О Поморье и Поморах

Первый поток русских поселенцев в районы Севера относится к XI - XII векам, второй, наиболее сильный, — к XII—XIV. Шли они из двух главных очагов — из Новгородской земли и из Ростово-Суздальской. Так вот, исследователи утверждают, что те районы Севера, в которых былинная традиция особенно интенсивна, заселены новгородцами, а те, где былину знают плохо либо не знают вовсе, принадлежат выходцам из Ростово-Суздальской земли. А это значит, что былинное наследие, сохраненное Севером, принадлежит новгородской культурной традиции. Такова научная гипотеза, которой пока что трудно противопоставить какую-либо другую доказательную теорию. Но конечно, нужны были какие-то особые условия, чтобы это наследие сохранялось, жило, развивалось в течение столетий в местах, где население, давно уже забыло о том, откуда и когда оно появилось здесь. Какие же это условия? Об одном из них сказал Гильфердинг: отсутствие крепостного права способствовало тому, что севернорусский крестьянин ощущал себя свободным и идеалы русских богатырей были ему особенно близки. К этому можно добавить еще свойственное северному крестьянину сознание собственного достоинства, чувство независимости. П. Н. Рыбников с уважением вспоминает случай из жизни Т. Г. Рябинина: какому-то полицейскому чиновнику он отказался дать взятку. «И случилось чиновнику этому проезжать через деревню Середку. Как он завидел Рябинина, так и бросился к нему с поднятыми кулаками. Т. Г. спокойно отстранил его от себя и заметил ему суровым голосом: „Ты, ваше благородие, это оставь: я по этым делам никому еще должон не оставался». Суровые условия жизни и труда на Севере требовали от его обитателей выдержки, стойкости, а подчас и настоящего героизма. И в этой обстановке былины находили у них особенный отклик. Сохранению былин на Севере, считают нередко, способствовала глушь, оторванность от центров России, слабое проникновение новых форм жизни, городской культуры, отсутствие быстрых перемен в быту. В этом есть значительная доля правды. Северные деревни действительно отрезаны от внешнего мира бездорожьем, долгими зимами, отсутствием надежного транспорта. Но замечательно другое: Русский Север не назовешь отсталым краем, напротив — многие его районы отличаются высокой культурой, только культура эта по преимуществу старая, традиционная, сохраняющая многое от древности. Северный крестьянин вовсе не темный человек: он бывал и в Петрозаводске, и в Петербурге, и в Архангельске, ходил на своих судах в Норвегию. В его доме водились старинные рукописные и старопечатные книги.
А какой прочный, устойчивый и красивый быт создавали северяне вокруг себя! Деревянные дома и церкви — это чудо народного зодчества. В северном жилище сочетался верх практической приспособленности к суровому климату с красотой пропорций, изумительной техникой деревянной резьбы. Женская одежда, украшения, вышивки, тканые вещи — все это теперь выставлено в музеях как образчики народного искусства. А расписные прялки, деревянная посуда, предметы домашнего обихода, орудия труда, — каждая вещь не просто полезна, но и несет на себе печать художества.
Рядом с красотой, воплощенной в вещах, в предметах быта, жила и постоянно проявляла себя красота духовной жизни: свадебные обряды «игрались» подобно многодневным театральным представлениям, и в них были вовлечены сотни участников и зрителей. Многие календарные праздники обязательно сопровождались хороводами, играми, посиделками. Даже похоронный обряд включал как обязательный элемент поэзию оплакивания. Когда на Север вместе с собирателями былин устремились и другие ученые, они нашли здесь богатства песен, сказок, исторических преданий. Словом, северорусская былина жила в атмосфере богатой, разнообразной, повседневно проявлявшей себя художественной культуры народа. Особенностью этой культуры была ее традиционность, то есть опора на сбереженную старину. Для нас, да и, пожалуй, для людей XIX века, воспитанных на новой городской культуре, северорусская старина воспринимается как огромный музей. Но для жителей Севера это был не музей, а повседневная обыденная жизнь. Они берегли ее, она была привычна, удобна, знакома. Она была завещана предками и потому особенно дорога. Былина осознавалась частью этой старины, родной, близкой, понятной. Сказители, владевшие былинным искусством, ни в чем не выделялись среди обитателей Севера: так же пахали землю, рыбачили, били зверя, что-то мастерили.
Знание былин не являлось профессией. Собиратели замечали, что многие сказители стеснялись получать от них вознаграждение за исполнение старин. Сказители могли проявлять себя только в среде, для которой былины не воспринимались как нечто незнакомое, чужое, экзотическое. Среда северных крестьян не просто любила и знала былины, она верила в правдивость того, что в них пелось, в необычайный былинный мир и, конечно же, воспринимала их эстетически, глубоко переживала события, подвиги, испытания, выпадавшие на долю богатырей. На Севере очень многие могли пересказать содержание отдельных былин, эпизодов. Но петь брались лишь те, кто выучился былинному искусству. Слушание былин составляло высоко ценимую, жизненно необходимую форму досуга. Здесь немалую роль играли особенности хозяйственной жизни северян. Небольшие артели уезжали на рыбный промысел, уходили в море, в лес, промышлять зверя, подолгу жили вдали от дома.
Религиозность поморов, как и морские промыслы, отразилась и в устном наследии – в былинах и стихах, а также обрядовых причитаниях и свадебных песнях.
Рыбаки брали в поход опытного сказочника, чтобы убаюкать хозяина моря – тогда рыба останется без присмотра и попадет в сети. Поэтому сказочник говорил нараспев, мягко и монотонно. Главным промыслом поморов являлось рыболовство. Сказки часто начинались с поездки на тоню – так называлось место сезонной ловли. Кроме того, на побережье Белого моря издавна практиковали зверобойный промысел. В сказках «звериные ловы» были испытанием – и физических, и нравственных качеств. А мастерство судостроителей было частым мотивом северных песен, былин и сказок. Промышленной добычей соли поморцы занялись примерно в XII веке, что тоже осталось в памятниках устной и письменной культуры: если герою сказки встречался соляной источник, это, как правило, означало удачу и скорое богатство.
ПОМОРЬЕ (Pomorze)
1. Северная, прибалтийская часть Польши; состоит из Западного  и Восточного (Гданьского) Поморья.  В 10 в. Поморье, населенное,  главным образом,  поморянами, вошло в Польское государство.  Длительное время Западное (нем. Pommern - Померания) и Восточное (нем. Pommerellen - М. Померания) Поморье было под германским господством. Версальским мирным договором 1919 Восточное  Поморье (без Гданьска с округом) возвращено Польше. Берлинской конференцией 1945 западная граница Польши установлена по Одре и Нысе-Лужицкой.
2. Историческое название в 15 -17 веках побережья  Белого моря от г. Кемь до г. Онега (Поморский берег) или более обширной территории от Обонежья до Северного Урала, включая Карелию, Двинскую, Важскую, Сысольскую, Вятскую, Пермскую земли, Посухонье, Белозерский и Печорский края (Поморские города). В 12-15 вв. владение Новгородской республики, к началу 16 в. в Русском государстве.
Описание поморов, сделанное англичанином Стифэном Берроу в 1556 году:
В четверг, 18 июня, мы подняли якорь в Кольской бухте и вышли на 7 или 8 лиг в море, где, однако, встретили такой сильный северный ветер, что принуждены были возвратиться в вышеупомянутую реку. Здесь к нам подошло несколько их (русских) лодок. Люди с них заявили мне, что они также готовятся отплыть на север для ловли моржей и семги, и щедро
одарили меня белым пшеничным хлебом.
Пока мы стояли на этой реке, мы ежедневно видели, как по ней спускалось вниз много русских ладей, экипаж которых состоял минимально из 24 человек, доходя на больших до 30. Среди русских был один, по имени Гавриил, который выказал большое расположение ко мне, и он сказал мне, что все они наняты на Печору на ловлю семги и моржей; знаками он объяснил мне, что при попутном ветре нам было всего 7-8 дней пути до реки Печоры, и я был очень доволен обществом русских. Этот Гавриил обещал предупреждать меня о мелях, и он это действительно исполнил.
В понедельник, 22 июня, мы выехали из реки Колы со всеми русскими ладьями. Однако, плывя по ветру, все ладьи опережали нас; впрочем, согласно своему обещанию, Гавриил и его друг часто приспускали свои паруса и поджидали нас, изменяя своим спутникам.
23 июня, во вторник, поздно вечером мы находились против мыса св. Иоанна. Следует помнить, что от мыса св. Иоанна до реки или бухты Мезенской — везде низкие берега и море полно опасных мелей и глубиною едва 2 сажени; земли нигде не видно. В этот день мы стали на якорь против бухты, лежащей в 4-5 милях к северу от упомянутого мыса. Гавриил и его товарищ вошли в бухту на веслах; мы же не могли в нее проникнуть; к ночи при с.-в. ветре в бухту вошли свыше 20 парусов. Условия нашей якорной стоянки были в общем удовлетворительны.
Вот такие они поморы: за двое суток от Мурманска до Мезени, да и в устье Мезени "кипела работа": шутка ли, за вечер свыше  20 "кочей" по 24 человека = свыше 480 поморов в сутки и
это в 1556 году.
Несколько заметок, бегло написанных шкипером (master) Ричардом Джонсоном, который участвовал в открытии Вайгача и Новой Земли вместе со Стифеном Бэрроу на “Серчсрифте” в 1556 г.
После того как мы выехали из Англии, мы прежде всего попали в Норвегию. На Норвежском берегу лежит Северный Берген (Northbern or Northbergen); норвежский народ находится в подданстве датского короля. Но язык их отличается от датского: они говорят по-норвежски (norsh). К северу от Бергена лежат острова Рост (Roste) и Лофотенские (Lofoot). Острова эти входят в состав Финмаркена, где придерживаются обычаев и говорят на языке жителей этих островов.
В самой восточной части Финмаркена находится замок Вардехус.
К ю.-ю.-в. от замка находится земля, называемая Лаппия. В этой земле живут два народа, а именно: лопари и скрикфинны (Scrickfinnes); последние — дикий народ, не знающий ни бога, ни установленных порядков. Они живут в палатках из оленьих шкур. У них нет определенного местожительства, но они упорно продолжают жить толпами и собраниями численностью от 100 до 200 человек. Они малого роста, одеваются в оленьи шкуры и не едят хлеба, а только сырое мясо. Соседние с ними лопари очень сходны с ними во всех отношениях
К юго-востоку и югу от Лаппии находится провинция, называемая Карелией, а народ в ней называется карелами (Kerilli). На ю.-ю.-в. от Карелии лежит страна, называемая Новогардией (Novogardia).
Все эти три нации состоят в подданстве русского царя, а русские в церквах держат закон греческий и пишут они похоже на греков; они говорят на собственном своем языке, ненавидят латинский язык и не имеют никакого отношения к римскому папе. Разные изваяния они считают недостойными почитания, но все почитают изображения, писанные на досках. В России церкви, колокольни и дома — все деревянные, а суда, которые они имеют, сшиты прутьями, без гвоздей. Карелы, русские и москвитяне похожи друг на друга во всех отношениях.
К югу от москвитян живут татары; они магометане, обитают в палатках и повозках, живут ордами и группами (heardes and companies) и не любят жить подолгу на одном месте, говоря, когда бранят своих детей: “Я хотел, чтобы ты настолько долго оставался на месте, что мог бы нюхать свои собственные испражнения, как это делают христиане”. Это их самое сильное ругательство.
На северо-востоке от России находится Лампожня (Lampes), место, куда русские, татары и самоеды съезжаются два раза в год для обмена товаров на товары.
К северо-востоку от Лампожни лежит страна самоедов у реки Печоры, и эти самоеды состоят в подданстве русского царя. Они живут в палатках из оленьих шкур, часто прибегают к колдовству и хорошо стреляют из лука. К северо-востоку от Печоры находится Вайгач; там живут дикие самоеды, не позволяющие русским высаживаться на берег; они убивают их, как об этом рассказывают нам русские.
И все эти народы: норги, лопари, скрикфины, карелы,русские и самоеды (ненцы); кроме московитян и татаров живут  у моря.
О поморах и их судах (выдержки из статьи Веры Кочиной "Кочи на Поморье")
Жизнь на берегах «Студеного моря» в условиях сурового климата сделала поморов сильными и трудолюбивыми. В Поморье витал дух вольности, свободомыслия и товарищества. В этих краях был особенно силен «мир» – самоуправление: многие поморские города переняли от Великого Новгорода его демократические и вечевые порядки. Связи с Западом существовали у поморов с глубокой древности: близость Русского Севера к скандинавским землям, общение с европейцами, знание европейских устоев.
В XII веке Поморье становится центром русского судостроения – этому способствует развитие морских и речных промыслов. Там строились самые совершенные по тем временам суда, предназначенные для ледового плавания. Это были корабли разных типов: ладьи морские и обыкновенные, раньшины, шняки, карбасы. Развитие морских и речных промыслов требовало от поморов создания грузоподъемных и устойчивых судов, приспособленных к местным условиям плавания. Так родилась идея нового промыслового судна – коча. По мнению историков, кочи появились в XIII веке.
Опыт мореходного мастерства передавался в Поморье из рода в род. Поморы ходили «по своей вере» – по своим рукописным лоциям. Они знали, как много значит передаваемый опыт плавания в полярных морях, и подробно описывали опасные места, подходы к возможным убежищам от волн и ветров, места якорных стоянок. Приводились данные о времени и силе приливов и отливов, характере и скорости морских течений. Первые лоции писались еще на бересте, их берегли и передавали по наследству. Сыновья и внуки пополняли и уточняли записи своих отцов и дедов: «И опосля нас помор на промысел пойдет, как же о себе след для него не оставить». Так складывалась знаменитая «Книга мореходная».
В лоциях отмечали места, где ставились опознавательные знаки – большие деревянные «оветные» кресты и гурии – пирамиды из камней. В Беломорье и на Мурманской стороне, на Маточке (Новая Земля) и на Груманте (Шпицберген) мореходы встречали эти знаки, неизвестно кем и когда поставленные, и ставили свои. «Оветные» кресты ставили не только как опознавательные знаки, а также в память о погибших товарищах, удачах и трагедиях. К северо-западу от Кеми было место, именуемое «Кресты часты», – одиннадцать крестов вдоль берега. Они различались барельефами, врезанными медными иконами, декоративными элементами – особые приметы позволяли опознать местность. Кресты помогали точно определить курс: поперечина креста всегда была направлена «от ночи на летник» – с севера на юг.
Лоцию кормщик на судне хранил в подголовнике, а дома – за «божницей». На первой странице некоторых лоций была молитва: мореходы знали, в какой тяжелый путь уходят. В особой поморской вере сочеталось свободолюбие и смирение, мистицизм и практицизм, рассудок и вера; во время плавания моряки чувствовали живую связь с Богом. «Пока видны приметы на берегу, помор читает специальную часть книги, когда же берег растворяется вдали и шторм вот-вот разобьет судно, помор открывает первую страницу и обращается за помощью к Николаю Угоднику».
Святителя Николая Чудотворца поморские мореходы считали своим покровителем. Его так и называли - Никола Морской Бог.
Поморы с глубоким смирением относились и к «Батюшке-морю», которое почитали как божество. В северорусской морской культуре Море стало Высшим Судией - «морской суд» поморы воспринимали как Суд Божий. Они никогда не говорили «утонул», «погиб в море» - только «море взяло»: «Море берет без возврату. Море возьмет - не спросит. Море берет - бездолит. Море наше осуждения не любит. Отзовешься неладно - рассвирепеет». «Праведный суд моря» вершился на корабле, который не случайно называли «судном» - местом, где в судный день происходит поединок добра и зла. Поморы объединяли в единое пространство море и монастырь: «Кто в море не бывал, тот Богу не молился».
В начале XVII века в Москве стали опасаться, что западные мореходы будут плавать до Оби, минуя «корабельное пристанище» в Архангельске, приносившее немалый доход государству. Также боялись, что русские купцы «учнут торговать с немцы, утаясь в Югорском Шару, на Колгуеве, на Канином Носу, и государеве казне в пошлинах истеря будет».
В 1619 году Мангазейский морской ход был запрещен правительственным указом и открыт другой путь в Мангазею – речной. Поморы писали челобитные: «...из Мангазеи в Русь и в Мангазею с Руси ходить большим морем по-прежнему, чтоб вперед без промыслов не быть...» Но из Москвы пришел «заказ крепкий», что непослушным «...быть казненными злыми смертьми и домы разорити до основания...» В проливе Югорский Шар, на острове Матвеевом и Ямальском волоке была выставлена стража, призванная следить за выполнением указа, а также «...проведывать про немецких людей, чтобы отнюдь в Сибирь, в Мангазею немецкие люди водяным путем и сухими дорогами ходу не приискали...» В 1672 году город Мангазея был упразднен указом Алексея Михайловича.
Было бы ошибкой думать, что коч, возникший как промысловое судно, использовался только промышленниками и торговцами. Коч, воплотивший в себе весь многолетний опыт поморских мореплавателей, был рожден для великих экспедиций.
Именно на кочах Семен Дежнев и Федот Попов совершили плавание от реки Колымы вокруг Чукотского полуострова на реку Анадырь в 1648 году.
На Камчатку первые русские пришли именно на кочах. Летом 1662 года Иван Рубец повторил путь Дежнева-Попова через пролив. Он вышел из Якутска в июне, а в августе уже достиг Тихого океана. Мореходов интересовал моржовый промысел близ устья реки Анадырь, но моржового лежбища они не обнаружили и пошли дальше на юг. Так они достигли восточного побережья камчатского полуострова, где два русских коча впервые бросили якоря в устье реки Камчатки.
В эпоху Петра был нанесен жестокий удар поморскому судостроению. Строительство крупного порта в устье Северной Двины и создание торгового флота по европейским образцам привело к тому, что мелкое судостроение в Поморье потеряло всякое значение в глазах правительства. Петр I потребовал постройки более современных судов. 28 декабря 1715 года Петр I направил архангельскому вице-губернатору указ, в котором говорилось: «По получении сего указу объявите всем промышленникам, которые ходят на море для промыслов на своих лодьях и кочах, дабы они вместо тех судов делали морские суды галиоты, гукары, каты, флейты, кто из них какие хочет, и для того (пока они новыми морскими судами исправятся) дается им сроку на старых ходить только два года».
В 1719 году поморы написали царю жалобу о том, что «для мореплавания им велят строить речные лодки». Петр разрешил оставить имевшиеся суда – карбасы, соймы, кочи, но строить новые запретил, пригрозив ссылкой на каторгу. Особым актом было запрещено отправлять из Архангельска грузы на судах «прежнего дела». Впрочем, этот указ впоследствии не выполнялся, как и многие другие указы Петра: традиционные конструкции поморских судов значительно больше соответствовали условиям прибрежного мореплавания и плавания во льдах. Несмотря на запрет, за пределами Архангельска судостроители стремились снабжать судами «прежнего дела» промысловые артели. И позже в Поморье отказывались строить суда по новым чертежам, так как ни предписанные конструкции, ни размеры не соответствовали условиям поморского мореплавания.
В XIX веке из Беломорья в Петербург, вокруг Скандинавии ходили не только на новых судах, но и на судах «прежнего дела». В 1835 году Иван Иванович Пашин из Архангельска совершил такое плавание на коче, выйдя из Колы. Появление на петербургском рейде беломорского коча изумило жителей столицы.
От себя добавлю: сегодня развитие морских промыслов ориентировано на крупные суда-фабрики по переработке морепродуктов, которые совершенно не приспособлены для рыболовства на восточной части Баренцева моря и вдоль побережья. Трудности имеются и по транспортировке грузов за Камень и обратно на Севере России. Единственный минус - мелкие предприниматели-поморы составят значительную конкуренцию диктату крупных монополистов, новых владельцев портов Архангельска, Мурманска и Нарьян-Мара.
 «Славяне Севера за много столетий до Рюрика имели оседлость, значительность и гражданственность... Но многие русские не хотят сообразить, что существование городов, т. е. благоустроенных общин, не может быть без благоустроенности гражданской, и как бы боятся подумать, что Северные дорюриковские славяне, имея города, должны были иметь установления, законы, войны и замирения. Славяне Севера, чуждые тревог и волнений Южных славян, должны были иметь, как градожители, и свою степенную Историю, прерванную великими внутренними междоусобицами, из которых выявился Рюрик с его новым однодержавным правлением, прерванную проникновением в Россию христианства, обратившего не только всех тогдашних писателей, то есть монахов, к греческим сказаниям; но увлекшего их в ненависть ко всему языческому, т. е. ко всему прежде бывшему.
….Рюрик, братья и дружина его, призванные из сечь Варяжских, бывших на реках Варяже и Варанде у озера Ильменя, были Руссы из народа Славянского, следовательно, общего с новгородцами языка и происхождения, могли иметь друзей, даже родичей в Новгороде, с помощью которых благоразумный, отчизну любивший Гостомысл, устроил их призвание и помог их утверждению…
……Славяне, занимая большую половину Европы, должны иметь три отдельные истории: южную, западную и северную, потому что все три отделения, раскинутые на огромном пространстве, имели разные судьбы: что о южных славянах (до соединения их в одно великое чрез слитие с северной частью), вечно волновавшихся или подавляемых народными переливами Азиатцев в Европу – должно искать сведений у историков греческих, римских, болгарских, даже арабских и китайских (относительно гуннов и других), чего не сделал Карамзин; о западных, порабощенных Римом, и о венедах искать сведений на западе; а о славянах севера, сохранивших самобытность, заботливо искать сведений в самой России, в нынешних губерниях: Петербургской, Олонецкой, Новгородской, Псковской, Тверской, Витебской, Смоленской, Лифляндской, Эстляндской, Финляндских (а также в Вологодской, Архангельской, Костромской, Ярославской и Вятской губерниях, добавили бы мы сегодня.» (Александр Васильев «О древнейшей истории северных славян до времен Рюрика, и откуда пришел Рюрик и его варяги»,1858 год, типография Главного Штаба в Санкт-Петербурге).
Ещё раз - кто такие поморы?
Поморами называли потомков древних новгородцев и карел, селившихся начиная с XII века на юго-западном и юго-восточном побережье Белого моря. От этнонима «поморы» произошел топоним юго-западного побережья Белого моря – Поморский берег. В период с XII века по XV век Поморье было колонией Новгородской республики, откуда и произошло большинство поселенцев. Из поморов вышли такие знаменитые люди, как ученый Михаил Ломоносов, скульптор Федор Шубин, а также такие землепроходцы, как Ермак Тимофеевич, Семен Дежнев, Ерофей Хабаров. Бессменный управитель Аляски Александр Баранов тоже был родом из поморов.
Главные ценности, на воспитание которых ориентировалась поморская традиция, были почитание старших, уважение к женщине, честность и коллективизм, гостеприимство, чувство собственного достоинства. Без этих качеств в поморской среде человек считался неполноценным и не был способен быть частью сообщества.
Во все времена поморскую семью отличали высокая нравственность, уважительные отношения между родителями и детьми, стремление научить своих чад грамоте, воспитать в них способность к независимым суждениям. Очевидно, поэтому поморская земля на протяжении столетий рождала свободомыслящих, крепких духом, неустрашимых людей, способных сохранять свои личностные качества в любых жизненных обстоятельствах.
Традиционная поморская семья была основой социального устройства на российском севере на протяжении столетий. От традиционной русской семьи она отличалась полным равноправием между мужчинами и женщинами, отлаженной системе воспитания детей (включая обязательное обучение грамоте) и в высоком уровне морали.
Равенство мужчин и женщин в Поморье было обусловлено тем обстоятельством, что поморские мужчины столетиями ежегодно уходили на промыслы, оставляя домашнее хозяйство на своих жен. Поморские «жонки», подолгу заменявшие хозяев, называлась «большухами», и им беспрекословно подчинялись все члены больших поморских семей. Именно эти уверенные в себе, умные и грамотные северные женщины, были примером независимого поведения для подрастающих поморов.
Мальчики с детства видели, что женщина справляется с обязанностями главы семейства наравне с мужчинами, что ее уважают и слушаются все родственники. Поэтому, становясь мужчинами, молодые поморы относились к своим собственным женам с уважением. В поморской среде даже не употреблялось русское слово «баба», которое считалось унизительным. Женщин поморы называли и называют «жонками».
Мат в поморском сообществе был строго табуирован. Интересно, что даже на дальних промыслах, в чисто мужской компании матерная брань считалась большим оскорблением для общества. Ну, а вставить крепкое словцо в обществе детей или женщин мог только умалишенный..
Воровство среди поморов полностью отсутствовало, и совсем еще недавно дома в Поморье не закрывались на замок. Хозяину достаточно было приставить к дверям палку, которая означала, что посторонним вход воспрещен.
Повсеместно в Поморье было распространено «почитание книжное», которому детей начинали учить с наступлением отрочества — пятилетнего возраста. В поморском народном календаре для начала обучения грамоте даже была выделена особая дата — Наумов день (14 декабря), когда пятилетнему ребенку родители впервые давали азбуку. По достижении юношеского возраста многие молодые поморы отправлялись на двух — трехлетнее обучение в местные старообрядческие скиты.
Образ жизни поморской семьи был образовательным и воспитательным пространством, в котором из поколения в поколение формировались, передавались, сохранялись и развивались традиции и обычаи. Эта микросреда способствовала как стихийному и целенаправленному формированию личности помора. Особая сила влияния этих традиций и норм состояла в том, что ребенок с самого раннего детства осваивал их незаметно для самого себя, естественно и просто, намного раньше, чем начинал понимать их содержание и смысл. Одной из главных особенностей Поморья было то, что вплоть до начала XX века здесь традиционно сохранялась «большая» семья.
«Интеллигентность не только в знаниях, а в способностях к пониманию другого. Она проявляется в тысяче и тысяче мелочей: в умении уважительно спорить, вести себя скромно за столом, в умении незаметно (именно незаметно) помочь другому, беречь природу, не мусорить вокруг себя – не мусорить окурками или руганью, дурными идеями (это тоже мусор, и еще какой!). Я знал на русском Севере крестьян, которые были по-настоящему интеллигентны. Они соблюдали удивительную чистоту в своих домах, умели ценить хорошие песни, умели рассказывать «бывальщину» (то есть то, что произошло с ними или другими), жили упорядоченным бытом, были гостеприимны и приветливы, с пониманием относились и к чужому горю, и к чужой радости. Интеллигентность — это способность к пониманию, к восприятию, это терпимое отношение к миру и к людям. В интеллигентном человеке самая главная черта-тишина» Д.С. Лихачев, «Письма о добром и прекрасном».

из книги "Род Маслеевых.Вглубь времен." глава "Что в имени нашем".