Как подружки

Лена не всегда была такой «никакой». Когда-то у неё были муж, сын, своя квартира. А теперь она жила с мамой, — шестидесяти пятилетней Рафаэллочкой, — с котом, обмылком прежней семьи, и с нагрянувшей в сорок три менопаузой.
К Рафаэллочке Лена переехала три года назад, после того как машина сбила её мать на переходе. В больницу тело увозили бездыханным, и казалось, Рафаэллочка умрёт, но через месяц она выписалась будто бы ещё более здоровой, чем была до аварии — со стильной короткой стрижкой (попросила вызвать парикмахера в палату) и новыми серьгами, которые Лена подарила ей на выписку.
Несмотря на физическое благополучие, Рафаэллочка, видимо, сильно пострадала тогда морально: стала ещё более капризной и беспомощной. Жаловалась Лене, что ей приходится самой ходить на почту, чтобы оплатить «квитошки» от коммунальщиков, самой носить пакеты с продуктами, держаться за сердце в тёмном подъезде, кишащем наркоманами. Жалуясь, она намекала, что в своём самом уязвимом состоянии она брошена близкими, то есть Леной.
И если в прежние годы Лена была слишком занята — работой, сыном, мужем, — то теперь, когда появилось свободное время (не зря говорят, что после сорока жизнь только начинается), разговоры с мамой затягивали её в трубу с силой туалетного слива.
После аварии Лена вдруг поняла, как хрупка жизнь: она враз могла потерять самого близкого человека и потому решила, что пора уже воздать матери за всё. Лена быстро продала квартиру и отдала часть денег сыну-студенту — какой-никакой первоначальный взнос по ипотеке. Сама же переехала к Рафаэллочке в старую двушку, где выросла.
Всё шло хорошо. Раньше Лена была по жизни гуттаперчевой: пыталась угодить мужу, додать любви сыну, теперь же от матери её почти ничего не отвлекало. Они подолгу обсуждали сериалы, соседские судьбы, интриги коллег и лайфхаки для долголетия. Гуляли. Ходили на почту и в магазин. Их разделяла только работа, которую бросить Лене было никак нельзя, а ведь поначалу и такие мысли были.
На третий год Лена всё же стала осторожно подумывать, что можно было бы однажды и разъехаться. Рафаэллочка уже окрепла: одна ходила в магазин и на почту, и ей даже нравились эти вылазки или, по крайней мере, она на это больше не жаловалась. Но когда Лена заикнулась, что посматривает квартиры для съёма, Рафаэллочка разразилась бранью: конечно, Лена хочет съехать, чтобы водить мужчин и бог знает, чем ещё там заниматься.
Состояние мамы тогда резко ухудшилось, и Лена о сказанном пожалела. Про переезд говорить перестали, но мысль про то, что дочке нужна личная жизнь, уже осела в голове Рафаэллочки. Если уж так и желание дочки не унять, то пусть женихом окажется достойнейший — кто-то из их же дома. Так, Рафаэллочка начала собирать по соседкам устные портфолио кандидатов — их неженатых сыновей.
***
— А эта Лейла — ушлая баба! — Рафаэллочка пригладила короткую чёлку, потёрла от недовольства худощавые ноги в лосинах и встала, чтобы приготовить цикория.
Пятничным вечером они с Леной смотрели турецкий сериал «Чёрная любовь».
— Ты ж понимаешь, что она творит? — Рафаэллочка щёлкнула электрозажигалкой и грюкнула тяжёлым чайником сверху. — Глазёнками коровьими она луп-луп… А ведь что делает? Отбивает мужика у родной сестры! А мы с тобой её пожалеть должны… Знавала я таких. Думай-соображай! Роза Сябитовна правильно говорит бабам: двигайтесь дальше, мужиков, что ли, мало. А у Лейлы, видите ли, любовь! Мне на неё даже смотреть тошно, фу. Тебе сделать? — спросила она Лену, когда закипел чайник. — Цикорий при повышенном сахаре — первое дело.
Лена усмехнулась. Она лежала на диване в пижамных штанах и в футболке бывшего мужа, по животу растеклись груди. С работы она пришла в пять и полноценно отдыхала с коробочкой пломбира в руках.
— Не, — сказала и поскребла мороженым по сливочной равнине.
Лена жила в зале, спала на неразложенном диване. За три года поправилась на десять килограммов, всё грешила на менопаузу, но Рафаэллочка в этом вопросе была непреклонна.
— У меня тоже менопауза, как ты знаешь, но я, — она пригляделась к экрану телевизора: не начался ли сериал, — но я вес держу. Я много гуляю и питаюсь свежим. Вот и ты думай-соображай. Работала бы поменьше, тоже было бы время на физические упражнения.
— Да что ты говоришь, — весело огрызнулась Лена. — У меня не поэтому вес набрался.
— Поэтому!
— Не поэтому! — Лена покраснела, а со своими раздувшимися зефирными щеками и короткой золотистой стрижкой она теперь была похожа не на женщину сорока с небольшим, а на какого-то сказочного принца.
— Слушала бы меня, выглядела бы так же, — Рафаэллочка погладила свой ровный живот под кофтой.
— Мам, перестань.
— Нет, Лена! Ты посмотри на мою талию, — Рафаэллочка водила морщинистыми сероватыми руками по тазу, опуская их к паху и поднимая чуть выше пупка. Лена увидела в этом неуместный со стороны Рафаэллочки эротизм и уткнулась в телевизор: — Ты моя дочка, но ты как медведь. И ещё с такой комплекцией мороженое уплетаешь!
— Раз в неделю могу себе позволить? Я, вообще-то, зарабатываю, чтобы ты себе этот цикорий купить могла.
— Ах, Лена! — Рафаэллочка посмотрела на неё долгим снисходительным взглядом и продолжила: — Цикорий полезен для нервов. Там весь комплекс витаминов. — Когда начался сериал, шепнула, кивнув на пломбир: — Вообще-то уже вторая пачка пошла.
На следующей рекламе они продолжили. Рафаэллочка то ли обиделась, то ли что-то задумала, притихла, а Лена точно обиделась, но наказать мать молчанием не смогла, хотелось отбиться:
— И вообще — следи, пожалуйста, за собой, — сказала она.
Рафаэллочка ответила строго, с нарочитым интересом вглядываясь в рекламу какого-то банка:
— Ко мне до сих пор деды на даче лезут знакомиться. Один через забор, как козёл, перепрыгнул, так ему невмоготу стало. А ты себя как женщина похоронила уж.
— Сделай погромче, — буркнула Лена.
В этот момент она пожалела, что не купила впрок мороженого, иначе назло матери съела бы ещё.
Чем сильнее Лена толстела и, по мнению Рафаэллочки, тухла по-женски, тем сильнее захватывала Рафаэллочку идея её кому-нибудь из соседских всё-таки сосватать. Казалось, тогда дочка перестанет быть такой колючей, осядет дома, и они вместе, то есть Лена и Рафаэллочка, будут гулять днём по тихим улицам города, наведываться на почту и в МФЦ, в очередях обсуждать операционисток, а потом весь вечер готовить ужин для Лениного нового мужа, который, понятное дело, будет работать допоздна и возвращаться голодным-голодным.
У самой Рафаэллочки с мужем не сложилось. Он пил и гулял, а когда Лене было восемнадцать, окончательно ушёл из дома: сначала к любовнице, а от любовницы на улицу и где-то там бесславно помер. Рафаэллочка не любила вспоминать о нём, а если речь всё же заходила, то злилась и обзывала бывшего мужа старым алкашом.
С Лениным прежним мужем отношения у Рафаэллочки сразу не заладились. Не любил зять, когда она бывала у них дома. Ей даже казалось: он бы хотел, чтобы у Лены и вовсе не было родителей и тогда он мог бы без всяких препятствий ездить на сироте.
Теперь же, когда некоторый опыт был Рафаэллочкой извлечён, она хотела начать всё сначала, по-правильному. Подобрать Лене мужчину доброго, щедрого, трудолюбивого; не слишком старого, чтобы мог работать и помогать по огороду, но не слишком молодого, чтобы не запросил приплода. Лена всё артачилась, буквально зубами вцепилась в работу, но Рафаэллочка на это не глядела: она не хотела Лене такой одинокой участи, как у неё самой, и поэтому была готова обрабатывать дочь бесконечно.
Во время очередной рекламы Рафаэллочка снова пошла в наступление.
— Мне очень жаль, доча, что у нас не выходят доверительные отношения. Раньше мы были как подружки, а теперь ты всё дальше.
— Ну нет, мам, — Лена с жалобной улыбкой повернулась в сторону матери. Облик её Лену умилил: светлая завивка напоминала кокосовую стружку конфеты «рафаэлло», розовая кофта в мелкий цветок дополняла нежный образ. Рафаэллочка всегда была женщиной с большой буквы — правду она про себя говорит. Нежный молочный крем, за которым — цельный миндаль в сердцевине.
— Я говорю как есть. Не хочу, чтобы ты после моей смерти осталась одна. И жила без помощи, как я всю жизнь прожила.
Серия «Чёрной любви» близилась к концу. Лена поднялась, обняла маму за плечи.
— Ты всегда жила как королева. Все твои желания исполнялись, разве нет?
— Разве нет, — Рафаэллочка состроила недовольную гримасу. — Я бы хотела быть к тебе ближе, вот и всё. Ты же меня, наоборот, отталкиваешь. Когда я тебя рожала, думала: будет у меня дочка, будет мне подружка, а оказалось!
Лена не понимала. Вот же она здесь, с мамой, куда уж ближе. Даже дома своего теперь нет. Всё на двоих. И даже проблемы со здоровьем одинаковые: остеопороз, атеросклероз, не говоря уже о менопаузе. Как Лена может быть всё дальше, когда она всё ближе?
Ничего не ответив, Лена снова села на диван и поджала ноги. Ей стало грустно и страшно от мыслей о надвигающейся одинокой старости, и она попыталась вслушаться в анонс следующей серии, который всегда очень будоражил.
Рафаэллочка, сложив лапки, тоже внимательно смотрела, а когда запела-заплясала очередная реклама, сказала:
— Я ведь во «Дворце железнодорожников» сегодня повстречала свою знакомую. Ну эту… как её… Гальку из моей бухгалтерии. Помнишь ты такую? Со шнобелем таким? У неё ещё муж помер в прошлом году, я на похороны ходила.
— Припоминаю, — готовая слушать, Лена прилегла на смятую подушку.
— Дочка её замуж, значится, выходит на днях.
— А сколько ей?
— Твоя ровесница где-то.
— За сорокет уже, значит, — понимающе кивнула Лена и принялась расслабленно ковырять, расчёсывать кожу на голове: она так отдыхала.
— Ну да, где-то так. Но суть в том, что приженилась дочка её на корпоративе, на новой своей работе, — Рафаэллочка округлила глаза, как говоря: бы «вот те на».
— А кем это она?
— Да бог её знает и неважно это. Суть в том, что одичала без мужика совсем и теперь готова хоть за козла пойти. Всё сидела, а теперь за первого встречного…
— А он прям козёл? — Лена усмехнулась.
— Да какой-то такой, Галина говорит, сомнительный.
Рафаэллочка вздохнула, снова потёрла коленки. «Чёрная любовь» закончилась, и Рафаэллочка силилась вспомнить, что там дальше по программе, — оттого сильно морщила лоб.
— Он из московского руководства у них. Теперь Галькина дочка вроде как к нему в Москву собирается, Гальку бросить решила…
Лена на это не ответила.
— Переключи на «Россию», — попросила Рафаэллочку.
— Но а Галина что? — Рафаэллочка нажала кнопку на пульте и продолжила: — У неё с дочкой не такие отношения, как у нас. Хотя и у нас было всякое, когда ты меня совсем не слушала, а слушала павлина своего. В хвост ему глядела, в одно место. Из-за жопы его уже ничего вокруг видеть не хотела. Павлик то, Павлик это. С мужиками так нельзя.
— Ты-то, как я посмотрю, эксперт по отношениям, ага.
— Да, — Рафаэллочка честно повесила голову, — у меня не сложилось с этим старым алкашом, но мужчины всегда на меня, Лена, заглядывались. Если бы я ушами не хлопала, как ты сейчас… Но я изучаю этот вопрос, много с кем общаюсь, знаю, какие случаи в жизни бывают. Погляди, как Нихан этим мужиком крутит, даже двумя. А если б она работала круглыми сутками и была жирной замарашкой, у неё бы так вышло? Ты мне скажи, а?
— У Нихан богатые родители, ей не надо работать, а у тебя только пенсия, на которую ты и сама прожить не можешь.
— Верно, Лена, верно. Но и ты не Нихан уже, а тётка старая. Пошевелила бы задницей, что ли, а то скоро всё целлюлитом зарастёт.
Лене вдруг захотелось послать мать на три буквы (с тех пор как она переехала к ней, то было её частым желанием), но за этим импульсом всегда следовал страх: а вдруг мать умрёт, и последними Лениными словами, обращенными к ней, окажется мат? Как потом жить с этим?
На времена после Рафаэллочкиной смерти у Лены уже были всякие мыслепланы. Были даже и весьма радужные. Съездить отдохнуть, к примеру, в турецкий отель и — о! — перекраситься в брюнетку. Всё это её мама считала неуместным для женщины Лениного возраста.
Днём на работе, когда выдавалась свободная минутка, Лена, бывало, прикидывала, сколько мать могла бы протянуть. Предвкушала перемены, и дух захватывало, как на горках в луна-парке. А перед сном же, наоборот, грызла себя изо всех сил, плакала, и, бывало, и тащилась в ночной сорочке к Рафаэллочкиной кровати, чтобы погладить её по руке и мысленно повиниться.
Но Рафаэллочка не просто так рассказала эту Галькину историю, Рафаэллочка ничего не делала просто так. Наготове у неё уже была обойма задрипанных мужиков — великовозрастных маменькиных сынков. Пожилой неликвид. Но Лену тошнило от рассказов о том, как очередной жених перекопал матери всю картошку в выходные или устроился на новую «очень денежную» работу. В итоге Рафаэллочке не было ни покоя, ни облегчения.
— Мужики таких, как ты, боятся. Кому нужны эти твои идеальные отчёты? Тьфу ты. Думай-соображай, иначе останешься в старых девах, когда умру.
— Ты что-то попутала, мам. У меня есть сын, и когда-нибудь будут внуки. И я, в отличие от тебя, буду ими заниматься. И вообще-то замужем я уже была, так что де-факто я не старая дева.
— Что была, что не была, — передразнила её Рафаэллочка. — Нам с тобой нужна мужская сила, хотя бы приходящая. Что ты как глупая? Мы две старые женщины. А вдруг кран прорвёт? Или вломится кто-то?
Лена захрюкала от смеха.
— Мам, порой ты меня смешишь. Тебе надо было юмористкой работать, а не на заводе в бухгалтерии. Как ты там усидела со своими фантазиями?
— Я не веселилась, а работу делала.
— Надо было за мужем смотреть, а не работу делать. И мужская сила бы тогда в доме была, разве нет? — Лена победоносно улыбнулась.
— Какая ты несерьёзная, даже глупая. Удивительно, что это я тебя родила. Вот когда умру, Лена, ты поймёшь, о чём я тебе все эти годы толковала. А я ведь тебя скоро оставлю, ты не думай. Скоро оставлю, — Рафаэллочка скорбно покивала головой. Лена в очередной раз с восторгом отметила её артистизм.
Рафаэллочка натирала область возле сердца, но Лена только смеялась. Подумала, что вот за это она Рафаэллочку и любит. С ней не соскучишься.
Ночью она, правда, с тревогой вспомнила мамины слова, и стало страшно. Зачем-то полезла в телефон и зашла на страницу к бывшему мужу, по которому в последнее время почти не страдала. Но, завидев чужую чихуахуа у него на руках, разрыдалась. Пожалела, что не сохранила семью.
В понедельник Рафаэллочка начала не говорить, а действовать: потребовала, чтобы Лена как-то там поговорила с начальством и договорилась ну если не на полдня работы, то хотя бы на удалёнку.
— Сейчас все так работают, хватит по общественному транспорту заразу собирать. У тебя дома пожилой человек, вообще-то!
Лена отбрыкивалась, но в последнее время ослабла, все её силы уходили на споры.
Офис был единственным местом, где Лена чувствовала себя живой. Остаться без офиса означало для неё — навсегда зависнуть в адовом кругу Рафаэллочкиных подружек-соседок, хрычовок, как она их про себя называла. Лена отстаивала перед Рафаэллочкой не своё право на работу, она отстаивала своё право на жизнь. Поэтому ответила решительным ударом.
Сперва борьба шла на равных. Рафаэллочка пугала Лену смертью, но это стало уже обычным ритуалом в их ежедневных беседах; потом обзывалась; иногда в ход шли особо искусные приёмы — она скромно плакала или истошно хрипела, давясь слёзами. Лена же в ответ тоже обзывалась и грозилась уйти.
Но в один из выходных терпение Лены столкнулось с самым тяжелым за долгое время испытанием. Рафаэллочка тогда собралась в магазин, и ничто не предвещало беды. Уходя, она зачем-то с едкой улыбкой сообщила, что, наверное, задержится, зайдёт ещё к Семёновне «почирикать». Лена по-подростковому предвкушала избавление от предка.
Но стоило Рафаэллочке уйти, как раздался звонок. Открывая дверь, Лена уже выговаривала, что вот ты, клюшка старая, опять забубнилась, и что-то забыла, надо, мол, меньше поучать, а больше собой заниматься, как вдруг на пороге она увидела сына Семёновны, жениха из Рафаэллочкиного шорт-листа.
— Здрасте, — буркнул он, глядя куда-то сквозь Лену. — Давайте. Что там вам надо?
Здоровый, пузатый, дуболом такой, стал угрожающе уверенно пробираться к внутренностям квартиры. Он всё ещё сильно смущался, но что-то его всё-таки подталкивало вперёд, что-то пострашнее Лены, и он не сворачивал с пути.
— Эй, — остановила она криком соседа. — Лёня, мня ничего не надо. Алё! Ты чего? Тебе моя мать сказала?
— Прибить полки… Я сам вызвался…
Лена вздохнула. Всё было ясно: перед ней была жертва свадебной аферы. Она мигом пожалела этого мужика, который, как ей всегда казалось, ни разу не был с женщиной, и теперь, наверное, пребывает в ещё большем стрессе, чем она сама.
— Полки действительно можно прибить, — сказала и повела его в спальню, показать, где лежат недавно купленные полки.
Они с мамой сложили их в шкаф, и Лена на днях собиралась вызвать мастера, но теперь, судя по всему, не придётся. Может, так даже и лучше. Этот, насколько ей известно, работает за пузырь.
Усмехнувшись маминому провалившемуся плану, Лена пошла ставить чайник, благо, со вчерашнего вечера остались и кое-какие пирожные, было чем угостить бедолагу. Она вскипятила чайник, выставила на стол чашки и сладости, и немножко ещё посмотрела повтор вчерашней серии: хотелось проанализировать кое-какой диалог Кемаля и Нихан.
Лёня в комнате как-то странно затих. С лёгкой тревогой она пошла звать его к чаю. Входя в мамину спальню, Лена завидела на мамином перламутровом покрывале с лебедями ноги в чёрных волосах, и сердце ёкнуло. Вскоре ей открылась картина: пятидесятилетний мужик, приделанный к своему огромному животу, как корзинка к воздушному шару, лежал перед ней абсолютно голый. В середине тела багровел его первичный половой признак.
— Эт самое, — Лёня заёрзал на покрывале, и лебеди под ним совсем смялись. Его рука, та, что была за головой, неуверенно задёргалась, хотя он явно задумал держать её, как мачо. — Ленк! Я эт самое…
— Ты чё, Лёнь?
Лена хотела плакать и смеяться. И очень жалела, что дома нет Рафаэллочки: вот бы она ужаснулась, во что вылились её махинации. И за лебедей Лёня бы отхватил.
— Я эт, влюблён в тебя.
— А разделся зачем? — Лена прыснула от смеха.
Открывая и закрывая рот, подобно рыбе, он стал быстро, насколько мог с таким животом, одеваться.
Прикрыв рот рукой, Лена ушла на кухню. И, когда Лёня уже обувался в коридоре, от неловкости она даже не смогла предложить ему чаю. Потом пожалела: полки он всё-таки прибил, а то, что задурил — так это, Рафаэллочка с Семёновной сериалов насмотрелись и насоветовали ему всякого.
— Не понравился? Так, нам с его лица не пить, — объяснила своё поведение Рафаэллочка.
— Нам? Нам?! — Лена кричала. Веселье схлынуло, и, осознав, каких мужиков ей подкидывает мать, она почувствовала себя убого. — Да когда ж ты меня в покое-то оставишь? Живёшь на мои деньги, ешь, пьёшь, ещё и мозги колупаешь.
— Ага! — вскинула палец Рафаэллочка. — Считаешь, значит! А я тебя растила и никогда не считала. Всё тебе одной было, у себя изо рта вынимала! А теперь вот оно что. Объела я её. Эгоистка! Надо было тебя ещё в детстве в унитаз выкинуть, не тратить на тебя свои силы.
Лена вскипела: она всю жизнь бегала к маме от мужа, когда той было плохо, страшно, скучно, грустно, одиноко; это она эгоистка? Оплачивала в больнице Рафаэллочке сиделку, а теперь и сама сиделкой стала; это она эгоистка?
— Да ты разнузданная старуха! Я всю жизнь жду, что ты меня полюбишь. Ты мой самый близкий человек, но я для тебя всегда глупая, толстая, страшная. На твоем фоне я всегда недоженщина.
— Да, это правда. Такую, как ты, никто не полюбит. Фу! Ты себялюбка. Се-бя-люб-ка!
Лена выскочила из квартиры и побежала вниз по подъездной лестнице. Эхо маминого голоса бесконечно догоняло её: себялюбка, себялюбка, себялюбка!
***
На улице зажглись фонари, но всё равно было темно и мрачно. Лена шла вдоль ларьков с бистро, игровыми автоматами и пивом на разлив, и ей казалось, что местные забулдыги обращаются к ней и увязываются следом. Она ускорила шаг.
На часах было уже девять. Она не то шла, не то бежала: со стороны, наверное, казалось, что она куда-то опаздывает. И, наверное, Лена правда опаздывала, она опаздывала жить своей жизнью. Незаметно для себя взяла да прожила чужую, налипла плёнкой на маминой коже. Теперь Рафаэллочка отодрала ее от себя. Как бы теперь не прилипнуть к асфальту, как бы не захотеть, чтобы колёса машины к этому асфальту её припечатали.
Хотя бы стало ясно, почему она всё время ко всем пристраивалась, примыкала, прилипала. На работе, вне работы. Жила проблемами мужа, радостями сына, планами компании. Она дожила до сорока трёх и осталась бестелесной.
Я же её не люблю совсем, догадалась Лена. Я не люблю родную мать! Лена даже остановилась, испугавшись. Но дзинькнул колокольчик, и Лена оглянулась на звук: по её телу пополз мягкий оранжевый свет.
— Вы заходите? — спросил какой-то мужчина.
Она подняла глаза и пропала: это же был Кемаль из «Черной любви», только на двадцать лет старше. Тёмные волосы, смеющиеся тёмные глаза. Строгое пальто, шея закутана в тёплый шарф.
— Что это вы голышом?
Лена была в одной ветровке, что совсем не соответствовала ноябрю.
— Зайдёте, может?
— Да, я зайду, — растерянно произнесла Лена, утирая ладонью похолодевшие от слёз веки.
Мужчина пропустил её вперед.
— Вас можно согреть чем-нибудь — чаем, кофе? — он продолжал улыбаться глазами.
В другое время Лена решила бы: маньяк, но сейчас он был так ей нужен.
Домой Лена вернулась только за вещами. Мужчина оказался волшебником, не меньше. В разводе, небогат, но вполне обеспечен, своя квартира и двое взрослых, никак не мешающих новому счастью отца детей. Лена ухватилась за Толика-Кемаля руками, ногами и даже зубами. Тот сразу сказал: с такой мамой, как у тебя, счастья нам не будет. Если строить отношения, то только отдельно. Переезжай ко мне.
Забирала вещи втихаря: выждала, когда Рафаэллочка уйдёт по делам (с её расписанием она была хорошо знакома), и рванула в подъезд — с шапкой, натянутой на глаза и воротником до носа. Дома радостно вздохнула: свобода! Накидала немногочисленные тряпки в чемодан, старого кота решила не тащить в новую счастливую жизнь — и прыгнула в машину к своему принцу, который выехал из-за поворота точно в срок.
Жили Лена с Толиком счастливо. Две недели. А потом Рафаэллочка внезапно скончалась. Об этом Лене сообщила соседка, та самая Семёновна, мать Лёньки.
Причина смерти осталась для всех загадкой. Такая женщина, и тут на тебе! Стройная, ухоженная, ещё в уме. Никаких симптомов, сердечного удара или инсульта. Лена увидела Рафаэллочку карандашиком лежащей на кровати.
И вроде бы тут всё. Что ещё сказать? Но был один момент, который мучил, укорял Лену до конца уже её жизни. Про ту деталь она никому не говорила, даже Толику, с которым у неё, кстати, тоже вскоре испортились отношения, они потом расстались. Не говорила, потому что боялась: её сочтут сумасшедшей. Или что ещё хуже — неблагодарной.
Лапки на животе, ножки смирно, кудряшки завиты и залиты лаком — здесь всё понятно. Но этот едва уловимый изгиб маминых губ — то была, не сомневалась Лена, жирная точка в их споре. Рафаэллочка будто бы улыбалась Лене и праздновала свою победу.