Путь

               

       На похороны Андрей почти не опоздал. Поехал сразу на кладбище, не заходя в отцовский дом. Стоял недалеко от могилы, изредка отвечая на кивки знакомых. Бросив положенную горсть земли, поймал несколько укоризненных взглядов и отошёл за спины, подальше. Живой любимую бабушку он не застал, хотя знал, что болеет, звонил, обещал приехать. Сейчас порывался уйти совсем, но что-то скребло внутри и не пускало.

    -- Старею, - проворчал под нос негромко. - Раскисаю.

                *   *   *

    Не любят его в деревне, осуждают и сторонятся. Чужой он: как был чужим, так и остался. Приезжал Андрей к бабушке в детстве на каникулы, после - просто погостить: грибы и рыбалка - везде и всё время один. С местными общался редко и нехотя. Самогон не пил, в драки не лез, но ходил по деревне смело, встреч не избегал, от косых взглядов не прятался. На лице - улыбка, рука в пожатии открытая и крепкая. Вполне себе внешне уверен и спокоен. Нормальный парень.

     Только бабушка знала о его комплексах и детских страхах. О слезах и обидах. О том, что за улыбкой и словоохотливостью скрывается неуверенность и неумение постоять за себя. А ещё знала, что живёт в Андрее червоточинка зависти, жадности и хитрости. Видела, как слетает с него маска радушия и весёлости, а под ней живёт умный, коварный и расчётливый, гнилой и подленький человечек.

     Глупостей Андрей никогда не совершал, в детские авантюры с мальчишками не пускался, отнекивался да отшучивался. Опасался непредвиденных последствий. В лесу видел только грибы да ягоды, голову к небу не поднимал, не замирал от красоты осени и белизны берёз. Не собирал он тонких нитей мирозданья в ажурную красоту души. Не поцеловал его Господь. Огорчало это бабушку. Но он же внук. Любила и всё прощала.

                *   *   *

    На поминках Андрей присел в дальнем углу стола, сам в разговоры не вступал, с ним никто не общался. Изгой. К алкоголю не притрагивался, хотелось скорее за руль и ехать домой, подальше от этой тягости.

    -- Пригуби, помяни старуху, - за спиной, громче нужного, чтоб услышали все, проскрипел твёрдый старческий голос. Гомон кругом умолк. - Ждала она тебя, "внучек", - со злобой и ехидством добавил дед Сергей, сосед его умершей бабушки.

    -- Я за рулём, - Андрей обернулся и встретился глазами со стариком.

    -- Ничего. Уедешь завтра. Поговорить нужно, - дед Сергей рубил слова, смотрел недобро.

    -- О чём?

    -- Бабка твоя просила, сам бы я не стал. Передать кое-что нужно.

    -- Передай, дядь Серёж, пить зачем? - сдержав раздражение, проговорил спокойно и миролюбиво.

    -- Выпей, Андрюх, прошу. Уважь, помяни, - старик тоже помягчел.

    -- Ладно, Бог с тобой, - пришлось опрокинуть рюмку водки. - Царствие небесное, бабуль.

                *   *   *

     Икона стояла на столе, крупная, без оклада, почерневшая древесина вся в трещинах. Богоматерь держала на руках младенца Иисуса. Из старых потемневших красок за Андреем, ходившим по комнате, следили два серьёзных и внимательных лица.

    -- Что вы так смотрите? Почему бабушка хотела, чтобы старик передал? Вы мне и так бы достались вместе с домом. Зачем специально передавать? - Андрей присел за стол и в упор глянул в святые лики. У ребёнка - взрослое лицо и суровый взгляд. Захотелось перекреститься и отвести глаза. Не любил он всего этого. Не понимал и внутри всегда усмехался. Но сейчас, под этими взорами, что-то кольнуло. Мелькнула мысль: вот так люди верующими и становятся. Тут доказательств никаких не надо: вот он с чёрной доски смотрит, и всё внутри на кулак наматывает.

    -- Господи, прости мою душу грешную, - выговорил тихо, с опаской. Пусть веры в нём никогда не было, но вдруг появился страх: в доме только он и эта икона, словно живая. - Что вы так смотрите на меня? - повторил Андрей и снова перекрестился. Завешенные зеркала, запах восковых свечей и поминок давили на сердце, хотелось хлебнуть водки и забыть весь этот день. Но водки нет, бежать за ней некуда, а с утра - за руль и домой.

    -- Всё равно не уснуть, надо хоть чаю выпить, - он помнил, где что лежит: сахар, пряники вечно деревянные, печенье самое дешёвое. Но выбирать нечего, и идти поздно - магазин уже закрылся. Ходил по дому, скрипел половицами, поглядывал на икону. И вдруг замер. Младенец Иисус перестал на него смотреть. Всё было как прежде, но глаза Бог от него отвёл. Андрею стало не по себе, он присел за стол, забыв про чай, не веря происходящему.

    -- Это как вообще может быть? - взял икону в руки, разглядывая в упор. Богоматерь по-прежнему неотрывно смотрела в глаза, а Иисус - куда-то вдаль. Андрей поворачивал икону, стараясь встретиться взглядом с Господом-ребёнком, но ничего не выходило.

    -- Так не бывает, что происходит? Вы же оба смотрели на меня, - по спине что-то холодное проползло к голове, он поперхнулся вздохом.

    -- Жуть какая-то. Зачем я пил? Ехал бы сейчас домой со спокойным сердцем.

    -- Андрюша, - он застыл, услышав за спиной бабушкин голос. Шевельнуться страшно, во рту сушь, сердце часто бьётся прямо в горле и вот-вот выскочит.

    В сенях скрипнула входная дверь, кто-то молча, негромко ходил. Андрей схватил со стола нож, боясь обернуться, весь напрягся.

    -- Андрюха, не спишь? Смотрю, свет горит, - в комнату вошёл дед Сергей.

                *    *    *

    -- Ты, пацан, со мной не спорь! - старик, открывая бутылку водки, вывернул из карманов хлеб, колбасу и помидоры, взял и бесцеремонно положил икону ликами в стол. - Выпьем, поговорим.

    Андрей ещё не пришёл в себя и понял: от водки отказываться не станет, уедет на день позже - ничего страшного. Приходу старика обрадовался: рядом сидел живой человек, знакомый с детства, прямой, простой и дерзкий. Андрей всегда завидовал этой дерзости и жёсткому немигающему взгляду.

    -- Дядь Серёж, ты зачем икону так положил? Нельзя, наверное?

    -- Этой иконе много лет, она всякое видела. Её столом не напугаешь. Ну давай, "внучек", не чокаясь.

    Рюмок в деревне не признают: старик, налив по полстакана, опрокинул водку в себя одним глотком, не закусывая.

    Андрей громко выдохнул, выпил до дна и откусил помидор. Тепло растеклось по суставам, напряг отпустил, внутри полегчало. Пришла усталость и захотелось спать. Старик, порезав хлеб и колбасу, налил ещё по полстакана.

    -- На девятый день ты поминки здесь, в доме, организуй. Слышь, Андрюх? Не спи, - дед толкнул в плечо.

    -- Да ты что, дядь Серёж? Мне домой надо, на работу. Отпустили на три дня. Высплюсь и завтра вечером уеду. У меня начальство не подарок. Могут уволить, - Андрей жевал колбасу и потянулся за стаканом.

    -- Не того ты, пацан, в жизни боишься. Не того. Правду Люба говорила, что суетишься, торопишься, угодить хочешь, - дед Сергей опять выпил легко и неприметно, как воды хлебнул.

    -- Что за Люба? - Андрей, захмелев, не сразу сообразил, что бабушка Любовь Андреевна для старика просто Люба всю жизнь. - Тьфу ты, ёлки, ты про бабушку!

    -- Про неё. Чувствовала она тебя. Всего понимала, насквозь. Любила и жалела, что верчёный ты такой. Запутанный. Сын её, Колька, отец твой, баламут был, бестолковый, но открытый, как окно. Ты не в него. С хитринкой дружишь. Живёшь мелкими перебежками. С кочки на кочку прыгаешь, жизнь словно болото преодолеваешь, провалиться боишься, остановиться некогда. Ни в небо посмотреть, ни в себя заглянуть. Ладно, пацан, не моё это дело, - старик положил руку на икону. - Вот это главное, что бабка тебе завещала. Сказала, чтобы ты с ней не расставался.

    -- Дядь Серёж, я её боюсь, - сказал вдруг честно и прямо. - Христос на меня смотреть перестал. Потом я бабушкин голос услышал. Мистика какая-то. И ты тоже, как привидение, появился.

    -- Не мистика это, дурень. Бабушка твоя здесь ещё. В доме своём она хозяйка, вот знаки тебе и посылает. Ты их не бойся, а понимай правильно и соглашайся. Ладно, давай по последней, да пойду я. Ночь уже. А ты спи и думай, внучек, - старик усмехнулся, разливая по стаканам остатки водки.

     Икону Андрей поднимать не стал, решил: пусть так и лежит до утра. Спокойнее не знать, чем знать плохое. Усталость и полбутылки водки сработали как надо - провалился в хмельной сон, как в колодец, пустой и холодный.
   
                *    *    *

     Оглушающая деревенская тишина, от которой Андрей совсем отвык, разбудила негромким шорохом. В окружающем сплошном мраке бледно-изумрудной зеленью мерцало зеркало старого советского трюмо. Андрей помнил его с самого раннего детства: большое, во весь человеческий рост зеркало и тумбочка, вся уставленная наивными сельскими безделушками.

     Сейчас он понимал, что шорох, разбудивший его среди ночи, - это покрывало, упавшее с трюмо и открывшее вход в зазеркалье. Там, за стеклом, стоит его родная бабушка и ждёт. Нужно во мраке спустить ноги с кровати и, набравшись духа, пойти навстречу близкому человеку. Она зовёт. Андрей это чувствовал.

     Тишина и темнота давили и сковывали. Подняться с постели страшно, слово вслух произнести страшно, даже просто пошевелиться мешал страх.

     Лёжа на боку, он смотрел на еле угадываемый стеклянный блеск, неспешно спустил ноги, боясь совсем не нащупать пола. Скрипнула половица - Андрей вздрогнул. Осторожно ступая босыми ногами по холодным доскам, пошёл к трюмо. Вдруг громко вскрикнул, больно ударившись о край стола. И сразу вспомнил про лежавшую икону. Руки схватили увесистую деревянную святыню и прижали к груди.

     -- Господи, спаси и помилуй. Сохрани и защити. Отче наш, иже еси на небеси… - откуда вспомнилась молитва, Андрей не знал и не думал об этом. Просто понял, что теперь он не один. Он под защитой, ничего плохого не произойдёт.

      Дошёл до двери, включил свет и, стараясь не смотреть в зеркало, повесил упавшее покрывало на трюмо.

                *    *    *

      -- Стоп! Снято! - в комнате заходили люди. С кресла поднялся режиссёр, подошёл к актёру - исполнителю главной роли. Тот стоял с иконой в руках и смотрел на святые лики. Младенец Христос со взрослым взглядом строгих глаз смотрел неотрывно в самую суть человека, игравшего чужой душевный надлом. Он не осуждал, он всё видел и всё понимал. От него глаз не спрячешь.

     -- Очень хорошо, Денис, - режиссёр заглянул за плечо, на икону, и продолжил что-то говорить про мизансцену, про убедительность и достоверность.

     -- Дима, откуда она у нас? - актёр перебил руководителя проекта, не отрывая взгляда от образов.

     -- Не знаю, а что? Со склада реквизита, наверное. Спроси у Марины. Да какая разница вообще? - режиссёр повысил голос. - Я с тобой о деле…

    -- Дима, можно я её заберу с собой? - Денис посмотрел в глаза странным, непривычным взглядом - без суеты и подобострастия, сосредоточенно и спокойно.

    -- Забирай, коли надо. Дэн, ты чего? - режиссёр опять глянул на икону.

    -- Дим, я больше не хочу играть эту РОЛЬ.