Роман Переплёт т. 3, ч. 1, гл. 16

Как бы то ни было, но после разговора с Ковтуном, Сергею как-то расхотелось встречаться с Раисой. Не то, чтобы он всему  поверил, - с перепугу тот мог и не такое наплести, - однако, даже, если хотя бы лишь часть из того, о чём тот рассказал, была правдой, то и этого хватило бы с лихвой. Хватило бы для того, чтобы, наконец, оборвать с ней всякие отношения.
Больше же всего его взбесило то, что, как оказалось, она всё же спала с Ковтуном. Но удивительно было другое. А именно то, что, узнав об этом, он как-то уж очень быстро успокоился и вернул нервы на место. И вообще, после того, как у него окончательно открылись глаза, он словно  потерял к Раисе всякий интерес. Хотя, может, и не совсем, чтобы всякий, - возможно, что что-то всё-таки ещё оставалось. Но, так или иначе, при встрече с ней, он больше не ощущал ни малейшего волнения. И уж тем более не горел желанием видеться с ней наедине. Как, впрочем, и она, видимо, тоже. По крайней мере, судя по её поведению.
При всём том она почти не изменилась и по-прежнему выделялась на фоне остальных учителей. Она оставалась всё такой же эффектной, подчёркнуто отстранённой и надменной. Что до слухов о её скандальных связях сначала с Тверским, а потом ещё и с Ковтуном, то её они, кажется, абсолютно не беспокоили.
Одевалась она по-прежнему с иголочки и со вкусом, отдавая предпочтение строгому стилю. Макияж использовала умеренно и весьма умело. Не забывала она также и о причёсках, которые в её исполнении отличались, как своим изяществом, так и аристократичной строгостью.
Словом, она держала себя так, что её просто нельзя было не уважать. И её уважали. Тверской, кстати сказать, тоже не был исключением, и тоже отдавал ей должное. По крайней мере, в душе. Больше того, иногда ему даже казалось, что время, как будто, сделав кувырок назад, возвращало его в прошлое, а именно в ту пору, когда он только впервые её увидел. Тогда, как и сейчас, она казалась ему такой же властной, надменной и загадочной. И словно и не было между ними ничего. Как не было и всего того, что пришлось ему пережить. Видимо, ещё и это существенно смягчало его реакцию на разрыв.
Раису же, если не слишком внимательно к ней присматриваться, можно было бы принять за весьма преуспевающего и даже счастливого человека. Но вся эта видимость не могла обмануть Тверского. Всё-таки месяцы близкого общения не прошли для него даром, и он успел в какой-то мере её изучить. Так или иначе, но он был почти уверен, что с ней происходит что-то неладное. А бывали даже моменты, когда в нём неожиданно просыпалась жалость. Причём, даже настолько, что его так и подмывало протянуть ей руку помощи. И только её холодные, предостерегающие взгляды, останавливали его от этого шага. А, кроме того, это была уже совсем другая жалость. Это была жалость просто, как к человеку, а вовсе не к той, к которой он питал когда-то чувства. Возможно, что и она всё это подмечала и точно так же оценивала. Видимо, ещё и этим объяснялся исходящий от неё холодок.   
И всё же мысли о ней нет-нет, да и давали о себя знать. И тогда, чтобы окончательно их заглушить, он с каким-то даже неистовым энтузиазмом погрузился в работу. Помимо того, что он вёл уроки, к которым готовить с особой тщательностью, он также не забывал и про своих подопечных, внимательно следил за их успеваемостью и дисциплиной. И, кроме того, время от времени водил их на разного рода экскурсии, проводил с ними классные часы и тому подобные мероприятия. Тогда же на него взвалили обязанности редактора общешкольной стенной газеты, чему, впрочем, он особенно и не сопротивлялся. Разумеется, всё это требовало много времени и сил, так что к вечеру, вернувшись домой, он буквально валился с ног от усталости,
Вместе с тем ему, наконец, удалось преодолеть спад настроения, а в итоге у него как бы открылось второе дыхание. И это, конечно же, не могло не сказаться на качестве его преподавания, да и на самом тонусе его поведения на уроках.
И снова на его уроках воцарилась творческая атмосфера, когда через живой обмен мнениями темы уроков усваивались учениками легко, непринуждённо и вместе с тем прочно. Отныне, помимо обязательных сведений, из их звучали оригинальные выводы, а то и наводящие на размышление идеи. И всё это происходило живо, интересно, почти без разделения на учеников и учителя.
При этом Тверской чаще всего исполнял роль этакого детонатора, или, точнее, вбрасывателя тем для обсуждений. Ну, например, часто, вместо того, чтобы просто объяснять ту или иную тему, он загодя давал задание ученикам изучить её самостоятельно. Причём поощрялось изучение не только по учебнику, но и по дополнительным источникам. А уже на следующем уроке он подбрасывал на обсуждение два, а то и более противоречащих друг другу тезисов, касающиеся заданной темы, тем самым, как бы провоцируя острую полемику. Где каждый имел возможность блеснуть познаниями, логикой либо оригинальностью мышления, а также широтой кругозора.
Стоит ли говорить о том, что желающих участвовать во всём этом, было хоть отбавляй. А, если точнее, то практически весь класс.
Сам Тверской набрёл на этот метод практически случайно, и в дальнейшем, чем чаще его использовал, тем больше убеждался в его несомненной эффективности. Правда, этот метод разительно отличался от традиционных, утверждённых множеством инструкций и указаний методов, но зато с его помощью ему удавалось добиваться значительно более высоких результатов. Что и не удивительно, ведь сама по себе полемическая форма действовала гораздо доходчивей, и вместе с тем лучше тренировала ум, реакцию, и что самое главное, она способствовала более заинтересованному изучению материала. Тут срабатывал естественный стимул. И расчёт делался на то, что у каждого есть своё самолюбие, свои амбиции, и, конечно же, никому не хочется ударить в грязь лицом и вообще выглядеть хуже остальных. Напротив, каждый заинтересован блеснуть, произвести впечатление. А, чтобы этого добиться, одного лишь учебника было маловато, и требовались дополнительные источники информации. А именно монографии или, скажем, опубликованные курсы лекций учёных-историков. Да и не только. Словом, что и требовалось доказать. Тверской был наверху блаженства.   
Правда, делалось всё это на полулегальной основе, в разрез, так сказать, с утверждёнными инструкциями. И это был в какой-то мере риск, ибо надзирающие за образованием органы отнюдь не жаловали самочинных нововведений и всяческого рода «выскочек», к каким обычно относили педагогов, творчески подходящих к своему делу. И не просто не жаловали, но всячески это пресекали. Причём жёстко и показательно, так чтобы другим неповадно было. И всё же Тверской шёл на этот риск, будучи уверенный, что он того стоит.
Кстати, тогда же он с удовлетворением стал замечать, что и Даша Майорова, наконец, перестала скучать на его уроках и всё активнее и активнее включалась в обсуждения тем. И тем самым всё больше начинала походить на ту, прежнюю Дашу Майорову, умную, проницательную и неугомонную - Дашу, поражающую его глубиной своих познаний. И у него даже теплее становилось на сердце, когда он замечал, как у неё снова загораются глаза и с каким азартом она бросается доказывать свою точку зрения. 
Но вместе с тем отношение её к Тверскому даже и после этого ничуть не изменилось. Ну, да впрочем, его это мало заботило. А после катавасии с Раисой тем более.
К тому же он снова вернулся к написанию рассказов, чему посвящал почти своё свободное время, в особенности выходные. Надо сказать, что это увлечение его захватывало всё больше и больше, так что для всего остального, не связанного с работой, у него попросту не оставалось времени. В том числе и на всякого рода отвлечённые рассуждения. Что, в общем и целом, его более, чем устраивало.
Таким образом, жизнь его стала налаживаться, обретая всё новые краски и оттенки. Никак уже не связанные ни с иступлёнными метаниями, ни с внутренними надрывами и отвращением к самому себе…      


Продолжение: