Глава 9 Прерванная съёмка

По этой таёжной речке, длиной немного более 100 километров, без официального разрешения не проплыть, поскольку она относится к особо охраняемой природной территории. Хотя добраться до её верховий просто: от грунтовой автотрассы, соединяющей Байкало-Амурскую магистраль с золотодобывающим рудником «Таборный», можно дойти даже с солидным грузом за полтора-два дня. А в 1985 году не было ни рудника, ни трассы к нему, да и БАМ только строился, и в верховье реки попасть можно было только по воздуху…


Дикая речка Чаруода

Вертолёт сделал круг над тайгой и, приметив место для подсадки, снизился над открытым пятачком в верховье реки. Разбежавшийся мелкими ручейками участок русла, окружённый зарослями, походил более на болото, чем на реку. Едва касаясь колёсами поверхности, геликоптер завис, и двое полевиков быстро выгрузили из его утробы надувные лодки, палатку, спальники, баул с продуктами и прочее снаряжение на сочащийся водой грунт. Командир вертолёта, открыв окошко кабины, жестом подозвал Славича, старшего маршрутной группы, и сквозь грохот двигателя прокричал:

— Будьте осторожны, мы только что хозяина спугнули, — после чего вертолёт резко набрал обороты и, со свистом рассекая лопастями воздух, взмыл в небеса. Через несколько минут затухающее вдали тарахтенье сменил комариный звон.

Надежда (лучшая половина группы), прижимая к груди двухмесячного щенка белой масти, опустила его на землю и иронично скомандовала:

— Беги, напугай топтыгина! Нам такое соседство совсем не нужно, особенно после недавней трагедии на пожаре.

— Не волнуйся, — успокоил её коллега и супруг, — у нас ружьё есть, да и гарью здесь не пахнет, а значит, есть чем топтыге кормиться. И он наверняка рад, что удрал от вертолёта.

Надежда сомнительно хмыкнула и, отмахиваясь от комаров, полезла в карман рюкзака за бутылочкой с эмульсией диэтилтолуамида, на этикетке которой крупными буквами значилась её аббревиатура — ДЭТА. Открутив пробку и намочив ладонь, чтобы смазать лицо и кисти рук, с укоризной сказала:

— Эх, ещё бы комаров поменьше. После дымной атмосферы Торго воздух здесь, как родниковая вода — пить хочется. А запах дэты всё испортит.

— Не испортит. Её ненавязчивый запах означает, что все задержки и тревоги остались позади. Впереди у нас маршруты по новым местам и по неведомой речке, — отозвался Вечеслав и направился к береговым зарослям, чтобы выбрать место для постановки палатки…

На карте название реки, где высадились полевики, обозначено через букву «о» — Чоруода. Но в обиходе реку называют «Чаруода» (слово «чар» у эвенков означает домашнего оленя), и она входит в бассейн реки Чара. То есть, коренные жители с давних пор занимались здесь оленеводством. Есть у них и слово «чаар» — отмель, но такой смысл больше соответствует большим рекам с широким руслом, а не тем, в которых повсюду торчат камни. Есть ещё версия от якутского названия чечёток (птичек) — «чооруос». Однако здесь более сложная трансформация, а в жизни что проще, то и практичней…

Чаруда и её главный приток — Чарудокан — зарегулированы озёрами, которые аккумулируют сток с водосборов и сглаживают амплитуду колебания речного уровня воды в период дождевых паводков и весеннего половодья, подпитывая водность рек из озёр в засушливые периоды. В таких реках нельзя разделить общий сток на подземный и поверхностный, поэтому при гидрогеологической съёмке необходимы измерения незарегулированных притоков, в которых выделить подземную часть стока возможно…

Славич обошёл прилегающую к реке местность, выбрал среди лиственниц и кедрового стланика площадку для стоянки и перетащил туда привезённое снаряжение.

— Тут и дрова сухие, и вода рядом, — пояснил он свой выбор. — Одна проблема остаётся: щенок наш слишком мал для походов по бездорожью, а таскать его на себе — тоже лишняя морока.

— Зато на стоянках веселей будет, — возразила Надежда…

В это время за кустами стланика раздалось вдруг тявканье.

Славич пошёл на голос и, вернувшись через минуту, пояснил:

— Там от вертолётного грохота медведь со страху кучу наложил — на неё лает… Кстати, вот и для мальца дело: раз он так реагирует на звериные ароматы, значит, оставим у палатки отгонять незваных гостей, пока мы будем по притокам странствовать.

— Надо бы охраннику имя дать, — предложила Надежда, — а то «малец» или «щенок» отчуждённо звучит. Мы ведь будем исследовать бассейн реки сплавом, и на лодке «Матросик» будет нелишним.

— Можно и так, — согласился супруг, — хотя после кота «Матроскина» из мультика, от такого прозвища будет веять кошачьим духом. Пусть уж лучше будет «Боцманом» — и должность солидней, и звание обяжет порядок блюсти.

— Это имя для взрослого пса, а пока маленький — пусть будет «Боця».

Этот неожиданный компаньон ещё вчера неприкаянно шатался по вертолётной площадке вблизи от посёлка, путаясь под колёсами брюхатого чудовища и выпрашивая случайные подачки у суетливых дядек. Чей он и как там оказался, никто не знал, и один из техников, обслуживающих вертолёт, предложил полевикам забрать его с собой. И теперь вот, у него началась жизнь в новой обстановке, среди незнакомых запахов…

В первый же маршрутный день, оставив щенка у палатки с запасом еды, полевики какое-то время почти не вспоминали о нём. Внимание их целиком поглощалось величавостью хребта Удокан над зеркальной гладью озера Мюкя-Кюёль и поиском ровных участков для измерений расходов воды в намеченных ранее водотоках.

Во второй день на обратном пути к стоянке они с беспокойством вспоминали о своём младшем компаньоне: «Как он там? Не сгинул ли в дебрях незнакомой местности?» А когда подошли к палатке, то обнаружили под козырьком скомканную собачью подстилку, пустую миску и наполовину съеденного хариуса. Стража рядом с объектом охраны не было.

— Боця, Боця, — тревожно позвала Надежда.

— Зря стараешься, он ещё не привык к этому имени, и от голода явно не помер, — пошутил Вечеслав. — Надо глянуть вокруг.

Однако недолгие поиски результата не дали.

— Проголодается — сам прибежит, — подытожил супруг, расстёгивая вход в брезентовое пристанище.

— А вдруг удравший медведь вернулся и утащил его?

— Если бы приходил, то был бы полный разгром, от палатки остались бы клочья.

Распахнув вход, и едва войдя внутрь, Вечеслав воскликнул:

— Здесь он! Вот полюбуйся, как умостился на мой спальник. Мне придётся теперь перейти на его подстилку.

Поверх спальника, утопая в складках марлевого полога, вальяжно развалился охранник стоянки. Надежда тут же взяла щенка на руки и сказала:

— Бросили посреди тайги, а ночью одному страшно, вот я и спрятался.

— Сообразительный, — согласился супруг… — Ладно, раз всё в сохранности, ставим ему зачёт…

Через три дня, обследовав верховье и отобрав пробы воды, полевики перебазировались к слиянию притоков, откуда можно начинать сплав. На образовавшейся там песчано-галечной косе они надули резиновые лодки, обернули их брезентом, чтобы обезопасить от пробоев на каменистых перекатах. Осматривая речной участок, Вечеслав неожиданно разглядел в прозрачной воде омута силуэты двух тайменей. На какое-то время в нём вспыхнул рыбачий азарт, заслонив прочие заботы. Однако речные владыки на блесну не реагировали и даже лениво отплывали в сторону, выражая равнодушие к металлической приманке, когда та мелькала перед самым носом.

— Жаль, не отведаем наваристой ухи, но ничего, где-нибудь всё равно поймаем, — оповестил Вечеслав супругу…

Две надувные лодки, нагружённые экспедиционным снаряжением, неуклюже отвалили от берега. Зеркальная гладь реки сморщилась мелкими волнами, исковеркав отражение стройных лиственниц.

Младший участник маршрутной группы стоял на рюкзаке, слегка расставив лапы, и с любопытством взирал на отдаляющийся берег. Ему явно нравилось путешествовать. С ним были солидарны и хозяева, которые ещё были рады и тому, что назойливые комариные тучи остались на берегу.

Река то плавно, незаметно несла воды по широким плёсам, то быстрой беззвучной струёй лизала обрывистые излучины, подмывая корни деревьев, отчего некоторые из них склонились над водой, будто любуясь отражением; а иные, цепляясь из остатков сил и готовые вот-вот упасть, касались ветвями стеклянной поверхности, причёсываясь перед последним часом. Тишину и речной покой нарушали лишь мерное хлюпанье вёсел да редкий нахальный крик кедровки.

Вот он — очередной полевой сезон! Здравствуйте, неизведанные просторы и новые впечатления, утренние туманы и дым костров! Слава природной гармонии, успокаивающей души, истерзанные лесными пожарами и задержками маршрута!..

Первый после начала сплава ночлег полевики устроили на узкой речной косе. Обустроившись, отужинав, они сидели у притухшего костра, вслушиваясь в окружающий покой. С северо-запада на тёмной водной глади отражалась красная полоска заката, скрадывающая короткую летнюю ночь и убавляющая яркость звёзд на небосводе. Комары спрятались от вечерней прохлады, не нарушая тишины своим назойливым писком. И вдруг в этот умиротворяющий покой ворвался громкий звук, будто кусок крутого берега в воду обвалился. Встрепенулся и визгливо затявкал Боцман. Вечеслав привстал от кострища и сквозь темень разглядел у противоположного берега расплывчатый силуэт крупного зверя. После громкого свиста зверь тотчас развернулся и шустро вскарабкался на обрыв, с которого сиганул в реку. А щенок из-под ног старшего товарища угрожающе порыкивал вслед неожиданному гостю.

— Уж не медведь ли к нам пожаловал? — с тревогой в голосе спросила Надежда.

— Темно уже — не разобрать, судя по габаритам, кто-то крупный. Но раз удрал, значит, испугался и не вернётся, — успокоил Вечеслав, пододвинув к костру толстые чурки. — С такими дровами костёр будет чадить до утра, так что к палатке никто не сунется…

Вода в северных широтах за ночь остывает меньше воздуха, водяное испарение превращается в густой туман, скрывающий русло. Плавание по незнакомой речке почти наугад грозит неожиданностями — вдруг нанесёт на каменистый порог или на сучковатый залом. Но когда давно нет дождей, и поверхностный сток формируется исключительно из подземных источников, упускать время для измерений нельзя. Поэтому полевики не стали ждать, когда солнце рассеет туман, залили кострище, быстро упаковались и отчалили от берега.

Вскоре в туманную тишь, потревоженную лишь размеренным хлюпаньем вёсел, внезапно ворвался громкий всплеск неподалёку от лодок. Резко повернувшись на звук, Вечеслав успел заметить мелькнувшее над водой красное оперение рыбьего хвоста.

— Ух ты, не иначе как таймень! — крикнул он в сторону второй лодки. Сразу же бросил вёсла, взялся за спиннинг, приготовленный для такого случая, и размашисто забросил блесну в сторону всплеска.

Сквозь прозрачную воду уже видны были проблески медной приманки, и, казалось, что заброс вышел холостой. Но вдруг катушка спиннинга резко дёрнулась, рычажок вырвался из руки и ударил по пальцам, содрав кожу. Лодка послушно развернулась за натянутой леской — рыбина явно попалась крупная, и у Славича мелькнула догадка, что в лодку её не втащить. Поочерёдно загребая вёслами, он кое-как прибился к берегу; не выпуская снасти, одной рукой достал ружьё, вставил в ствол патрон, потом подтянул беснующийся трофей к отмели и, выбрав положение, чтобы не перебить леску, бабахнул.

Боцман нетерпеливо поскуливал и норовил выскочить из лодки на берег, желая поучаствовать в большой охоте. Не удержавшись на округлом борту, он кувырнулся, неловко ткнувшись мордашкой в мокрый галечник. Стойко стерпел падение и деловито побежал к грозному обитателю речных глубин. Однако приближаться не стал, опасливо принюхиваясь с безопасного расстояния.

— Что, страшно?.. Да, это главный речной басурман, хищник из хищников, — заговорил Славич. И будто в подтверждение его слов из распоротого желудка чудища вывалился взрослый утёнок с сохранившимся ещё оперением. — Глянь, какой живоглот! И хоть мы живьём глотать его не станем, но пищевую цепочку продолжим. Повезло нам, это же настоящий деликатес.

Надежда, осмотрев добычу, с трудом подняла её и с сомнением сказала:

— Уж больно тяжёл. Всего не съедим, половина может пропасть.

— Не пропадёт. Сейчас засолим, а через два дня закоптим…

Тщательно упаковав разделанную и посыпанную солью рыбину, Вечеслав оттолкнул лодку и, подрабатывая вёслами, опять заговорил с соратниками:

— Наверно, все мы вечером лопнем от обжорства. От такой же вкуснятины за уши не оттащить! Да и оттаскивать некому. Так что вечером уплетём без меры и лапы-то и протянем.

За время непредвиденной остановки туман рассеялся. После сырости ласковые лучи солнца, прозрачные таёжные просторы и удачная рыбалка подняли настроение не только изыскателям. Боцман лез в объятья великого добытчика, тыкался влажным носом в руки, мешая гребле своей назойливостью, но по-другому не умел выражать любовь и преданность.

— Ладно уж тебе! Вижу, уважаешь. Не мешай! — отодвинул кормчий неопытного пассажира. — Слышишь, впереди шумит? Перекаты начинаются, так что цепляйся покрепче.

Вскоре долина сузилась. Река словно очнулась от спячки; заволновалась, заплескалась в каменистом русле, загремела на все лады, наполняя окрестности шумом, а сплавщиков — беспокойством. Лодки поскакали по пенным гребням, уворачиваясь от торчащих из воды камней. И всё-таки передняя лодка с Боцманом, наскочив на глыбы под тонким слоем воды, резко остановилась. Сквозь шум переката Вечеслав услышал вскрик со второй лодки: «Боця упал в воду!» — и оглянулся. Корма, где только что находился щенок, была пуста.

Он привстал, бегло осматривая несущийся поток, мысленно сетуя: «Угораздило же родиться под масть пенных гребней. Разве разглядишь маленький комочек среди хаоса… — и вдруг как током ударило — упал-то с кормы. Значит, затянуло под лодку».

Схватившись за уключины, он стал раскачивать грузный ковчег. Подталкиваемая напором реки, лодка боком соскользнула с окатанных глыб, и под водой показался Боцман, втиснутый течением в расщелину. Маленькая тушка вытянулась вниз головой в прозрачной струе и болталась, словно белая тряпочка на ветру.

Лодку понесло. На миг вспыхнула паническая мысль, что выручить компаньона не удастся. Черпая бортами речную свистопляску, Славич, что было мочи, погрёб к берегу. Не доплыв до него, выскочил на отмель, выдернул набравшую воды лодку на камни и ринулся спасать утопленника, не выпуская из вида злополучное место и лихорадочно соображая: «Здесь не шибко глубоко, доберусь в сапогах. Лишь бы не проскочить мимо, только бы с первого раза». Стараясь устоять на скользких валунах и наклоняясь навстречу бурному течению, он подобрался к бедолаге, выхватил его из расщелины и, поскользнувшись, рухнул в перекат. Будто обрадовавшись крупной добыче, река потащила их вниз к омутной глубине, скрытой беспорядочной толчеёй волн. Развёрнутые болотники, заполненные водой, плотно облепили ноги, мешая согнуть колени, чтобы встать и вырваться из мощной речной хватки.

— Ха, ха, ха! — гремела дикая речка.

Прижимая к себе Боцмана и беззвучно ругаясь, после нескольких попыток вырваться из потока он зацепился свободной рукой за выступающий из воды камень, нащупал ногами опору, выпрямился и выбрался на берег. Не мешкая, перевернул застывшего щенка вниз головой и, встряхивая его, забормотал:

— Боця, всё позади. Давай, приходи в себя, сливай воду… Ну, шевельнись же, вякни что-нибудь…

Но вода не выливалась, и щенок не подавал признаков жизни. Вечеслав прижимал к груди холодный комочек плоти, растирал его, пытаясь согреть, дышал ему в мордочку, надеясь оживить мутные глаза, и отгонял страшную мысль.

— Боцька, ну хорош притворяться! Кто же будет нас защищать от зверей хищных?

Подоспевшая к месту спасения Надежда, чуть не плача от расстройства, тоже взмолилась:

— Боценька, пожалуйста, отзовись.

И будто не смея противиться просьбам хозяев, маленькая утроба отозвалась слабым хрипом. Вечеслав ещё яростнее затеребил, затискал пёсика. И всё протяжнее становилось сдавленное дыхание утопленника. Постепенно в его глазках очертились зрачки, а тельце затряслось крупной дрожью.

— Точно притвора… негодник, напугал до смерти… — счастливо бубнил спаситель, прислушиваясь к прерывистым вздохам. — Тоже мне, водолаз выискался! И меня вон затрясло. Ну, ничего, ничего. Сейчас разведём костёр, погреемся, посушимся, чайку хлебнём…

Опустив щенка на нагретые солнцем камни, он засуетился, отыскивая среди поклажи топор, спички, заварку, сахар.

Надежда, обрадованная воскресению щенка, уселась рядом с ним и, гладя по мокрой спинке, приговаривала:

— Ты, наша надежда и опора, уж больше не ныряй в перекаты, не выпадай из лодки…

Вскоре у костра парила развешанная по кустам одежда. А Вечеслав, пристраивая над костром котелок с головой недавно пойманного тайменя и отгоняя назойливых комаров от обнажённого тела, посматривал на трясущегося утопленника и балагурил:

— Эта непредвиденная остановка вышла из-за того, что вышли мы на маршрут без завтрака… Эй! Хватит тебе сотрясать окрестности. Не хватало нам после потопа ещё от землетрясения пострадать.

Боцман, неподвижно уставившись перед собой, восседал на камне у самого огня и дрожал как осиновый лист. Он жался к огню, рискуя обжечься, и не мог понять, что с ним, отчего так холодно и неуютно, за какую провинность он так жестоко наказан.

Но щенячье уныние недолговечно. Через полчаса он согрелся, зашевелился, завилял хвостиком, а Вечеслав присел рядом на корточки и взял его на руки:

— Везёт нам, паря! Если б ты застрял не широким задом, а передком, — забило б тебе дыхалку… Нет, определённо везучий день. Помылись, постирались, а сейчас ушицей побалуемся.

Боцман вытянул мордочку и доверчиво лизнул мокрую ещё бороду…

В сравнении с поселковой жизнью полевой сезон тесно связан с неожиданными ситуациями, и сквозь обыденность пробиваются вдруг первородные ощущения, бодрящие душу. Хотя к окончанию сезона одни и те же заботы постепенно превращают романтику в рутину. Но это издержки производства, которые быстро забываются, а в памяти навсегда остаются яркие моменты «поля».

После воскрешения Боцмана из утопленников, перекаты пошли непрерывной чередой, окатывая сплавщиков холодным душем и заставляя их усердно работать вёслами, чтобы избежать столкновения с бесчисленными камнями. Обыденностью пока и не пахло. Но зато утром следующего дня вдруг запахло гарью пожаров, а к концу его окрестности окутались дымкой, видимость резко ухудшилась.


В дымовой завесе

Ещё через сутки уже и солнце просвечивало сквозь дымовую завесу тускло-багровым пятном; тайга стала неуютной и даже зловещей. Безбрежные просторы сжались до размеров пятачка в сотню метров, ориентировки — никакой, едкий дым затруднял дыхание, поселяя в сознание полевиков тревогу. Окрестности Чаруоды, встретившие их поначалу прозрачными пейзажами, исчезли. Виднелись лишь каменистые берега, сплошь заросшие мелким густым кустарником. Зарегулированный речной сток исключил мощные паводки, которые содрали бы прибрежные заросли, а в изгибах реки образовали бы косы и хоть немного разнообразили обозримое пространство…

В устье правобережного притока Туостай полевики устроили двухдневную стоянку. После установки палатки Вечеслав достал карту и подошёл к коллеге:

— Что обследуем сначала? — спросил он, показав на карте места для измерений.

— Ты у меня спрашиваешь? — удивилась Надежда. — Я и при хорошей видимости не ориентируюсь, а в такой дымке вообще не представляю, куда можно пойти.

— Тогда спрошу проще: сначала куда пойдём, направо или налево?

— Налево неверные мужья ходят, — усмехнулась супруга.

— Значит, завтра сходим направо, вверх по Туостаю, а послезавтра переплывём на другой берег и последуем по пути неверных мужей, отправимся к Олонокону. Ну а сейчас оборудуем коптильню для тайменя, благо, что берег в самый раз для сооружения дымохода.

— Можно и без коптильни обойтись, и так всё в дыму, — пошутила Надежда.

— Да уж! То в посёлке горело, то здесь… Но всё же целую неделю мы пребывали среди первозданных пейзажей и дышали полной грудью, — отозвался супруг.

Надежда неожиданно связала таёжные пожары с переменами в экспедиции и в стране:

— Неспроста эти пожары. Чует сердце, что после отчёта в экспедиции всё пойдёт кувырком. А если взглянуть шире, то и объявленный в стране курс на «социализм с человеческим лицом» тоже нечто вроде начинающегося пожара.

— Чур нас! Получается, что мы жили и живём в каком-то неправильном социализме?.. Этот президент с отметиной придумал туманную формулировку.

— Вот-вот! В тумане или в дыму, когда нет ориентиров, становится тревожно. Особенно если горит где-то рядом.

— Ладно, как-то приспособимся, давай пока на ужин хариусов наловим…

Вряд ли кто знает наверняка, откуда берётся женское чутьё. Может, в женском сердце сходятся энергетические потоки внешнего мира, и оно ощущает их колебания? Или в нём одновременно вмещаются настоящее и будущее?.. Ведь предчувствие будущего — это для обычного человека из области непостижимого…

Едва только они спустились с крутого берега к воде, и Вечеслав сделал заброс, как затявкал Боцман, и раздался возглас Надежды:

— Ой! Смотри, кто к нам пожаловал!

На краю обрыва, вблизи палатки, стоял лось. На разлапистых рогах его висели лоскуты линьки, бока вздымались от тяжкого дыхания; встреча с полевиками явно была для него неожиданной. Он возвышался над кручей своей тушей, казавшейся снизу монументальной, не обращал внимания на усердие щенка и, по-видимому, соображал, куда двигаться дальше.

Вечеслав сунул пальцы в рот и пронзительно свистнул. Это не испугало пришельца, но резкий звук ему не понравился. Он неохотно развернулся и скрылся в дымном лесу.

— Вот так сюрприз! Совсем не пуганный зверь… Однако гон у сохатых в сентябре, — поделился он соображением, — и этот рогач так дышит наверняка не от сражений, а от дыма.

— Мне тоже нелегко дышится, — откликнулась супруга. — Остаётся надеяться, что дым не сгустится и огонь не помешает нам маршрутить.

— Сплюнь, этого только не хватало…

Окружающая местность при выходе на маршрут, как и накануне, оставалась скрытой дымовой завесой. Чтобы не сбиться с пути, к намеченному распадку они пробирались рядом с извилистым притоком, невольно удлиняя свой путь. Но всё складывалось неплохо: выйдя на край мари, они даже сумели распознать самку изюбря, удирающую грациозными скачками. Славич тут же уверенно подбодрил свою напарницу:

— Изюбриха ускакала в ту же сторону, куда идём мы, значит, огня впереди нет.

У намеченного распадка вперемежку с лиственницами раскинулись заросли кедрового стланика. Во время измерений дым стал вдруг сгущаться, лёгким стало не хватать воздуха, в невидимых верховьях распадка послышался вдруг звук, напоминающий приглушённое расстоянием утробное рычание. Вскоре оно усилилось и стало походить на гул взлетающего самолёта. Славич сделал последний замер, продиктовал супруге скорость течения потока, вышел из ручья и с досадой признал:

— Ты вчера всё же накликала пожар — это он гудит. И я ошибся: изюбриха явно убежала не к полыхающему стланику. Надо выбираться отсюда, — и, увидев встревоженное лицо, успокоил: — не переживай, дойдём до мари, там уже страха нет.

— Дождей-то ни в мае, ни в июне не было — всё высохло, гореть может и там, — обеспокоенно напомнила супруга.

— Опасен верховой пожар, на мари его быть не может, а в низовом — найдётся лазейка, чтобы проскочить. Перед тобой бывалый пожарник, — напомнил Славич о своём участии в поселковом аврале.

Весь обратный путь полевики прислушивались к гулу и с облегчением отмечали, что тот становился слабее. Окончательно успокоились они, когда вернулись к Чаруоде, куда звуки пылающей тайги уже не достигали, а река — непримиримый враг огня — сулила надёжную защиту. Однако настрой на изыскания этот день существенно подпортил. В души закралось назойливое чувство беды и в природе, и в маршруте.

— В такую сушь, когда горит тайга и всё в дыму, далеко уходить от воды не резонно, — подвёл итог маршрута Славич. После того, как они искупались в реке, чтобы смыть пот и усталость, достал карту, посчитал километраж следующего маршрута и сообщил:

— До Олонокона по прямой — восемь километров, стланик на карте не обозначен, так что буйство стихии вроде бы там не грозит, но если завтра всё же наткнёмся на кромку огня, придётся вернуться.

Надежда кивнула.

— Мы-то вернёмся, а вот зверушки… Ну и лето выдалось… Если так случится, надо будет Сёмину сообщить, чтобы потом не было недоразумений, — предложила она, поглаживая радующегося возвращению кормильцев Боцмана.

— Может, ещё наладится, и вместо сухих гроз обложит дождями, — Славич отложил карту и принялся раздувать огонь в притухшей коптильне, чтобы подложить сырого тальника, придающего пряный аромат дыму. — Сейчас важней таймень, завтра он дойдёт до кондиции и у нас будет вкуснейшая еда…

На Олонокон изыскатели добрались быстро. Переправившись через реку, они неожиданно наткнулись на тропу, которая тянулась через невысокий водораздел к притоку, и Славич, слегка повернувшись к спутнице, вспомнил:

— От кого-то я слышал про месторождение олоноконских силицидов. Значит, там проводили разведку, а на Чаруоду ходили рыбачить и набили тропку.

— Это что ещё за ископаемое?

— Толком не знаю, вроде бы какая-то смесь кремния с металлами.

— Когда-нибудь в этих местах будут не тропки, а дороги, — отозвалась спутница: — на Чаро-Токкинском водоразделе железо и чароит, в верховьях Усу — золото, и вот ещё на Олоноконе полезная порода.

— Добавь к ним медь Усу-Угуйского водораздела и ханинские апатиты… — идущий впереди Славич вдруг остановился. — Глянь-ка, кто здесь недавно прошёл.

Прямо на тропе лежала свежая медвежья куча.

— Почему недавно? — невольно вглядываясь в дымные заросли, спросила Надежда.

— На такую же Боцман тявкал, когда мы прилетели, а там и полчаса не прошло после приземления.

— Эх, знали бы, что здесь тропа — взяли бы с собой Боцю…

В это время неподалёку послышался шорох. Славич сдёрнул с плеча ружьё и зарядил пулю.

— На всякий случай, — пояснил он спутнице, — вдруг косолапыч пострадал от огня и бродит голодный. После трагедии у посёлка ухо нужно держать востро.

Однако опасение оказалось напрасным. Они без приключений дошли до олоноконской долины, увидели пустующие избушки разведчиков, произвели измерения и уже к полдню вернулись к палатке.

— Удачно мы справились, — с блаженством окунаясь в реке после маршрута, поделилась Надежда.

— Благодари рыбаков, проторивших тропу. Полдня сэкономили, — согласился Славич. — Сейчас передохнём, подкрепимся, свернём палатку и поплывём дальше. Может, даже выберемся из задымления…

Кто хоть раз ел тайменя горячего копчения, долго не забудет нежную и ароматную рыбью плоть, таящую во рту. По вкусу с таким блюдом сравниться может, пожалуй, нельма пряного посола, но она обитает в районах крайнего севера и многим недоступна. Вообще, любая рыба (даже костлявая), приготовленная над дымом костра, — это отличная пища в полевых условиях, и не приедается.

Вкусный обед и надежда вырваться из дымовой завесы на какое-то время взбодрили полевиков, и вскоре ожидание их оправдалось — дым поредел, чётко проявился в небе солнечный диск. Однако по мере сплава, видимость вновь ухудшилась, и сквозь густую пелену не проглядывало даже солнце. От хорошего настроения ничего не осталось. Надежда, плывущая на второй лодке, после очередного переката приблизилась к флагману надувной эскадры и пожаловалась:

— Плывём почти вслепую, не успеваю отгребать от камней. Как бы дно у лодки не пробить.

— Через плотный брезент не пробьёт, — утешил её коллега. — Нам бы не проскочить мимо очередного притока. Там под бортом долины, надо замер сделать и отобрать пробу.

— А как мы найдём нужное место без ориентировки?

— По карте туда и километра нет, так что возьмём с собой Боцмана, он найдёт…

Знакомство с новыми местами вызывает отклик в душе, который подчинён единому стандарту: если вокруг первозданный лес, журчит прозрачный ручей и дышится легко, то отклик — самый что ни на есть приятный. Если же вместо леса — пеньки, вместо ручья — сточная канава, а в воздухе — смог, то душа противится и зовёт тело покинуть неприглядное место. В бассейне Чаруоды нет вырубленных лесов и грязных речек, однако лето без дождей высушило мхи и травы, а сухие грозы подожгли их, окутав тайгу дымом, который давит на психику хуже смога цивилизации…

Едва только полевики отошли от ночлежной косы, как наткнулись на свежую гарь. Кромка огня, подойдя к берегу, угасла, но между чахлыми лиственницами чадил ещё несгоревший валежник. Они остановились.

— Ну что, проложим путь по выжженной земле, не откладывая, или отложим до завтра? — спросил Славич подругу жизни, но та усмехнулась и спросила:

— Помнишь анекдот про мужика и подвешенную бутылку?

— Это где прыгать надо?

— Да. Зачем откладывать, раз расстояние невелико? Пепелище ведь повторно не загорится, да и дым поредел, а завтра может опять всё заволочь.

Будто поняв слова хозяйки, не дожидаясь команды, Боцман побежал по гари.

Чёрная обожжённая земля, едкий запах пожарища, низкие обгорелые лиственницы, а те, что повыше, с порыжевшей от жара хвоей — картина более удручающая, чем дымящие трубы гигантов индустрии. И как не старались полевики не соприкасаться с обугленными деревьями и кустами, пепел и сажа, жара и пот придали им вид, будто шли они не по тайге, а отстояли вахту у паровозной топки; Боцман так и вовсе поменял масть с белой на грязно-пегую. Вернувшись к берегу Чаруоды, Славич сбросил походный рюкзак, опустошил карманы, стащил сапоги и, не раздеваясь, с разбега заскочил в реку.

— Присоединяйся, — довольным голосом позвал он спутницу, — сразу три дела сделаем: освежимся после путешествия по преисподней, смоем с себя грехи и гарь, а с энцефалиток — пепел и сажу.

— Нет уж, — возразила спутница. — Лучше делать по порядку, всё равно ведь сразу не поплывём: пока соберёмся, пообедаем, да и одежда не сразу высохнет…

Она разделась и, отмахиваясь от комаров, зашла в воду, несколько раз с удовольствием окунулась, а затем позвала чумазого щенка:

— Боця, беги ко мне.

Тот помчался к ней, разбрызгивая воду. Надежда подхватила его и принялась отмывать приговаривая:

— Потерпи немного, скоро снова станешь белым и чистым…

Сложилось так, что в самом начале Чаруода показала себя во всей красе, а затем скрылась в дыму. Витающий в воздухе запах гари, скудный обзор, постоянное чувство тревоги — хоть и не отменили запланированные изыскания, а отсутствие дождей даже помогли получить неплохие данные, но эстетику полевого сезона испортили. Только однажды в низовье реки дым разошёлся, стали видны окружающие пейзажи и дымящие очаги пожаров.

Один из них издавал знакомый уже гул взлетающего самолёта, а когда пламя вперемежку с чёрным дымом вырвалось из-за гряды сопок, гул превратился в нечто похожее на отдалённый грохот железнодорожного состава. Даже с безопасного расстояния панорама бушующей стихии выглядела устрашающе. Но течение быстро унесло чаруодинцев за очередную излучину, и вскоре снова всё затянуло дымом.

Маршрут заканчивался. По рации Славич согласовал с начальником партии Сёминым конечную точку неподалёку от устья Торгинки, куда наметили прибытие вездехода из экспедиции. Сюда же незадолго до появления чаруодинцев прибыли коллеги из другого отряда, и они вместе расположились на речной косе.

Из-за постоянной жары реки обмелели, в том месте, где обосновались полевики, обнажился небольшой перекат, после которого начинался длинный и глубокий плёс. И чтобы скоротать время ожидания, все, у кого были спиннинги, занялись рыбалкой. Ночью, вдобавок к задымлённости и беспросветному новолунию, над рекой поднялся туман — темнота, хоть глаз выколи. Все спиннингисты (кроме одного — Сергея) разошлись по палаткам. Тот ещё какое-то время ходил по косе, закидывая в реку искусственную мышь.

— Серый, брось ты это безнадёжное дело, — сказал кто-то из коллег, когда тот подошёл к палаткам.

Но заядлый рыболов подошёл совсем не для того, чтобы прекратить рыбалку.

— Славка, — позвал он Славича, — давай переплывём на твоей лодке на противоположный берег. До него с этого берега никак не добросить, а там, чует сердце, будет клёв, — и сразу же услышал ответ:

— Как переплыть, когда темень, как в подземелье, и подсветить нечем. Унесёт ещё к чёрту на кулички.

— При штиле не унесёт. А то дай я сам…

Славич немного помолчал, потом вылез из палатки.

— Ладно, будем надеяться, что мой сплавной опыт пригодится, попытаемся утолить рыбацкую страсть.

Едва только они отошли от берега, как исчезли малейшие ориентиры, не видно было даже воды. Эта абсолютная темень создавала ощущение, что мироздание исчезло, а единственное звуковое проявление бытия — плеск вёсел — есть начало всех начал, пуп мироздания. И в какую сторону ни греби, результат будет один и тот же.

В общем-то, переплыть через плёс, ширина которого чуть более ста метров, дело простое. Но если ничего не видно, то переправа напоминает сказочное изречение «пойди туда, не знаю куда».

Через пять минут гребли, когда лодка должна коснуться берега, вокруг всё оставалось без изменений; то же самое — и через десять, и через пятнадцать минут.

— Чёрт, — выругался Славич, — течение хоть и слабое, а курс всё-таки подменило, плывём наугад.

— Не волнуйся, речка не безбрежное море, где-нибудь приткнёмся, — успокоил инициатор переправы.

И как только лодка коснулась берега, Славич обрадованно произнёс:

— Наконец-то, я уж подумал, что придётся плавать до рассвета.

Сергей выскочил из лодки, чтобы вытащить её из воды, и с досадой пробурчал:

— Хрена с два вытянешь, тут откос крутой, — и, взявшись за длинный носовой фал, полез на кручу.

— Вряд ли мы здесь что-то поймаем, — скептически изрёк Славич, — но раз переплыли — попробуем.

Как только он приспособился к неудобному берегу и сделал первый заброс — сразу забыл о своих словах. После нескольких оборотов катушки спиннинга без малейшего всплеска в реке она вдруг резко остановилась, словно тройник искусственной мыши зацепился за проплывающее бревно. «Откуда плавнику быть при низком уровне воды?» — промелькнуло в голове и, скорее по инерции, чем из здравого смысла, он зажал рукой «Невскую» катушку, чтобы не разматывалась леска. В ответ бревно сильно рвануло, на что он отреагировать не успел. Натяжение (даже то, что создаёт плывущая мышь) напрочь исчезло. В этот миг и прояснилось, что за «бревно» остановило плывущую приманку. Он смотал леску, поднёс к глазам и убедился, что на ней остался лишь вертлюжок. (Однажды у него было сражение с тайменем на полтора пуда, но даже тогда стальное колечко, соединяющее приманку с леской, выдержало). Славич понял, что в этот раз снасть рванул не таймень, а тайменище, и упущен, возможно, самый выдающийся улов. Рыбалка для него закончилась, едва успев начаться.

«Может, и хорошо, что сразу оборвался, — мелькнуло досадливое соображение в череде сумбурных мыслей, — битва была бы не в мою пользу, без ружья не вытащил бы, а от переживаний мог бы и инфаркт прихватить…». Мысли прервал торжествующий крик:

— Есть!

Оступаясь на неровном откосе, он приблизился к скрежету камней под ногами Сергея и предупредил:

— У меня только что монстр оборвался, тащи аккуратно, на длинной дистанции.

— Тут отступить от уреза не получится, так что как получится, — азартно выдал тавтологию Сергей без тени сомнения в голосе, и, судя по бурлению воды, тащил добычу напропалую.

Один раз он не смог удержать катушку, и потенциальная добыча ушла в глубину, но из-за разности весовых категорий в итоге таймень оказался у кромки берега. В непрерывные всплески, в стук сдвинутых камней внезапно ворвался нецензурный возглас. И Славич услышал ещё, как Сергей бросился в этот хаос движений, добавляя в него свою страстную лепту. Могучая рыбина сорвалась с тройника, и рыболов пытался вытащить из воды её скользкую и вёрткую плоть руками. Продолжалось прибрежное бурление секунд десять, после которых наступила тишина. Стало ясно, что битву за жизнь таймень выиграл.

— Ушёл? — риторически спросил Славич.

— Ушёл… и нож не помог, видимо, промахнулся в темноте, — подтвердил рыболов возбуждённо.

— Не подвело тебя чутьё, знатно клюнуло. Но судьбу не обманешь: на косе не поймал и здесь облом.

— Берег, зараза, подкузьмил, тут и днём-то вытащить не просто, а уж в такую темень подавно.

— Так и есть. — Славич примолк и потом, как бы подводя итог, добавил: — плохие из нас рыбаки, два срыва подряд.

— Да, редкий случай, — согласился Сергей с иронией, — ещё и вымокнуть пришлось…

Каково упустить крупную рыбу, когда она уже почти в руках? Это то же самое, что потерять лотерейный билет с крупным выигрышем. И сколько он не забрасывал мышь — поклёвки больше не было. Безрезультатное занятие на неудобном берегу в мокрой одежде охладило рыбацкую страсть, и Сергей подтвердил:

— Это точно, судьбу не обманешь. Поплыли спать, а если не усну сразу, порыбачу ещё на косе.

— После такого происшествия сразу не уснёшь, — и Славич, чтобы отвлечься от неудачной рыбалки, принялся рассказывать о чудесном спасении Боцмана на перекате Чаруоды…


Завершилось очередное поле. К этому времени экспедиция направила отчёт о геологоразведке железорудных месторождений в Госкомиссию, и финансирование главного проекта, на котором держался посёлок, резко пошло на убыль. Началось сворачивание полевых партий. Осталась незаконченной и гидрогеологическая съёмка на новых площадях. Открылась последняя страница в жизни торгинцев.