Тропинка

Тропинка.
Разбирая утреннюю почту, я среди газет, рекламы и проспектов медицинских фирм
обнаружил конверт, на котором вместо обратного адреса красовалось сделанное
несколькими точными штрихами изображение коровьей морды с таким добродушным и
лукавым выражением, что я невольно улыбнулся. Уже догадываясь, от кого послание, я
распечатал конверт.
"Уважаемый Сергей Николаевич! По поводу десятилетнего юбилея фирмы "Марианна" мы
рады пригласить Вас на небольшое торжество, которое состоится 14 июля с.г. на
территории фермы. "
Слова "Сергей Николаевич" были вписаны вручную в типографский шрифт. Ниже тем же
почерком была сделана приписка:
"Сережа, плюнь на все свои дела и выберись к нам на пару дней. Позвони, я встречу тебя
на станции. Антон."
Я аккуратно вложил листок обратно в конверт.
С Антоном мы дружили с детства, жили в одном дворе, всю школу просидели за одной
партой. Потом наши пути разошлись - я вслед за отцом пошел в медицину, а Антон,
обнаруживший незаурядные способности к рисованию, поступил в художественное
училище. Я после института специализировался на наркологии и в тридцать лет был уже
заведующим наркологическим отделением. Антон быстро стал известен в городе, как
великолепный портретист, и от заказчиков не было отбоя. Он женился на своей
однокурснице, которая родила ему дочку, такую же светло-рыжую, как и она сама.
Мы не виделись несколько лет, и когда я встретил Антона на улице, поразился
произошедшей с ним перемене. Даже моего, тогда еще не слишком опытного взгляда, было
достаточно, чтобы обо всем догадаться.
Я чуть ли не насильно уложил его в свое отделение и выпустил только тогда, когда
почувствовал, что он в состоянии сам бороться за себя, а чтобы отбить у Антона на будущее
охоту к ЛСД и прочим прелестям, провел его по самым гнусным притонам. Это оказало
впечатление даже большее, чем я ожидал.
Через месяц после выписки Антон, похудевший и осунувшийся, пришел ко мне домой,
держа подмышкой сверток.
-Это тебе. Здесь портреты Маши и Анюты. Остальное я продал, мне нужны деньги. Мы
уезжаем.
-Куда?
-В деревню. Я нашел большой участок с домом, ремонт только нужен. Ну, руки у меня на
месте, справлюсь. Маша поможет.
-А как же рисование?
-Буду малевать потихоньку. Коровок, овечек, пастушков - в общем, новый Ватто.
Впрочем, теперешних пастушков Ватто вряд ли стал бы рисовать...
Года через два я получил от Антона первое письмо. Они с Машей отремонтировали дом,
выкорчевали старые деревья и посадили новый сад, спустили воду из старого, зацветшего
пруда, вычистили дно, провели проточную воду и стали выращивать толстолобиков -
неприхотливых и отменно вкусных рыб. Конечно, не обошлось без участия местных
жителей, стосковавшихся по работе и обрадованных неожиданным заработком.
И это было только начало. Короче, через несколько лет в деревне появилась ферма,
которую Антон в честь жены и дочери назвал "Марианна", а односельчане тут же
переделали в "Марьиванну". Эта ферма давала работу всему трудоспособному еще
населению деревни.
И вот теперь это письмо.
Конечно, мне хотелось увидеть Антона после десяти лет разлуки, но еще больше мне
хотелось понять, как мог городской житель, ни разу не державший в руках лопату, поднять в
одиночку такое хозяйство.
-Почему в одиночку? -удивился Антон, когда на станции после первых объятий я задал
ему этот вопрос. -А Маша? Она была у нас главным строителем.
-Скажешь тоже,- смутилась Маша. -Так, помогала понемногу.
Они хорошо смотрелись рядом - чуть погрузневший, но все ещё стройный Антон и рыжая,
зеленоглазая Маша, прекрасная той зрелой красотой, которой пленяют женщины к середине
тридцати.
-Я на нее всю охру извел, - пожаловался Антон, взъерошивая пышные волосы жены.
Маша вывернулась из под его ладони и несколькими движениями восстановила порядок
на голове.
-Поехали,- притворно сурово сказала она. -Сегодня еще много дел. Вы тут все
осматривайте, а мне надо к завтрашнему дню готовиться. Народу съедется, наверное,
человек сорок. Свои, да еще начальство местное. -И, заметив, что я оглядываюсь, спросила:
-Анюту ищешь? Она на "Ладе" в город умотала. Девчонке тринадцать лет, а она водит
машину, как ковбой свою кобылу.
-Ох,- вздохнул Антон,- сколько же мне пришлось начальника ГАИ поить, чтобы ее не
останавливали - прав-то у нее нет! А мы поедем на "Ниве" - для здешних дорог в самый раз.
Осмотр фермы занял добрых два часа. Уже подъезжая к дому, мы увидели на проселочной
дороге облако пыли.
-А вот и моя лягушонка в коробчонке едет,- обрадованно сказал Антон.
"Лада" лихо затормозила прямо посреди небольшой лужицы, обдав брызгами не успевшую
отскочить собачонку. Та недовольно отряхнулась и принялась обнюхивать заднее колесо
машины.
-А я вас помню,- деловито сообщила высунувшаяся в окно машины Анюта. -Вы
меня однажды на пол уронили.
-Ты бы хоть поздоровалась,- укоризненно сказала мать.
-Здравствуйте, дядя Сережа,- охотно отозвалась Анюта, выпрыгнула из машины и
умчалась в дом. Мы последовали за ней.
Я с любопытством оглядывал комнаты, светлые и просторные, не заставленные лишней
мебелью. На стенах - картины и рисунки Антона, в основном пейзажи, и несколько
портретов, один из которых сразу же привлек мое внимание. С холста смотрела на меня
хрупкая женщина, даже скорее девушка, и столько спокойной печали было в ее огромных
серых глазах, что у меня защемило сердце.
-И ты на Тоню засмотрелся?- спросила подошедшая Маша. -Бедная девочка! И красивая, и
поет - заслушаешься, а нет судьбы - с детства калека, одна нога короче другой после
полиомиелита. Врач-алкаш просмотрел. Она после техникума здесь библиотекарем
работает. Ты ее завтра увидишь.
Маша улыбнулась.
-Моя Анюта, считай, на руках у нее выросла. Как мы только приехали, Тоня сразу же к нам
прибежала, говорит: "Может, помочь чем надо?" Какая с нее помощь, с бедняжки? А Анюта
сразу к ней прикипела. Так они вместе и ходили целый день, как две подружки. А я и рада -
хоть присматривать за дочкой не надо, можно домом заняться. Антон долго уговаривал
Тоню позировать, наконец, согласилась, а когда увидела свой портрет, разрыдалась и
убежала. Антон - он же мужик - ничего не понял и удивился, а мне-то все ясно - не над
портретом она плакала, а над жизнью своей несчастной. Кто ее такую возьмет? Да и ребят у
нас почти не осталось, одни девчонки. А просто так гулять - характер не позволяет, хоть ей
уже под тридцать. Как она среди нашего народа такая выросла, понять не могу. Ладно, иди
ужинать, да и спать пора. А я скажу Антону, что рыбалка на потом переносится.
Я не возражал.
Разбудил меня петушиный крик. Я и не предполагал, что они могут орать так
оглушительно. Уже было светло, и во дворе слышались голоса - что-то передвигали,
приколачивали, незлобно переругиваясь.
В дверь заглянул Антон.
-Проснулся? Хотел я тебя раненько на рыбалку взять, да жалко стало - уж больно крепко
ты спал. А я тут с десяток подлещиков добыл, Маша сейчас жарит.
-Что за шум?- поинтересовался я.
-Столы собирают. Сегодня, думаю, пол-деревни соберется, а, может быть, и вся - народ у
нас выпить любит. Вставай, завтракай, да поедем в райцентр – спиртное закупать. Ящика
четыре, пожалуй, хватит. Остальное все свое.
Народу, и в самом деле, собралось немало. Я с интересом рассматривал лица людей и, сам
не отдавая себе отчета, искал среди них Тоню. Прежде всего я увидел рыжую голову Анюты,
и потом уже, рядом с ней, знакомые серые глаза под высоким лбом с аккуратно
зачесанными назад светлыми волосами. Анюта что-то сказала Тоне, взглянув на меня, та
обернулась, кивнула мне издали и почему-то покраснела. Я, не желая смущать ее, выбрал
себе место в дальнем конце стола.
Антон сказал несколько слов, и застолье началось.
Моим соседом оказался мужичок неопределенного - очевидно, из-за седой щетины -
возраста. После нескольких рюмок он впал в восторженно-слезливое состояние, пытался все
время что-то рассказать мне, но постоянно перескакивал с одного на другое. Убедившись,
что я его не слушаю, он на некоторое время замолчал, потом вдруг приподнялся со скамьи и
закричал:
-Тонечка, спой! "Тропинку" спой!
-"Тропинку"! -подхватило еще несколько голосов.
Бледное лицо Тони порозовело. Она вопросительно взглянула на Анюту, та кивнула. Тоня
медленно приподнялась, опираясь о край стола. На продолжавших разговаривать зашикали,
и за столом наступила тишина.
-Куда бежишь, тропинка милая,
Куда зовешь, куда ведешь?-
прозвучали первые строчки.
Я не считаю себя знатоком музыки, но кое-что в ней понимаю. Такого голоса я еще не
слышал. Совершенно необычного тембра, звеняще-серебряный, он лился так свободно, что,
казалось, Тоне не доставляет ни малейших усилий вести мелодию на этой невероятной
высоте.
"Господи,- подумал я,- как же она верхнее "си" возьмет?"
Мои опасения оказались напрасными. Слово "ждала" прозвучало так легко, будто
Тоня и не заметила этого всплеска, и мне показалось, что будь это долгое "а" выше
еще на несколько тонов, Тоня и тогда бы так же спокойно справилась с ним.
-Ой ты, печаль моя безмерная,
Кому пожалуюсь пойду?
Вдруг голос Тони сорвался, она отшвырнула стул, повернулась и быстро пошла, сильно
припадая на левую ногу. Анюта кинулась вслед за ней, обняла за плечи, и они скрылись за
углом дома.
За столом наступила тишина. Мой сосед робко попытался зааплодировать, но на него так
прикрикнули, что он сразу затих. Женщины вытирали глаза концами платков, да и многие
мужчины смущенно отворачивались. Тень огромной человеческой беды пронеслась над
только что безмятежно веселым столом.
Застолье было скомкано. Самые упорные еще тянулись за бутылками и тарелками,
но остальные стали постепенно расходиться, искоса поглядывая на недопитое. Скоро за
столом остались только Антон с Машей, я и тот самый мужичок - он спал, уронив голову на
руки.
-Не получился юбилей,- виновато сказал Антон.
К столу подошла Анюта. Мать вопросительно взглянула на нее.
-Я уложила ее в своей комнате. Еле успокоила,- тихо сказала Анюта. -Не надо было ей
петь это...
Наступили сумерки, самое тревожное время суток, эти несколько минут между днем и
вечером, когда я особенно остро ощущаю бешеную скорость несущего нас потока времени и
всегда вспоминаю хриплый голос Высоцкого, умолявшего коней "не нести так быстро
сани". А сегодня к этому добавилось тягостное ощущение от происшедшего за столом, и
веселый голос Маши, доносящийся из кухни, вызвал у меня неприязнь. Я вышел из дома и
по тропинке спустился к речке.
На скамейке, почти у самой воды, я заметил сгорбившуюся фигурку и понял, что это Тоня.
Я остановился, не решаясь нарушить ее уединение, но она услышала уже мои шаги и
подняла голову.
-Я знала, что вы придете,- сказала она.- Я так этого хотела, что вы не могли не прийти.
Идите сюда.
Я сел рядом с ней.
-Простите, что я испортила вам веселье. Всегда держалась, а сегодня не смогла.
Она подняла на меня глаза.
-Сергей Николаевич, вы взрослый, умный человек, врач. Скажите, что мне делать?
Я молчал. Что я мог ей ответить?
- Если бы не Маша с Антоном да Анюта, я бы давно руки на себя наложила. Кроме них, у
меня никого нет. Родителей я не помню, а бабушка умерла пять лет назад. Я собрала
последние деньги и поехала к Илизарову, а он отказался - слишком деформирована нога.
Сергей Николаевич, как же мне жить?
Она замолчала, потом пристально взглянула на меня.
-Я красивая?
-Да.
Она поднялась со скамейки и резким движением стянула с себя кофточку.
-Я красивая?- опять спросила она.
Я невольно залюбовался скульптурной лепкой ее груди.
-Ну?
-Очень красивая,- чистосердечно ответил я.
Тоня вдруг упала на колени и вцепилась руками в мою рубашку.
-Сергей Николаевич, миленький,- заговорила она, и видно было, что каждое слово дается
ей с огромным трудом,- только выслушайте меня! Хотите, я сразу уеду, и вы больше
никогда обо мне не услышите, клянусь вам! -Она замолчала, глубоко вздохнула и
проговорила тихо и отчаянно:
-Я хочу ребенка от вас! Я больше не могу быть одна! Должно же быть хоть одно живое
существо, которому я буду нужна!
Я попытался оторвать от себя ее руки.
-Тонечка, но ты же меня совсем не знаешь!
-Знаю,- упрямо сказала она. -Я все о вас знаю. Мне Анюта рассказала. И об Антоне тоже.
-Но, Тонечка...
Она замолчала и поднялась с колен.
-Брезгуете, значит,- тихо сказала она. -Ну, ладно.
Она подобрала кофточку и, даже не накинув ее, заковыляла по тропинке. Я хотел
окликнуть ее, но какая-то сила приковала меня к скамейке...
Я уехал с утренним поездом. Жизнь опять завертела меня, но где-то через полгода
Тоня вдруг приснилась мне, да так отчетливо, что я проснулся с бьющимся сердцем.
Днем я позвонил Антону, и он сказал, что недавно Тоня внезапно уехала, никому не сказав,
куда. Что-то подтолкнуло меня связаться с главврачом сельской больницы.
-Да,- подтвердил он,- она перед отъездом была в больнице, и врач определил у нее
двухмесячную беременность...
Я слышал, что у какого-то народа существует такой закон - если женщина просит мужчину
о любви, он не имеет права ей отказать. Теперь мне жаль, что я не принадлежу к этому
народу. Я знаю только, что до конца жизни будет меня преследовать это воспоминание -
скамейка над речкой и маленькая фигурка Тони, понуро бредущая по тропинке вверх.