаю попьём. Сегодня какой-то совершенно сумасшедший день.



Действие переносится на кухню.
Две сестры уже переоделись в праздничное, и теперь время в ожидании гостей собираются провести за чаем.
Мария ставит чайник на плиту, достаёт чашечки. Сонечка садится на стул рядом с окном, и с тоской смотрит на улицу.



Мария. Я обещаю тебе, мы завтра посидим на балконе и погуляем.

Сонечка. Ну как же несправедливо не подумать о пожилых людях и не подумать поставить лифт даже в пятиэтажном доме.

Мария. Сонечка, им некогда думать о такой ерунде, в их домах есть и лифты, и помощники и много чего.

Сонечка. Знаешь, обиды и несправедливость разрушают. Я очень долго боролась с собой, чтобы избавить себя от этих чувств, но иногда не получается. Всё-таки ужасно жаль, что у нас только одна внучка Ариша. Быть одной, это тяжело не только физически, но и морально, эмоционально. Тем более она такая непростая девочка... Мария, ты есть у меня, и это счастье. Ты и есть моё внутреннее счастье, а стало быть я счастливый человек. Мне с тобой очень и очень спокойно, надёжно. Ты купаешь меня сейчас в душе, помогаешь вытираться, а я ведь это делала для тебя очень небольшой отрезок времени, когда ты была маленькой, а потом всю заботу обо мне ты взяла на себя, а я говорю, что у меня нет внутреннего счастья. Конечно есть и это внутреннее счастье ты.

В воздухе повисает тишина, которую прерывает сама же Сонечка.

Сонечка. Ты заботилась не только обо мне, сыне конечно, но и о Сенечке, который после концлагеря совсем остался без здоровья.

Мария. Да, эта проклятая война забрала не только его здоровье, но и его самого рано забрала. В этом мы очень похожи с тёщей моего сына с Антониной. Я рассказывала тебе, когда однажды будучи у них в гостях, с её мужем Иваном случился приступ. Это было страшно, никто не мог ему помочь, только в мгновение ока со стола исчезли все колющие и режущие предметы... Он в семнадцать лет записался добровольцем, попал в пехоту, там и остался до самого взятия Берлина. Он никогда ничего не рассказывал. Только на Девятое мая всегда вспоминал своего товарища, который был старше его на тридцать лет, и который в самом начале, когда Иван только попал в их отряд, говорил ему: сыночек, сейчас будет бой, ты держись моей спины, не лезь на рожон, тебе сначала надо научиться.

Снова в воздухе повисает тишина, которую прерывает сама Мария.

Мария. Иван получил сильную контузию, и когда уже в мирной жизни у него случался приступ, он снова и снова оказывался на поле боя, где всё горит и взрывается. Постепенно он успокаивался, и ничего не помнил. Он вообще был очень улыбчивый, ужасно добрый, очень любил Аришку, постоянно приоткрывал дверь, когда она спала, вдруг одеяло упало, надо поправить. А как любил с ней гулять, особенно в платьицах, которых сшила я. А сколько они с Сенечкой говорили на кухне, и всегда замолкали, когда кто-то заходил на кухню.

Сонечка. Я очень хотела бы тихонько посидеть рядом с ними и послушать, потому что ты же знаешь, я очень люблю читать, много читала и литературных произведений и воспоминаний о войне, но Сеня и Иван только улыбались и говорили, что всё в порядке и они сейчас придут.

Мария. Сенечка, молоденький интеллигент, худенький, тихий, очень скромный, с проблемным здоровьем, он записался в добровольцы и ушёл на фронт. Они попали в окружение, дальше плен, потом концлагерь, куда он попал вместе с другими из-за еврейского происхождения, где я просто не понимаю, как он выжил, и где окончательно подорвал своё здоровье. А Иван вообще семнадцатилетним мальчишкой ушёл, и тоже на войне оставил своё здоровье.

Сонечка. Сколько наших близких подорвали своё здоровье в этой войне – Сенечка, Александр, Катерина, Иван. А мы с тобой и Антонина тоже трудились здесь в тылу.

Сонечка встаёт из-за стола и случайно задевает пустую чашку без чая, и она так звонко падает на пол, что обе сестры вздрагивают, как будто это не чашка разбилась, а весь сервиз с грохотом упал на пол.

Мария. Сонечка, успокойся, это к счастью. Всё в порядке я сейчас уберу.

Мария достаёт из-под мойки на кухне совок и веник, быстро сметает и вот осколки летят в мусорное ведро, а в воздухе повисает звенящая тишина, которую прерывает звонок в дверь.

Мария. Сонечка, ну вот и счастье, наши дети приехали...



На часах около одиннадцати ночи, действие происходит в спальне.
Сёстры проводили своих близких, убрались и теперь перед сном по сложившейся традиции они что-нибудь обсуждают.

Мария. Я так рада, что хотя бы с работой у Александра и Вари всё более-менее нормально.

Сонечка. Ты им веришь? Мне просто не слышно было ваш разговор.

Мария. Да, они работают на производстве, без него не обойтись ни в машиностроении, ни в авиации, ни в автомобильной промышленности.

Сонечка. А что, всё это до сих пор работает? В газетах я читаю, вся наша экономика стремительно разрушается.

Мария. Ну они рассказали, что у них появилась какая-то форма обмена их продукции на продукцию других предприятий.

Сонечка. Бартер.

Мария. Да, точно, он самый. Потом Александр сказал, что к комбинату присматривается их иностранный конкурент. А я в своё время, когда он поступил в Институт стали и сплавов, была очень недовольна, мне было непонятно это его желание учиться именно в этом институте... Да, сделать правильный выбор профессии, это так важно. А у меня не получилось, и я болталась, как сама знаешь что. Правда под конец жизни мне удалось найти своё призвание – стала шить плащи и куртки, так из-за нынешней ситуации ткани из магазинов исчезли. Хорошо что хотя бы у тебя есть небольшой запас ниток, чтобы вязать. А мне вот пришлось переключиться на семечки.

Сонечка. Я вот поэтому переживаю за Аришу, потому что она сейчас очень похожа на тебя в смысле того, что совершенно не знает, кем быть, какую профессию выбрать.

Мария. Ну она учится на экономическом.

Сонечка. Но ей это неинтересно. Всё повторяется. То что происходит в нашей стране сейчас, в девяносто первом, я уже видела, и не хочу смотреть это кино, потому что знаю сценарий, знаю каждую сцену, а вынуждена смотреть.

В воздухе повисает тишина, которую прерывает Мария.

Мария. Я сегодня поймала себя на мысли, что когда был жив Сенечка, меня поздравляли все его друзья и знакомые, присылали поздравительные открытки, телеграммы, а сейчас тишина. С его уходом и все его друзья постепенно растворились.

Сонечка. Это из-за меня у тебя нет подруг.

Мария. Да нет, просто сколько себя помню, я всё время как белка в колесе, а дружба требует времени, а его у меня нет, когда всё время исчезает, улетучивается в заботах.

Сонечка. Вот я об этом и говорю, что из-за заботы обо мне у тебя нет подруг.

Мария. Да ну тебя, я тебе об одном, а ты мне о другом. В конце концов у нас могли бы быть одни и те же подруги.

Сонечка. Не могли. Я совершенно неразговорчивая. Вот поговорить сама с собой, это легко, а с кем-то не получается, мне кажется, что окружающие считают меня глупой и бестолковой, тем более в восемьдесят пять. Как же это ужасно звучит, и как же это много восемьдесят пять.

Мария. Зря я конечно была строга к Варе, она так чудесно заботится о Сашеньке, он так аккуратно и со вкусом одет, настроение хорошее, улыбчивое... (она протягивает руку к полочке, которая висит на стене в изголовье кровати, и снимает с неё будильник) Сонечка, давай завтра встанем на часик попозже, что-то я и вправду очень устала и эмоционально, и физически, набегалась.

Сонечка. Конечно, дорогая, я завсегда за слом режима.

Мария. Но ты помнишь, у нас завтра прогулка и чаепитие на балконе. Пару кусочков тортика я нам с тобой оставила.

Сонечка. Да, я помню. Мне даже хочется надеть что-нибудь яркое и красивое, шапочку или платочек.

Мария. Хочешь, я дам тебе мой яркий красный берет?

Сонечка. Точно. Очень хочу... Знаешь, я хочу попросить тебя, чтобы ты в ближайшее время съездила в Храм Воскресения Христова в наших Кадашах, и поставила свечи за упокой наших родителей.

Мария. Сонечка, конечно. Давай не загадывая я послезавтра съезжу.

Сонечка. Хорошо.

Мария. Сколько прошло лет после Победы, сорок шесть?

Сонечка. Ну если сейчас девяносто первый, минус сорок пять, да сорок шесть, а ты это к чему?

Мария. Сорок шесть лет, вернее всего сорок шесть лет мы прожили относительно спокойно. Впрочем, нет, всё-таки спокойно. Сначала было очень сложно, потому что было восстановление страны, потом шестидесятые, потом даже Олимпиада была, и что сейчас, снова, обратно в хаос и мрак? Ну как же так.

Сонечка. Знаешь, наверное всё что сейчас происходит это очень закономерно, потому что хотели построить одно, а построили совершенно другое. Десять процентов от всего населения решили в очередной раз изменить форму правления. Они в очередной раз пытаются создать что-то новое, всё как в семнадцатом. Но беда в том – так это что сейчас что тогда они сами ничего не сделают для того чтобы начать изменять себя, начать изменять свою человеческую природу, они просто получили власть. Десять процентов, которые сейчас борются за власть, они не станут ни лучше ни хуже, они просто поменяют правила игры вокруг. Они в очередной раз всё сломают, а потом заново начнут строить, как им кажется правильно строить, но стоят то те же самые люди, с теми же мозгами и с теми же понятиями, которые они унаследовали от своих предшественников, а предшественники унаследовали раньше, и так спускаясь по цепочке вниз очень хорошо, наглядно видно, что меняются формы правления, законы, но человеческая природа не меняется. Так что всё что последует за августом нынешнего девяносто первого года пойдёт по уже известному сценарию.

Мария. И изменить ничего нельзя.

Сонечка. Ничего... Мария, нам наверное с тобой всё же надо ну если не рассказать историю нашего рода, то может хотя бы мы её запишем в тетради, а то после нашего ухода всю эту информацию мы унесём с собой.

Мария. А может это и хорошо, если мы всё унесём с собой. Зачем мы вообще всё это помним, и тащим за собой этот тяжёлый груз, всё равно же ведь изменить ничего невозможно. Это всего лишь история нашего рода, да даже наша с тобой история в контексте родного места. К тому же у нас с тобой не так много информации, мы же не знаем, как сложились судьбы у наших родственников по папиной линии, по маминой линии, по линии второго брака нашего папы, и уж тем более мы не знаем ничего про родных Сени, у которого было ещё два брата. Нас всех так раскидало, разделило, и чтобы всё это размотать, даже не знаю. Когда нашего брата объявили врагом народа, от нас вообще все отвернулись, хорошо что деревня наша далеко от Москвы, а то куда нам было бы бежать.

Сонечка. Ну нет, вот как раз из-за того что в нашей стране историю замалчивали, недоговаривали, искажали, получается мы не выучили её уроки, поэтому сейчас и происходит повтор. История будто говорит всем нам, ну раз вы не выучили уроки и последствия после революции, вот вам повторение, может тогда вы поумнеете.

Мария. Ох, Сонечка, от нас как раз ничего не зависит, потому что мы из тех, кто просто хочет жить, трудиться, растить детей, встречать с радостью каждый новый день и не бояться и не думать, а что может сегодня ужасного случиться, потому что ничего ужасного просто не может случиться, когда ты просто, просто живёшь на этом свете. Когда ты просто живёшь в соблюдении Божьих Заповедей.

Сонечка. А как же дерево рода?

Мария. Дерево рода могут себе позволить десять процентов и приближённая к ним интеллигенция. У нас с тобой таких привилегий нет. Вспомни сюжет фильма «Любовь с привилегиями».

В воздухе в заключительный раз повисает тишина, которую прерывает Мария.

Мария. Знаешь, Сонечка, я очень люблю икону Вера, Надежда, Любовь и мать их София. Вот когда Вера, Надежда, Любовь находятся вместе, для меня это огромное, большое, неравнодушное сердце, но насколько его хватит. Если убрать Любовь, оставить только Веру и Надежду, то это получатся мечтатели. Если взять сочетание Вера плюс Любовь, то они способные вернуть Надежду. У меня же с годами осталась лишь Вера, я потеряла и Надежду, и Любовь, стала реалистом, а в моих глазах и сердце поселилась бездонная печаль.

Сонечка. Я понимаю, о чём ты. А у меня была и остаётся только Вера. Моя инвалидность ещё при рождении лишила меня Надежды, и она же инвалидность лишила меня Любви, которой я никогда не знала и уже не узнаю, мне остаётся лишь Любовь моих близких. Тебе Мария в этом смысле повезло, у тебя была большая Любовь.

Мария. То есть у нас с тобой осталась только Вера.

Сонечка. Да...

Мария. Сонечка, дорогая, я очень счастливая, потому что у меня есть ты... Спокойной тебе ночи.

Сонечка. И тебе моя родная, спокойной ночи...


Занавес медленно опускается

Конец

-----------------------------------------------

март 2026.
Один день из жизни двух сестёр.
Ира Фомкина.