Превращение домой

I
Ваня Непошлов возвращался из Москвы. Рядом с ним на переднем сиденье старого отцовского «Форда», на обледенелых колеях невидимой дороги тряслась его девушка Карина. В тот день, тридцатого декабря, она должна была впервые за полгода отношений увидеться с Ваниными родителями.
В пятом часу уже стемнело. Деревья по обеим сторонам дороги были различимы, лишь благодаря белым скелетам снега торчащих над дорогой. Из-за ветра они поигрывали игольчатыми пальцами над машиной, скребли по крыше. Но окошки домов горели таким жарким светом, что, казалось, с резных их наличников сейчас же оттают сосульки и потекут ручейками в сугробы.
Деревня под Хиславичами. Лебядькино, или Дядькино, или Тётькино. У Непошловых там двухэтажный кирпичный дом и недавно освободился ещё бабушкин.
«Ванёк, вы, давайте, не тупите, приезжайте. Чего сидеть в конуре съёмной? Всех закрыли, а дальше только хреновее будет. У меня тут сосны, воздух “обалдеть” и луночка на озере. Давай, в общем, ноги в руки, Каринку на закорки — и к нам! Здесь никакого ковида и в помине нет».
Когда Каринину группу магистрантов перевели на дистант, а Ваню — на полную удалёнку, они всё чаще стали фантазировать, как сбегут из тесной студии-тюрьмы и будут жить без масок, без ковидного режима и без доставок Яндекса, от которых уже развился понос. Войдут в контакт с природой. Карину особенно забавляло, что они будут топить печь, и шутила она, что, может, ещё корову заведут.
Бабушка умерла осенью. На похороны Ваня не приехал: он тогда только-только устроился на работу, а компания была такая классная, что он побоялся отпроситься домой. Испытательный срок он тогда прошёл, и теперь чувствовал себя уверенно.
После двух лет в Москве на около-какало работах — наконец-то офис класса А, и даже макбук дали. Но в конец двадцатого года встрял ковид, и каждый день стал для Вани днём сурка. На какое-то время он решил, что можно и к родителям перебраться.
— Летом купаться будем. А ещё у родителей баня, — разукрашивал Ваня Карине грядущую деревенскую жизнь. Он об этой жизни, правда, и сам за два года в Москве успел забыть.
К Новому году вёз семье дорогие подарки. Не терпелось посмотреть на реакцию отца, когда тот увидит виски с оленем. А потом Ваня расскажет ему, какие люди с ним работают в офисе А-класса. Там и образование московское, большинство — москвичи. Вот он охренеет!
Деревня Непошловых прямо под Хиславичами. В этом посёлке Эдуард Петрович — не последний человек: у него помещения на всех трёх главных улицах. На улице Ленина облюбовал почти всю коммерческую недвижимость. На Советской — у него тридцать квадратов под парикмахерской и под кафе. На Пушкина — вообще гособъект: почта.
Эдуард Петрович с партнёром приглядываются теперь к районному центру и к соседним областям, вовсю идут переговоры о новых приобретениях. В день переговоров Эдуард Петрович обычно злой: из своей деревни, да даже просто из дома он выезжать не любит. Снилось ему под Новый год, что дни его проходят за рыбалкой, а во время рыбалки — за созерцанием неба и леса. С соседом — пикничок на пеньке, водочка, сальце и малосольные огурчики. И — уже Ваня бегает по арендаторам, как савраска, собирает «дань».
Но разве сын из Москвы на такое согласится?
Эдуард Петрович знал, что Ване хочется большего: когда отец заговаривал с ним о преемственности, тот отшучивался. Каждый год Ваня пересматривал «Волка с Уолл Стрит» с Ди Каприо и укреплялся в том, что тоже сможет быстро разбогатеть, нужно лишь нащупать жилу. После того как московская жизнь пару раз шлёпнула Ваню по попе, он всё же поскромнел, согласился на «небыстро», обучился онлайн на маркетолога и вскоре — ура! — нашёл работу, которая с виду в целом похожа на Нью-Йоркскую фондовую биржу.
Лес перестал их сжимать. Дорога вырвалась на белое поле с пригорком. На пригорке — четыре оранжевых окна. Подъехав ближе, разглядели и «Лэнд Крузер» носом в стену. Проехали. Бабушкин дом — следующий за родительским. Зашли в него, чемоданы поставили, в удивлении застыли на пороге. В печи горел огонь, постреливали поленца. Пахло постиранным бельём, и от древесной кучи у печи отсыревшим деревом, ещё — елью; она, связанная по рукам и ногам стояла здесь же, в углу.
Это всё маман, понял Ваня и улыбнулся. Мама же говорила, что постельное им застелила и убрала бабушкину одежду из шкафа, там теперь свободные полки. И показалось Ване, что, приехав домой, он идеально встал в пазы чего-то, куда-то, аж до щелчка. Но нет, думать так было нельзя. Связывать себя с деревней Ване не хотелось.
От печки пахнуло жаром, Ваня сбросил пуховик на стул у двери. Огляделся, поймал взгляд Карины, снова улыбнулся: да, моя мама, она такая! Потом прошёл в комнату: подушки на двух кроватях стояли, как петушиные гребни. Кровати, правда, раздельные, но это легко поправить.
На столе у окна семейный иконостас: фотография бабушки без дедушки; свадебная фотография родителей, уже жёлтая, обтрепавшаяся, давно кем-то порванная, а теперь склеенная посередине; дальше фотографии — маленького Вани в девчачьей кофточке, Ваниной старшей сестры Софы, младшей, Павлины, в семье её все звали Пава.
— Скоро и тебя сюда поставят, — пошутил Ваня.
Здесь всё было готово для жизни, только еды не было. И Ваня предложил, не переодеваясь, сразу пойти к родителям.
Эдуард Петрович встретил Ваню со сдержанной улыбкой, глядел исподлобья:
— Ну? Обосновались?
Он курил на крыльце дома, прикрывал при затяжке один глаз. В темноте разглядев огонёк сигареты и белые буквы Bosco на спортивных штанах, Ваня затрепетал.
— Чемоданы закинули, — ответил и вдруг ощутил, как отец неуклюже потёр его по спине, от этого прикосновения Ваня поёжился. — Там у нас так чисто, хорошо.
— Эге, это мать вам прибралась. Ну, идите! Спасибо ей скажите.
— Спасибо, — войдя в дом, сказали Ваня и Карина хором.
И оба сразу как-то напряглись. Карина мялась у двери, не решаясь пройти в общую комнату, и Ваня почувствовал себя странно, словно уменьшился по годам и размерам.
— Я вам там шкафы освободила, видели? — Ирина Васильевна крикнула им из кухни и раздался стук сковороды об плиту, потом снова крик. — Ёпэрэсэтэ!
Она выглянула из кухни. Чёрные волосы — длинные, глаза как у совы — огромные и бешеные как будто. Под третьей складкой на животе красный фартук с орехами и листочками.
— Ну, здравствуйте, красавцы мои, — раскинула руки, обняла двоих, и, обнимая, обращалась к Эдуарду Петровичу. — Материны вещи я, Эдя, к нам перетащила. Вон, на руке синячелло какой от тюков. Погляди ж ты!
— Пусть бы сами таскали, Ирка. Чё ты вперёд паровоза? — Эдуард Петрович медленно отодвинул от стола стул (он всё делал медленно) и сел, положа ладони на ляжки и чуть оттопырив локти, выпятил обтянутый спортивной курткой живот.
На столе — новогодняя скатерть, калейдоскопом просвечиваются сквозь миски салаты. Ирина Васильевна бегает вдоль кухонного гарнитура так, словно у неё что-то непрестанно сгорает.
Карина села рядом с Ваней и уткнулась взглядом в пустую тарелку, золотой орнамент которой перемигивался с люстрой. Молчали и слушали, как наверху Софа отчитывает Паву.
— Мы это… мам… — начал Ваня от неловкости. — Мы ещё даже ничего не раскладывали, сразу к вам. Побросали всё… Но дорога была нормальная, ничего — дорога.
— Доехали без происшествий, значит, — Эдуард Петрович кивнул.
Ваня тоже кивнул, и замолчали.
— Только здесь у нас протряслись, — через несколько минут бездумного прослушивания телевизора снова вступил Ваня. — Там это…
— Колея там. Знаю, — ответил отец и снова кивнул.
И Ваня кивнул, уткнулся взглядом в ту же тарелку, что и Карина, а потом всё-таки дёрнулся в сторону кухни.
— Мам, что там готовишь?
Ирина Васильевна нагнулась к духовке посмотреть, словно забыла, что же она готовит.
— Да щуку. Там она у меня картошкой, под сырком и майонезом…
— В Ключевом наловил, — врезался в её фразу отец. — Ну что, Ирина, садимся или как?
Эдуард Петрович вступал в разговор всегда неожиданно: сказал словно плитой накрыл. Взгляд его в момент разговора стоял неподвижно, но никогда не на собеседнике. Эдуард Петрович словно разговаривал сам с собой. Не дожидаясь ответа, он стал разливать водку по рюмкам.
— Давайте это… за встречу… за Новый год, — его голос помягчел, Эдуард Петрович плутовато посмотрел на ребят. — И чтоб хорошо у вас всё было. Живите себе. А мы тут с матерью, если что, на подхвате. Всегда поможем, подскажем. Может, вы нам… Ах, ну всё потом! Добре!
Эдуард Петрович махнул головой, как бы смахнув невысказанное желание, и выпил рюмку, резко закинув голову назад (это единственное, что он делал быстро).
Переглянувшись с Кариной, выпил и Ваня, а после сказал отцу:
— В Москве, вот, наконец-то обосновался.
И давай выкладывать отцу то, что давно готовил — про перспективную работу, про крутой коллектив, про совсем другую жизнь. Эдуард Петрович слушал сына, с задумчивостью разглядывая хрустальную люстру. В процессе он ещё чистил языком промежутки между зубами. Глаза у него были мутные, с красными прожилками. Ваня видел, что Карина отца его боится.
— Ну, и? — хрипнул Эдуард Петрович, когда Ваня договорил про то, что даже в «Форбс» была заметка про основателя его компании.
— Я к тому, что компания хорошая, — ответил Ваня.
— Ну?
— Офис же А-класса, прям в центре. Там рядом…
— Ну?
— Сто тысяч, — кинул Ваня в лицо мелькнувшей усмешке на красном лице отца.
Поводил бровями Эдуард Петрович:
— У меня больше.
— Это понятно, но для начала…
Ирина Васильевна выставила на стол хвалёную щуку с затёкшим белым глазом и потом пирог: из-под сырной корочки зеленел шпинат. Но аппетита у Вани уже не было. Он только продолжал, как заведённый, рассказывать отцу про компанию и перспективы, и уже сам стал замечать, что повторяется.
— Через полгода можно будет подать на повышение зэпэ. И, кстати, каждые полгода у нас индексация зарплат.
Не понятно, слушал ли его Эдуард Петрович. Он уже наворачивал щуку и, ловя в расплавившемся майонезе кружочки картошки, издавал утробные звуки, местами чавкал. Ваня заметил в уголке рта у отца белую точку майонеза, и подумал, что отец за то время, что они не виделись как-то быстро состарился.
Икнула половица у входа — в комнату вошла Софа со смартфоном в руках. Длинная, светлая, тихая. Смартфон — длинный, розовый, в стразах. Ваня повернулся: привет, Сонька!
Софа скривила улыбку и пошла к маме, над плечом шепнула:
— Мы ж кататься идём?
Ирина Васильевна склонила набок голову:
— Господи, этой всё кататься. Вон, уже кобыла какая! Ну, иди, давай собирайся!
— На базу к Лешему? — Эдуард Петрович потянулся к своему кнопочному телефону.
— К лешему? — шепнула Карина Ване.
— Дядька у нас есть такой, настоящий Леший, — Эдуард Петрович хохотом зашёлся и смеялся так долго, что даже Ирина Васильевна уже начала беситься.
— Эдя, блин! Ну, напиши ты Максу. Зайдём мы на «Хвойку», детей покатать?
— Да что писать?! Вишь, Ваньк, я на базу к другану — в любой момент! Вот он — твой соцпакет. Нормальный же соцпакет, а?
— Нормальный, — ответил Ваня, вспомнив детскую привычку говорить отцу только то, что тот хочет слышать, и сам себе грустно усмехнулся: это как быть бэк-вокалистом на подпевках у Кобзона.
Пока шли к базе, Карина держала Ваню за руку, и Ваня понял по её глазам, что ей хоть и странно быть здесь, но в целом нравится. В деревне всё было самодостаточным: семейный сбор на горку нетороплив, путь на базу долог, разговоры ни о чём, но и смешно от них. А воздух как суперфуд. Ваня и забыл, что воздух может пахнуть чем-то, кроме гари.
Выпав из бесконечного отслеживания си-ти-аров, эл-ти-ви, создания и тестирования лид-магнитов, постинга и созвонов — Ваня с удовольствием погружался в простые дела. Сейчас — на горку, потом — большой стол из сарая надо достать (мама и Софа его накроют), завтра — с отцом будем растопить баню. Здесь каждый знал свою роль.
С горки катались на тюбингах, сами называли эти зимние пончики ватрушками. Карина только с Ваней, и то — только после уговоров. Съезжали в обнимку, Карина визжала, а Ваня от её крика только сильнее веселился. Тюбинговый спуск был неровным, в конце — с небольшим подъёмом, и ватрушка слегка взлетала, а потом приземлялась в огромный сугроб, который был сделан там специально для торможения.
Съехав однажды, Ваня с удивлением посмотрел на Карину. Волосы промокли, липли тёмно-коричневыми лентами на белой куртке, мокрые ресницы чернели, глаза зашлись бешеным блеском. Ване показалось, что он видит её такую впервые, и сильное желание потянуло его домой.
Пухлые и мягкие, словно кошачьи, снежные лапы елей всё ещё покачивались, но уже не так пугали, как несколько часов назад. И чёрное небо виделось намазанным на белый родительский пригорок. И тоненький смех Павы звенел впереди (убежала далеко вперёд, обогнав всех). И заваренный мамой чай в термосе на морозе, оказывается, такой вкусный.
На обратном пути Карину неожиданно подхватила под руку Софа и увела вперёд, а Ваня поплёлся с мамой и отцом.
— Ха-ра-шо! — заключил Эдуард Петрович и прибавил через минуту-другую: — Благодать!
Ваня ответил:
— В Москве сейчас всё позакрывали, везде масочный режим. И сколько так будет теперь, непонятно.
— А вам что? Приехали и живите. Что вы, как эти самые, по съёмным? Дом — вот. От матери. Ты не займёшь, так Софка заселится, — Эдуард Петрович остановился, прикрыл ноздрю и сморкнулся в сторону; бледно-жёлтая сопля, как внутренность маракуйи, с зелёными вкраплениями, выплеснулась на алмазный снег. — И ещё жениться тебе надо. Мне пора внуков воспитывать уже, иначе несолидно.
Ваня опешил: жениться, конечно, они с Кариной собирались, но внуков…
— А что? Династия! Понимаешь меня?
Ирина Васильевна засмеялась.
— Дети сами разберутся, — сказала мужу и в Ванину сторону прибавила: — Но если всё устраивает, сынок, то зачем подживать? А то непонятно, как к твоей Карине обращаться: своя она уже или временная? Если живёте, значит, надо как-то оформиться.
Ваня старался запомнить этот разговор, чтобы в точности передать его Карине. Представлял уже, как она смеётся над этим средневековьем! И слово «оформиться», решил он, ей особенно понравится.
И Карине правда понравилось. Когда пришли к себе, долго смеялись. Вспоминали, как отец не съехал, а буквально сорвался с горки и потом ещё лежал в сугробе, как сломанная кукла, матом крыл и горку, и приятеля своего Лешего, а потом мать его вытянула оттуда, тоже не без мата.
Ваня удивлялся: неужели папа всегда был таким смешным?
— Мама твоя сегодня дважды спросила меня: а где философы работают? Куда я после учёбы подамся? — сквозь смех, сказала Карина.
— Если что, я ей говорил, что ты на филолога учишься, — они легли на свои сдвинутые кровати, и Ваня притянул Карину к себе, её тело было прохладным.
— Я ей объяснила, что можно работать, к примеру, редактором и да, я же рассказала ей, что хочу написать здесь за время ковида книгу. Вот, сболтнулось! А она так странно на меня посмотрела.
Ваня прыснул от смеха, но потом взгляд его вдруг стал серьёзным. Беременность же — не помеха творчеству. Карина сможет писать свои романы и так. Почему задумался об этом, сам не понял.
Что произвело такой эффект, неясно, но мысли про деторождение, хвойный воздух или водка обострили в тот день их чувства. А потом Ваня вышёл на крыльцо покурить и долго всматривался в ряды тёмных стволов, между которыми бродил то ли туман, то ли духи. Ване даже было по-детски страшно, но этот страх приятно будоражил его.
Утром же стало стыдно от вчерашних мыслей. Карине, конечно, нужно доучиться. Всего два года. О чём разговор? Можно пожить и без детей.
На новогодних ходили кататься в «Хвойку», иногда с Кариной вдвоём. Несмотря на глушь, «Хвойка» была полноценной базой: с туристами и рестораном, по определённым дням туда автобусами привозили москвичей.
Ваня и Карина пересмотрели с Софой и Павой все серии «Один дома» и «Гарри Поттера». С отцом и соседом Ваня сходил на зимнюю рыбалку. А одиннадцатого января, выйдя на работу, узнал о сокращении. Покачиваясь как пьяный, он шёл к Карине.
— Я прям сейчас что-то найду, — успокаивал он то ли её, то ли себя.
— Сейчас всюду сокращения, Вань. Если что, будем искать вместе. Если что, работать пойду, — потом помолчала с озадаченным видом (взгляд отводила в сторону) и прибавила. — Я ещё родителям напишу, они точно помогут первое время.
— Не надо. Ни устраиваться, ни писать. Я сам.
Цифра в «Хедхантере» менялась после каждого неудачного собеседования: зарплатные ожидания таяли рубль за рублём. И когда в резюме осталась половина от прежней суммы, Ваню наконец-то стали звать на собеседования. Но всё равно: отказ за отказом.
Как-то утром, стоя на крыльце с сигаретой, Ваня разглядывал небо: оно расслаивалось на розовый цвета жвачки, оранжево-жёлтый — как от куркумы и глубокий синий, цвет глаз Карины. От отчаяния с этими поисками скупая слеза подбиралась к веку и была готова уже скатиться, но не скатилась, так как Ваня вдруг услышал голос отца:
— Хернёй занимаешься. В Москву снова попрётесь? В общем, ты понял меня... По первости я тебе, конечно, столько платить, как в твоей шарашке не буду, но в бизнес вольёшься… А потом — и всё тебе передам.
У Вани внутри похолодело всё. Он был не рад и не печален: напуган он был. Деревня подобралась к самому его горлу.
— Свой бизнес — это свой бизнес, сын. Вот тебе мудрость: на семью надо работать.
— Полностью передать тебе всё я сразу не могу. Сам пойми — не один я в деле. Но я тебя введу в курсы. Познакомишься с кем надо. Сам видишь — у меня тут, на лоне, так сказать, и так зашибись всё… Рыбалочка, грибки. Вот Карина твоя пусть рожает наследников — и к тому моменту, так сказать, за ваш подарок будет подарок от меня.
Бегущей строкой в голове:
«Иван, спасибо за отклик, но мы предпочли вам более скилового кандидата. Удачи в поисках!
Иван, спасибо за то, что потратили время, но ваша кандидатура не заинтересовала нашего директора по маркетингу.
Иван, ваши зарплатные ожидания выше рынка.
Иван, Иван, Иван…»
А Карина вчера попросила у мамы денег на маску для волос…
Ваня бросил окурок в снег, и тот мигом сплавил снег и исчез в ямке. Ваня посмотрел на отца, заметил, как беспощадно лицо его испещрили глубокие рытвины-морщины, как безжалостно, словно жидкое тесто, веки натекли на глаза, а из ушей, как у какого-то гнома, торчали белёсые волоски.
Он помнил отца другим — молодым, дерзким, полубандитом (ведь всегда подозревал отца во всяких делишках и даже немного гордился этим), а теперь — вот он… Больше не скрутит в бараний рог. Нет, просто не сможет больше.
Что ж, можно и попробовать.
Форд Ваня сразу продал и начал ездить на отцовском «Лэнд Ровере». Свадьбу планировали осенью.
— Жена, накрывай на стол! — шутил он с Кариной, а та шутила в ответ, что ещё же не жена.
Ваня подхихикивал, что всё вот-вот будет. И хоть в «Хвойке», но по высшему разряду. Даже — даже! — все отцовские друзья придут.
Всё будет, но готова ли ты бросить эту московскую учёбу? Не до неё ведь сейчас. Да и кому в нашей деревне и в Хиславичах и даже в Смоленске тоже нужен магистр филологии? Плохо живёшь, что ли?
Наследник нужен, Карина.
И ссоры были из-за этого. А из-за одной крупной свадьбу отложили на неопределённый срок.
***
Год прошёл. За два дня до Нового года снова всей семьей двинулись на турбазу кататься на ватрушках.
В темноте заснеженная дорога будто флуоресцировала. Снег тихо поблескивал, но Ване слепил глаза. Ваня шёл неровно, махая руками, как крыльями, и дублёнка летела за ним плащом.
— Кариша, погоди. Во, припустила!
Карина шла под руку с Софой, и на Ванины крики они не оборачивалась. Всё, как всегда, не слава богу — с этими бабами!
Мороз цеплялся за Ванины щёки и с силой сжимал их. Ване из слепящего снега иной раз казалось, что это Карина подбежала к нему и с силой бьёт по щекам. Невозможно с ней. Ну, выпил. Ну, Новый год же. Попытался нагнать её, чтобы задать вопрос, только один вопрос, да нога скользнула (под перистым снегом оголился лёд) — и вот он уже в придорожной яме лежит.
За год накопилась: усталость. Отдыхая в овраге, Ваня рассматривал небо, исколотое звёздами. Вставать не хотел.
— О Господи! — услышал он голос мамы и дальше смех отца, едкий, как у злого персонажа из мультика. — Эдь, ну, глянь ты на сына! По рюмашке да по рюмашке у него! Допился ребёнок!
— Не бухти! — отвечал Эдуард Петрович и, одной рукой держа жену за шею, навис над Ваней, покачался и протянул руку. — Давай, сына, цепляйся! А твоя что? Бросила тебя?
Когда Ирина Васильевна, придерживая сына и мужа под руки, поставила их возле горки, София, Пава и Карина уже пили чай из термоса. На лавке стояли собранные Ириной Васильевной пакеты с бутылкой виски, стаканчиками и закусками.
Ваня тряхнул головой, чтобы скинуть капюшон, и попытался разглядеть спуск, но видел только расходящиеся на белом радужные круги. И всё же — начал восхождение с тюбингом на привязи. За ним — отец. Чёрные, как пауки, они шагали и цеплялись друг за друга, как раненые вояки.
Скатившись пару раз (ветер в лицо и снежный холод за воротник), Ваня протрезвел, но мнения насчёт Карины не изменил: попрыгали, и хватит! Смотрел в сторону Карины с обидой и сплёвывал в сторону.
С горки с визгом скатилась мама Вани, а потом, как кусок картона, пролетела Пава — быстрее всех и дальше — выскочила на ледяной пруд. Ване хотелось поддеть Карину, и он крикнул:
— Иди ты, катнись уже!
Возле лавки прыгающий на месте чёрный силуэт покрутил капюшоном.
— Уродует, — сказал отец.
— Иди пихану тебя! — продолжил кричать Ваня. — Чё ты стоишь там, как это?
— Карина! Я тя поймаю, не боись! — вторил сыну Эдуард Петрович.
Чёрный силуэт нагнулся к другому чёрному силуэту и слился с ним (то была Ирина Васильевна или Софа), а потом они разлепились, и кто-то, по походке, кажется, Карина, стал удаляться от лавки в сторону трассы, там был выход с базы.
Ваня спустился и пристал к сестре: о чём говорили? Софа упорно не признавалась: пить меньше надо.
Домой шёл, измышляя ультиматумы, который поставит Карине за такое поведение. И вокруг ультиматумов крутилось: пожрать дома нечего и не прибрано, выпить-посидеть с семьёй нормально не может, не зря мама говорит, что «как не родная». Но дома Карины не оказалось. На кровати Ваня нашёл порванную на две части фотографию с прошлой осени, где они в обнимку на теплоходе на дне рождения у Карининого одногруппника.
Потом выяснилось, что Карина с турбазы вызвала такси и доехала до Москвы. Психованная. Вещи ей отвезла Софа.
Ваня женился на местной нормальной девчонке. Работает с отцом. Зарешивает теперь с арендаторами сам. Смеётся, что управляет империей. И наследник на подходе. Династия, как отец и хотел.
Когда бывает в районном центре (там теперь тоже их помещения сдаются), Ваня обедает в ресторане. Два раза в год ездит в отпуск. Египет-Дубай. Всё хорошо, суперово даже. Только Софа злит: насмотрелась в соцсетях на красивую жизнь и в Москву попёрлась. За то, что в своё время на верные рельсы встал, Ваня каждый вечер с отцом по рюмочке поднимает.
II
Проморгался. Яйцо выпил. Холодная слизь проскочила в горле, утянув за собой мокроту. Вчера снова не мог заснуть. Уже дремал, когда решилось проверить кое-что: глаз приоткрыл, и да, вот оно у кровати — серое нечто. Что это? Будто повешенный. Расстройство сна, ничего такого. Не с ума же я сошёл. Да и нечасто со мной это бывает. Но я так боюсь увидеть это снова.
Отец уже не спит. Джип выгнал из-под навеса. Вон, он весь мокрый от росы, как касатка, и блестит. С рыбалки, значит, вернулся. На утро после рыбалки за руль ни-ни, поэтому сядет рядом и будет как сеньор-помидор комментировать дорогу: там погодь, тормози, тут газуй, обгоняй лоха.
Вся жизнь — команды отца.
***
Май был тёплым. Вечером сели ужинать на веранде. Поведя указательным пальцем вдоль стола, накрытого женой, невесткой и дочками, Эдуард Петрович, уютно прищурившись, сказал:
— Чинно сидим!
От леса тянуло влагой, был Ваня весь как губка невыжатая. Кроссовки от травы — мокрые, и это только от ходьбы по участку. Зато как травой пахнет! На коленях у Ирины Васильевны Киря — слюнявит кусок огурца, разглядывает его так, что глаза в кучку, потом снова в рот тянет. Через угол стола недовольно косит на сына Ванина жена Светка, недовольна, что у сына глаза в кучку, виновата, конечно, свекровь.
Светка как таранка, за год грудного вскармливания одни глаза остались, и те без блеска. Отворачиваясь в сторону мужа, они их закатывала. Ваня отворачивался от неё весь обед: всегда недовольна, проще — игнорировать.
— А как нам вкусно! Как вкусно нам! — нараспев повторяла Ирина Васильевна, в сторону Светки бросая взгляд говорящий: я трёх детей вырастила, уж как-нибудь без соплей разберусь.
— Во, уплетает! — одобрительно квакнул Эдуард Петрович про Кирю. — Ну, молодчик! — и в сторону Вани продолжал, разливая беленькую: — Я, Вань, Михалычу что говорю? Ты перед тем как плакаты свои сраные вешать на витрины, посоветовался бы с Генрихом, а то ведь...
— С Генкой Летуновым, что ли? — Ваня поднял рюмку, разлучившуюся только на краткий миг с такой же отцовской.
— С йим, конечно. С йим, родимым, — закивал Эдуард Петрович, говорил с такой игривой нежностью, на которую был способен, только когда выпьет.
В последнее время не выпивши Эдуард Петрович был только, когда спал. Каждое утро, как ему и мечталось, когда Ваня ещё жил в Москве, он отправлялся на рыбалку, с соседом или один. Там выпивал первые пятьдесят грамм (что-то вроде эспрессо по-русски), чтобы проснуться и чтобы день удачно прошёл. Потом верёвочка вилась сама: туда заехали, сюда, там деньги забрали, тут, везде — за взаимовыгодное сотрудничество, кого-то подвезли, и на посошок ещё. Всюду Эдуард Петрович находил повод поддержать даже пустячное дело граммулькой.
Ваня бесился: отец обещал уйти на пенсию, когда родится внук — вроде даже собирался его воспитывать, опыт передавать. Но нет — Эдуард Петрович, хоть и ездил теперь не на водительском и в четыре уже просил вернуть его домой, но про прощальный концерт всё же соврал: со сцены уходить он не собирался. И пока маленький Киря плавал между Ириной Васильевной и Светкой, как между Сциллой и Харибдой, Эдуард Петрович, по его же словам, терпеливо ждал, когда с пацаном будет, о чём поговорить.
— Ты не бесись, Светлана, — поучал он. — Ирка троих детей вырастила, уж, наверное, и твоего не испортит!
Обычно после этой своей фирменной фразы он смеялся. И в этот раз, довольный изречённой мудростью, откинулся на стуле с широкой улыбкой: он снова всё порешал.
— Я просто говорила уже и сколько раз, — бубнила Светка (она единственная могла хоть как-то спорить с Эдуардом Петровичем, но черту никогда не переходила: место своё тонко чувствовала), — от огурца жопка может отлететь, и ребёнок, при такой-то скачке на коленях у Ирины Васильевны просто задохнется (ударение на «о»). Знаете, Эдуард Петрович, сколько таких случаев в год с летальным исходом?
Эдуард Петрович, выслушав невестку с угрюмым вниманием, спросил:
— Это с каким таким — летальным?
— Со смертельным, пап, — откликнулась Софа, которая приехала на майские с учёбы и всё время только искала повод обвинить Светку в бескультурии.
Как консультант по детскому питанию, услышавший глупенький вопрос тревожных родителей, Эдуард Петрович просиял:
— Светик, разве родная бабка умертвит?
— Бабушка тебя убить хочет, — засюсюкалась снова Ирина Васильевна с Кирей и продолжила качать его на коленях, даже ещё сильнее замотала. — Задушить огурцом бабка решила. Ой-йой-йой! Бабушка всё Кирюше покупает, любит его, души не чает…
— Вас покупать никто не просит, — тихо проворчала Светка, отвернулась к лесу. Софа улыбнулась телефону.
Под Ириной Васильевной простонал стул. Она поднялась с внуком на руках.
— Вот как! Хорошо-спасибо, Света. Запомним.
Ваня вытер отлетевшие мамины слюни с лица, вздохнул.
— Свет, ну, что ты ей сейчас… Зачем? — шепнул жене, та отмахнулась от него зелёным луком.
— Молодые вы ещё. Не понимаете, как хорошо, когда родители вот тут у вас — в распоряжении! — Эдуард Петрович произнёс последнее слово важно и развёл руками. — Вот помрём мы с Ириной Васильевной, так и не с кем тебе, Светлана, будет огрызаться.
Теперь уже его весёлость сменилась на недовольство. Эдуард Петрович пристукнул по столу, достал из кармана смятую пачку и, животом протёрши скатерть, вышел из-за стола.
— Курну, пойду. Приходи, Ванёк. Погуторим.
Спустился с веранды и встал лицо к лесу, над головой взвился молочный дымок.
Ваня попытался приобнять Свету, но та дёрнулась, словно он к ней оголённый проводок приложили. Софа поёрзала на лавке, напустив на себя сосредоточенный вид.
Устал. От всего устал. Спустился по ступеням за отцом. Встал плечом к плечу. Помолчали, как полагается. Отец всегда любил многозначительную паузу эпиграфом к своей речи ставить.
— Вот так оно, — сказал потом, и эти фразы отца всегда были абстрактными, слишком философскими, чтобы понять его позицию, уловить, к чему клонит. А ведь Ваня с детства — и теперь — боялся не понять.
— Светка читает по прикорму всякие блоги, каналы. Она ж не просто так.
Придерживая сигарету во рту, Эдуард Петрович, казалось, одобрительно кивал, а, выслушав, вскоре ответил:
— Блоги, каналы… А мать жизнь прожила, Ванёк, и вас вырастила. Ты думаешь, ей кто-нибудь помогал так, как вам?
— Не знаю, но Свету тоже понять можно: она боится, что ребёнок подавится. Кусок поперёк горла станет, и кирдык. Ну, это реально, как бы, так бывает.
— Не лезь ты, Ванёк. Ни к чему влезать во всё это. Поссорились — помирятся. Всегда так жили. Наше дело — разделяй и властвуй, понимаешь? — Эдуард Петрович выдохнул дым.
Ване захотелось улыбнуться: иногда отец выступал как хиславичский дзен-монах, крупицы мудрости отшелушивались с его толстой кожи в самые неожиданные моменты.
Не к столу Эдуард Петрович вернулся, а в дом. Передачу Соловьёва включил, Ирина Васильевна специально на запись поставила, посмотрел и под неё на дневной сон улёгся. Просмотр телевизора и сон были для него занятием два в одном.
Светка, видимо, психанув, ушла домой. Ваня и обрадовался: налил себе рюмку, жестом уточнил у Софы, налить ли ей. Та длинным блескучим ногтем показала на вино.
— Как жизнь молодая? — спросил.
— Как твоя молодая? — отшутилась Софа.
Выпили, не чокаясь. Софа сделала глоток и снова застрочила в телефоне.
— Карина, конечно, изменилась, — вдруг сказала. — Хочешь посмотреть?
Ваня уставился в Софин телефон, словно там уже была видна фотография бывшей, и так затих, что, кажется, расслышал, как позади шелестит трава, расчёсываемая ветром.
— Я за ребёнком. Спать ему пора, — Светка возникла из ниоткуда, поднималась по ступенькам на веранду, а, поднявшись, с плохо скрытой претензией спросила Ваню. — Что, пьёшь?
Только глазами стрельнул в её сторону:
— С сестрой говорю.
Светка схватилась за спинку Софиного стула, пригнулась, зашипела Софе:
— Смотри, чтоб уже не пил, а то проваляется потом, а мне помощь нужна, — и дверь за ней захлопнулась.
— У тебя помощь есть, — крикнул Ваня.
Через минуту послышался детский крик: Кирю отрывали от бабушки (или бабушку от Кири). С ребёнком, кричащим и вырывающимся, Светка громко прошагала мимо стола, но, к счастью, быстро исчезла.
Ваня выждал время, чтобы даже на словах Светка и Карина были разделены пространством и временем, а потом, делая вид, что не сильно-то интересно, но раз уж заговорили, попросил:
— Ну, покажи.
В соцсетях он Карину не искал. Вначале было больно смотреть, а потом перестал там сидеть. Все эти посты, сторис стали казаться детством, глупостью, да и появилось всякое новое: рилсы, треды-дреды, чат-боты, не понимал уже ничего, вот и удалил все приложения.
Дни без Карины летели быстро. Быстрее, чем Ваню догоняла скука. Но этой ночью он не спал до пяти утра. Сидел на кухне, освещаемый экраном телефона, ждал, когда загрузятся нужные приложения. И кусал подушечки пальцев, и улыбался.
С утра Светку с сыном отвёз к тёще — и на все майские оставил. А в обед уже приехала Карина.
Остановилась там, откуда два года назад сбежала. В «Хвойке» всё было забронировано, но Софа через дочку директора выбила Карине номер.
Софа узнала, что Ваня написал ей ночью, узнала, что Карина тут же согласилась, и, если честно, была удивлена. От родителей, конечно, скрывали. Ирина Васильевна была в этом плане не опасна: ну, посмотрела бы с лёгкой укоризной, ну, покачала бы головой. Софе бы, конечно, задала по первое число, но это уже привычно. Главное — Ирина Васильевна рассказала бы мужу. А вот Эдуард Петрович мог и «казнить»: такую дурь не одобрял. Уж лучше водки хряпнуть или на рыбалку с мужиками съездить, чем с какой-то бабой, неместной к тому же, что-то там мутить.
Но Ваня был словно готов на очную ставку с отцом.
Выезжая утром из дома, он прокручивал в голове их возможный диалог, тренировался, подыскивая аргументы. На всякий случай.
— Не гадят там, где едят. Слыхал такое правило?
— Я же просто поговорить... Это же Карина, а не просто...
Ваня съехал с пригорка, на котором стояли, слипшись их дома: Ванин и родительский. Потом поехал, подпрыгивая по деревенской дороге к трассе.
— Карина твоя — хуже, чем просто. Нет, не скажу... Сам глаза раскроешь, когда она тебя окрутит и потом Светке позвонит, сообщит, — отец бы со смаком сплюнул. — И можешь с домом попрощаться! Я внука не оставлю голожопым.
— Ну, ты развернул!
— Чем она тебя поманила, а? Что у неё там под юбкой не так, как у Светки? Райские кущи ищешь? Всё ещё веруешь в них?
Веруешь… Ну и слово подобрал!
Ваня выпрыгнул на трассу. Солнце залило салон, ослепило. Ваня опустил створку. Ни во что он сейчас не веровал, кроме того, что станет лучше, когда он хоть глазком Карину увидит.
Ни за что не повернул бы назад. Даже если б жена разводом погрозила. Даже если бы забрала сына, дом, да что угодно. Двигался уже по инерции.
А ведь он правда — только поговорить: спать с Кариной не собирался.
Больше: он её натурально стеснялся. Пусть он теперь и мужчина с деньгами, и с домом, и с машиной новой, и даже перстень золотой носит, в Главном храме Вооружённых сил под Москвой освещённый, только Карина взглянёт на него, и поймёт, что... что... что свалила вовремя — вот что она поймёт.
День был тёплый, синеглазый, и птицы пели. Несмотря на страхи, как из юности прилетевшие, Ване тоже хотелось петь. Он ехал к Карине на встречу и заочно он уже снова любил её.
Охранник «Хвойки» машину Вани узнал. Старый дед, косой, с рябым лицом, выглянув из кибитки, собранной словно из ржавых шпал, узнал Ваню и показал, где можно припарковаться. Дал козырное место: рядом с машиной Лешего.
Из динамиков, закреплённых на деревьях, трубили эстрадные песни, а, когда затихали, слышался перезвон велосипедных звоночков. Закручиваясь вокруг сосен с шелушащейся драконьей кожей, к Ване летел запах костра и шашлыков.
Пошёл по асфальтированной дороге вглубь базы. Сердце било в грудь. Ни о чём не думал, хотя нет, одна мысль всё же проскочила: заблокировать бы её, и объясняться не придётся, запомнит она его таким, как был, а не деревенским лэндлордом, с животом и одышкой. Или — сначала по-нормальному написать, сказать, что ребёнок заболел, и всё такое, а потом заблокировать. Но тогда ведь и сообщение исчезнет?
Ваня придумывал варианты отступления, но всё же шёл, шёл.
Был он не в себе, потому что не узнал машину Лешего. Испугался, когда Леший выкатился на него из главного домика, местного ресепшена.
— Вано! — с разлётом коленей приятель отца спускался по маленькой лестнице, чтобы поздороваться. Ваня торопливо пожал Лешему руку.
— Ищёшь своих? — спросил Леший, хитро всматриваясь то в Ваню, то в сосновый лес за ним. — Эдя с тобой?
— Не, я по делу, — сказал Ваня, улыбаясь в сторону и понемногу отходя. — Ждут меня.
Леший удивился.
— Может, тебе каморку организовать? Из Смоленска приехали?
— Не-не! Из Москвы, — с дуру ответил, хотя и не соврал ведь.
— Из Москвы? — Леший посмотрел исподлобья, снова эта его фирменная оскорбляющая улыбка, так бы и врезал. — Это кто ж? По спортзалу вопрос?
— Ой нет, это всё моё… мои знакомые, — Ваня махнул на сосны, как бы: не стоит и говорить, мелочёвка.
— Ну ты гляди. Если что-то надо, — Леший поднёс руку к уху, изобразив трубку.
Ветки деревьев, как венки, расходились по небу. Ваня глянул на них, прикинув время по цвету неба, и зашагал прочь. С Кариной договорились встретиться в двенадцать, а было уже полпервого. Вдруг она уже уехала, исчезла из его жизни, как единственная возможность? Испугался. Побежал.
Вскоре впереди появился силуэт: Карина шла ему навстречу. В длинном сером плаще, в широких чёрных брюках. Стиль тот же. Вблизи — и улыбка та же. Взгляд отводила в сторону, видимо, стеснялась.
Встретились, и было неловко. Ване хотелось плакать, но он напропалую шутил — про то, что вся Москва, кажется, на майские перееехала в Хиславичи. После каждой шутки себя ненавидел, стыдил.
Когда подошли к центральным домикам, туда, где зимой работают подъёмники, решили взять чай-кофе. Перекидываясь общей информацией про общих знакомых, простояли в очереди добрых полчаса.
— Шашлыка хочешь? — спросил Ваня, когда отошли от чайной. Поймал себя на мысли, что голос и выражения у него вдруг стали отцовскими.
Карина согласилась, и Ваня забегал по базе, организовывая мясо, мангал, место. Леший повеселился, разглядывая ошалелого Эдиного сына, который нёс уголь с красным от радости лицом и говорил-говорил-говорил с какой-то там. «Во, окучивает!» Спустницу Леший разглядел тоже: то явно была не жена.
— Софа рассказывала, что у тебя сын есть.
Карина сидела на поваленном дереве, на жирном старом дубе, снизу вверх смотрела на Ваню. На базе были беседки для шашлыков, но там, куда Ваня и Карина забрались, благоустроенная зона уже заканчивалась, начинался лес. Вокруг только ели, сосны, берёзы, и подснежники пятнами по траве.
— Есть сын, да. Кириллом зовут.
Карина молча кивнула.
— Похож на жену, но характер мой.
Трепал поленом костёр в мангале и потом бросил туда это полено, поднялись огневые всполохи. Заложив руки в карман, Ваня смотрел, как красиво горит. Первая неловкость рассеялась, и тогда задумался о продолжении вечера.
Сердце кольнуло. Или рёбра. Или лёгкое. Стал растирать грудь.
 — Спортивная травма, — ответил на немой Каринин вопрос.
Какая, к чёрту, спортивная травма при его-то весе? Но Карина поверила, понимающе кивнула.
— Хорошо, что всё-таки приехала. Как бы это так… примиряюще… Ну, чтобы не таить обид, да?
Поленья продолжали постреливать. Тишина располагала к тому, чтобы наконец объясниться. Исправить ошибки. В какой-то момент пробежала белка, подобралась к Карина. Карина удивилась, обрадовалась, но дать белке было нечего: мяса полно, пятилитровое ведро из-под майонеза заполнено, а другого не было.
— Где ты столько мяса нашёл? — посмеялась.
— Да у меня тут всё схвачено, — уж очень хотелось Ване похвастаться, и вот к слову пришлось. — Это бизнес папкиного другана. Тот ему многим обязан. Может и мясо организовать, и домик, если нужно.
Закинул первый крючок.
— Судя по всему, мне так номер и организовали. Софа с кем-то договорилась.
— А, ну с Алисой, наверное. Это дочка Лешего.
Карина теперь стала чаще улыбаться. Всё становилось таким, как было раньше. Словно и не было этих двух лет. Глазами встретились. Тесная московская студия вспомнилась вдруг, там они много смеялись. Вот жизнь была! В последние годы, обдумывая всё, что было, Ваня объяснял себе те чувства к Карине молодостью, гормонами, но ведь ему и теперь было немногим больше, всего-то двадцать семь, а он уже причислял себя к отцовским шестидесятилетним дружкам, которые только и делают, что ностальгируют по прошлом, да пьют за это.
— Зачем ты приехала? — осмелился задать вопрос.
— Я?
— Ты.
Посмеялись снова.
— А ты почему написал?
И правда: почему он ей написал? На что рассчитывал? Бросил бы он жену? Да ещё с малолетним сыном. Об этом Ваня не думал, когда просил у Софы номер Карины. А потом, той же ночью, когда она ответила, был уже готов ни свет ни заря бежать разводиться. Но подостыл: пару слов, пару фраз, увидеть, услышать её — и, может быть, будет достаточно? Надкусить бы только.
Светку было не жалко. Она ведь знала, на что шла. Денег хотела. Сытой жизни хотела. Он ведь её из барака вытащил. Любви ведь не обещал. Конечно, говорил что-то такое, но так ведь принято, так все делают. Виноват он, что ли, что других слов для нелюбимой женщины не придумано?
Почему же не искал Карину после? Почему отпустил? Карина прилагалась к другой жизни, на которую не отважился. А теперь уже вроде как и начинать поздно, увяз. Отец на него рассчитывает: из дел почти вышел, один инфаркт уже в копилке. Светку тоже не оставишь, она без дохода, и за его ребёнком смотрит же, доброе дело делает. В селе все друг друга знают. Мужики погуливают, но семью ведь не бросают. Карина и тогда резала по-живому, ставила вопросы ребром, а теперь бы и подавно обсмеяла. Не решился он обидеть её предложением побыть у него любовницей.
Но зачем приехала, если знала, что женат? Не ответила ведь.
Обмахивая шипящее мясо, Ваня искоса поглядывал на неё. Хочет, чтобы пожалел обо всём? Месть?
— Я жалею, как жизнь сложилась, — решил начать, отложив картонку, закурил.
— Сам так хотел. Сына, дом. Мечта сбылась. Разве нет?
— Я с тобой хотел.
Карина запахнула пальто, уткнулась подбородком в воротник.
— Всё-то должно быть по-твоему, — сказала будто бы с издёвкой.
— Ага, но ни разу не вышло, — отшутился.
Нет, счастьем глаза её не светились, не блестели. Ничего такого романтического. И поцеловаться даже было бы странно. И куртка его ей была не нужна. Был костёр, на который не хватало дров. Грязные от маринада руки. Слишком наглые комары. Обычно-прозаично, а внутри всё равно переворачивалось.
Вечером сама позвала его в номер. Конечно, на чай. Ваня там и остался. Все праздники провёл с Кариной. Для отца и остальной семьи — он был с другом из Москвы. Звонила мама, с очевидной подозрительностью спрашивала, кто и что. Ну, друг с прошлой работы. Никто его не знает всё равно, что объяснять? «Да, написал, спустя сто лет, предложил встретиться. Не с бабой же я какой-то, в конце концов?! Меня здесь все знают!» Карина хихикала возле трубки. Закрывал ей рот и сам подхрюкивал от смеха.
Третьего мая собрал сумку и вечером повёз Карину в Москву. Думал остаться там с ней насовсем, у неё, оттуда позвонил своим, подготовить. Приедет, лишь когда все остынут, только за вещами.
Папа с ним говорить отказался, видимо, предчувствовал тяжёлый разговор. Говорила мама. Сказал ей Ваня, что тлела и вот вспыхнула старая любовь. Хотя уже, говоря это, начал подозревать, что дело не только в Карине.
Утром он проснулся. Карина ещё спала, а в квартире у неё, без неё, было всё чужим, холодным, непонятным. Как подумал, что надо будет от отца выслушивать и с сыном что-то решать, решил всё-таки вернуться. Карина восприняла мудро: молча. Моталась после к нему в Хиславичи, а он к ней по выходным и праздникам.
***
Ночью проснулся. Светку дёрнул: опять началось! Что опять?
Ну, фигура. Светка поднялась, рассекал руками тёмноту.
— Да ничего там нет, видишь?
Проморгался, допроснулся: снова это вернулось.
Лежали потом. Светка вдруг как скажет:
— А давай твоё это привидение как-нибудь назовём? — глаза у неё в темноте блестят, правой рукой гладит меня по затылку.
— Давай, — говорю.
— Ну? Что в голову приходит? Твоё привидение, тебе и называть.
Я задумался. Потом задрожал всем телом. В натуре задрожал. Если бы кто рассказал мне, что с телом такое бывает, не поверил бы.
— Иван, — сказал и замолк снова, сглотнул слюну, страшно стало, — Непошлов Ванька это.
И, глухо вскрикнув, я заплакал.