Яблони вдоль трассы. Глава 5. Сержант

К.Д. Волков, военная история переходного периода, Уральский институт стратегических исследований, 2087.

Принято считать, что охотник и жертва - антагонисты. Это заблуждение. Чаще всего преследователь знает о преследуемом больше, чем тот о себе, - и в этом знании рождается связь, которую ни один устав не предусматривает. Архивы бункерных гарнизонов содержат десятки рапортов о "прекращении розыска по личным мотивам". Формулировка казённая. То, что за ней стоит, - нет.

* * *

Сорок три двора. Может, сорок пять - два на южной окраине не разобрать: стены просели, крыши провалены, нежилые. Остальные - дым из труб, огороды, заборы из штакетника и горбыля. Поселение не укреплено: ни рва, ни насыпи, ни даже сплошного забора по периметру; любой из четырёх подходов открыт, просматривается, не простреливается. Люди здесь либо не ждут нападения, либо давно решили, что защищаться бесполезно, и выбрали первое как более пригодное для жизни.

Дорога - колея, грунт, следы тележных колёс. Следы шин тонкие, легковые, уходят на юг. Край колеи схватился коркой, дождём не размыт. Двое суток, не больше.

Туман висит по пояс, серый, плотный у земли. Крыши выступают, стены тонут. Видимость - сто пятьдесят метров. Солнце низкое, тусклое, плоский свет без теней. Плохо для следов, но ждать нельзя: час у следов на грунте стоит дороже, чем час освещения.

Ладони в карманах. Правая на рукояти ножа, левая на блокноте - привычная позиция, не думаю о ней, как не думаю о дыхании. Плечи подобраны. Не мёрзну - экономлю тепло. Разница принципиальная.

Печной дым из нескольких источников: берёзовый, осиновый, один хвойный. Топят с утра, значит, завтрак, распорядок. Поселение живёт по ритму, не по страху. Или старается так выглядеть. Через навоз, козий, куриный, постоянный фон, тянет машинным маслом. Слабо, с южной стороны, от сарая. Масло въелось в землю, здесь стояла машина долго, месяцы.

Скрип калитки - проволочные петли, одна незакреплённая, бьёт на ветру. Не починили. Два дня - и не починили. Тот, кто чинил, уехал. Из сарая ни напильника, ни стука, ни скрежета тисков. Хозяин уехал, и никто не занял мастерскую, а это значит, что ценность заключалась в человеке, не в месте. Инструменты есть у каждого; руки, которые знают, что делать, - дефицит.

Солдатам жестом: рассредоточиться, не приближаться к домам. Стволы вниз.

 - Не трогайте никого. Не угрожайте. Мы здесь гости.

Куры квохчут за домами, роются. Звук ровный, фоновый. Колодезный ворот скрипит - кто-то набирает воду, цепь гремит о сруб. Нарочито обычный звук: бадья, ворот, ведро, и всё не торопясь, будто вооружённых людей у околицы нет вовсе. Нормальные люди не стараются выглядеть нормально - это данные. Детского крика нет. Отогнали от солдат, кто-то предупредил. Организованно.

* * *

Дом тёти Нины через два двора от колодца. Забор ровный, штакетник подновлён. Калитка на крючке, не на проволоке - кто-то сделал нормальную петлю, с пружиной. Пружина тугая, смазанная. Та же рука, что чинила калитку на въезде.

Крыльцо - две ступени, доски не скрипят. Стучу костяшками, негромко, три раза.

Открывается сразу. Ждала.

Тётя Нина стоит в дверях так, что не пройдёшь: плечи в косяк, ноги на пороге, центр тяжести низко. Крепкая, низкорослая, лицо тёмное от загара, морщины глубокие, не возрастные, рабочие, от солнца и ветра. Платок надвинут на лоб, лицо в тени, глаза читаются плохо - только направление взгляда, без выражения. Пахнет хозяйственным мылом и кислым тестом: запах дома, закрытого пространства, женщины, которая с утра у печи. Не выходила сегодня. Ждала или готовилась.

Смотрит не на меня - сквозь. Рот сжат в линию. Предплечья скрещены на груди, запястья напряжены, кожа натянулась на сухожилиях.

 - Доброе утро. Ищу молодого человека. Светлые волосы, крепкий. Мог работать в сарае на южной окраине.

Ни секунды паузы. Ни полсекунды.

 - Некогда мне.

Два слова. Точка. Дверь не закрывает - стоит, ждёт, когда уйду. Человек, который действительно не знает, задаёт встречный вопрос или хотя бы смотрит с недоумением. Эта сказала и замолчала. Не врёт, а отказывается. Разница существенная.

 - Простите за беспокойство. Он мог жить здесь некоторое время. Чинил машину, помогал по хозяйству.

Подбородок поднимается на миллиметр. Складки у губ белеют.

 - Сказала - некогда.

Из-за её спины тянет теплом печи, сухое, хлебное, с привкусом кислого ржаного, оседающим на языке. На подоконнике за занавеской банки, тёмное стекло, крышки закатаны. Заготовки. Порядок. Дверной косяк свежеструганый, дерево светлое, гладкое, ещё не потемнело от влаги. Ладонь касается автоматически: стружка мелкая, подгонка аккуратная. Мужская работа, хороший инструмент. Тот же человек, что ставил пружину на калитку, что собирал Ниву в сарае. Почерк один.

Нина видит, куда касаюсь. Ни слова. Но шея окаменела, жилы натянулись - человек, готовый ударить и знающий, что не поможет.

Молчу. Убираю ладонь от косяка. Чуть наклоняю голову - гражданский жест, не военный.

 - Спасибо за время.

Разворачиваюсь. Шаг. Ступень не скрипит - хорошие доски, хорошая подгонка. Его работа. Везде его работа.

И тогда - за спиной, негромко, почти себе, как камень, который вырвался:

 - Девка-то не дура. Знала, к кому идёт.

Оборачиваюсь - но дверь уже закрыта. Плотно, без стука. Косяк свежеструганый, и дверь в нём не скрипит - щёлкает.

Стою на крыльце. Фиксирую. Тон, не грамматика. Не "утащил", не "бедная девочка". Одобрение, тихое, упрямое. "Знала, к кому идёт" означает: выбирала. Сама.

Старуха не боится человека с автоматом. Стоит так, как стоят не за себя - за кого-то, кого уже нет рядом. Это не делает людей сговорчивыми, а делает каменными.

* * *

От Нины до навеса Михалыча - вдоль заборов, мимо грядок, прополотых наполовину, мимо фруктовых деревьев вдоль дороги. Невысокие, скрюченные - подагрические пальцы из земли, ветки на уровне лица, загораживают южную околицу. Помеха обзору. Под ногами грязь отдаёт в подошву, вязкая, тёплая даже через сапог; запах навоза и мокрой ботвы поднимается от каждого шага.

Михалыч у навеса. Грузный, невысокий, рост метр шестьдесят пять, вес за девяносто, плечи покатые, двигается тяжело. Ладони толстые, масло под ногтями застарелое, въелось в трещины кожи - не вчерашнее, не позавчерашнее, а многолетнее, такое не отмывается. Перебирает что-то железное или делает вид. Берёт и кладёт одно и то же, запястья не работают, а мечутся. Глаза на меня, на солдат у околицы, на дорогу, снова на меня.

Расстояние - четыре метра.

 - Доброе утро. Ищу человека. Молодой, светлые волосы, крепкий. Мог представиться по-разному.

Пауза короткая, полсекунды. Слишком короткая. Если бы не знал, думал бы дольше.

 - Не-а, не знаю никого такого. Тут народу мало, все на виду, каждый двор - вот он, считай по пальцам. Я бы заметил, у меня навес вон прямо на дороге, всё вижу, кто прошёл, кто проехал. Мало ли кто мимо ходит, конечно - проходят и проходят, разве ж всех упомнишь, бывает, торговцы бродячие заглядывают, один вон недавно был, мужик с тележкой, запчасти всякие, барахло, ну это другой, это не ваш, это я так, к слову.

Пять предложений, ни одно не отвечает на вопрос. Человек, который действительно не знает, говорит "нет" и возвращается к работе. Этот объясняет, и чем больше объясняет, тем шире щели.

Перебирает железо быстрее. Гайка, шайба, та же гайка. Пахнет от него металлом, самогоном - вчерашним, из пор - и потом. Пот свежий, кислый, нервный. Не рабочий.

 - Мог жить где-то рядом. Работал с техникой - машины, двигатели.

Михалыч кладёт гайку. Поднимает. Кладёт. Облизывает губы быстро, кончиком языка. Кепка сползает на лоб, поправляет машинально. За его спиной на гвозде висит ножовка, полотно ржавое; рядом моток проволоки, банка с гвоздями. Порядка нет - всё навалено, всё под рукой и ничего на месте. Не его работа калитка с пружиной.

 - Ну, слушайте, тут все работают, а как ещё-то? Жизнь такая - не работаешь, не ешь. Кто забор ставит, кто крышу латает, кто козу доит. У меня вон самого инструмента полный навес, и клещи, и тиски, и ключи всех размеров, я ж до всего этого слесарем был, двадцать лет на заводе, - он кашлянул, стукнул кулаком о верстак, - меня тоже, что ли, ищут? Шучу, шучу. Так-то чего ищете-то, натворил чего?

Шутка неудачная - сам чувствует, голос вильнул вверх на последнем слове. Вопрос в конце лишний. Не мне нужно рассказывать; ему нужно знать, насколько плохо. Для себя ли, для того, кого прикрывает, - пока неясно.

Молчу. Ладони в карманах, плечи подобраны. Жду.

Михалыч облизывает губы. Переступает - левая, правая. Берёт гайку, кладёт, берёт. Горло дёргается на сухом глотке. Семь секунд. Двенадцать. Из-за дома напротив - звук ведра о землю, шарканье. Кто-то слушает. Михалыч тоже слышит - дёргает головой в ту сторону, возвращается ко мне. Кисть замерла на железе, суставы свело.

Продержался сорок секунд.

 - Ну ладно, ладно. Был тут один парень, давно уже, ну как давно - с год, может, полтора, кто ж считает. Чинил машину в сарае, да все знают, чего скрывать-то, не то чтобы прятался - ходил по посёлку, здоровался, нормальный мужик, тихий. Нива у него, старая, зелёная вроде. Или серая. Чёрт его разберёт, грязная всегда была, он её постоянно ковырял, то одно снимет, то другое поставит. Мастер, это да. Что не попросишь - сделает. Мне вон калитку перевесил, петли новые поставил, а я ему за это... - оборвал, провёл тыльной стороной ладони по губам, - ну, соседи, помогаем друг другу. Не буянил, не пил, работал. Тихий.

Голос срывается на согласных. Частит. Заполняет паузы собственными словами, потому что мои паузы давят сильнее. Повторяет "тихий" дважды - запоминаю. Когда люди описывают того, кого прикрывают, они подчёркивают одно качество: безопасность. Не "хороший", а "тихий". Не "добрый", а "не буянил". Характеристика через отрицание. Защитный рефлекс.

 - Когда уехал?

 - Так это... - Михалыч потёр затылок, кепка сбилась набок. - Дня два, может три. Точно не скажу, я ж не записываю, кто куда, это ж не армия. Утром вроде, рано, ещё темно было, мотор слышал - у Нивы мотор характерный, не спутаешь, она ж карбюраторная, тарахтит будь здоров. Я ещё проснулся, лежу, думаю - кого там несёт в такую рань? А потом по звуку понял. Нива. Больше некому.

 - В какую сторону?

 - На юг. Туда, на трассу. Больше-то некуда - на север болота, туда только пешком, и то по сухому, а на восток лес, дорога заросла, там уже года три никто не ездил. Только на юг. Я, когда мотор услышал, ещё подумал - чего он по темноте-то, ям полно, мост через ручей гнилой, доски играют, я сам по нему днём-то с опаской... Но проехал, видать. Нива - она ж проедет, она такая, ей что грязь, что яма, проедет и не заметит.

На юг. Карбюраторная. Двое-трое суток. Отмечаю.

 - Один уехал?

Пауза. Длиннее предыдущих. Михалыч смотрит на свои ладони, чёрные от масла, трещины на суставах, старая кожа. За навесом курица прошла, тихо квохча, царапнула землю. Ворона каркнула за домами, одна, хрипло. Ответной не было.

Ответ в паузе. Кто уехал один, не вызывает паузы. Вопрос, от которого замолкает разговорчивый человек, - вопрос, за которым стоит чужая безопасность.

 - С девчонкой. - Михалыч выдохнул, как будто слово было пробкой. - С Дашкой. Она тут... ну, местная, приёмная дочка Нинкина. Нинка - это вон тот дом, крайний, ну вы наверное уже... - осёкся, закрыл рот, разжал. - Хорошая девка, бойкая. Характер - ух. Нинкин характер, один в один. Всё к нему в сарай бегала, завтраки таскала, болтала без умолку - он молчит, а она на троих разговаривает. Я ей говорю - Дашка, ты хоть ешь-то давай, а не трещи, - а она смеётся, говорит, не твоё дело, Михалыч, ешь свою кашу. - Усмехнулся и тут же погасил усмешку, вспомнив, кому рассказывает. - Ну, молодые. Дело такое.

Глаза дёрнулись к дороге, обратно. Ладонь смяла бороду, нервно, быстро, как будто ловил мысль, которую не стоило озвучивать.

 - Спасибо. Вы очень помогли.

Михалыч открывает рот - хочет сказать что-то ещё, взять назад половину сказанного. Кулак сжимается на краю верстака. Не тот жест, с которого берут назад; тот, которым готовятся добавить. Хочет спросить, зачем ищу, хочет узнать, что будет. Но спрашивать значит показать, что важно, а показать, что важно, значит отдать ещё одну вещь, которую не просили.

Отворачиваюсь. Разговор закончен. Когда приехал, чем занимался, когда уехал, в какую сторону, с кем. Имя девушки. Отношения: завтраки, сарай, Нинкина приёмная дочь. Понадобились сорок секунд тишины и ни одной угрозы.

Не предатель. Нервный человек, который боится тишины больше, чем человека с оружием.

* * *

За навесом Михалыча запах сменяется: металл и самогон отступают, тянет мокрой землёй, прелым деревом, чем-то сладковато-гнилым от компостной кучи у забора.

Дед Генка на лавке у третьего дома, метрах в тридцати. Ладони на коленях, большие, тёмные, узловатые, лежат открытые вниз. Спина прямая. Телогрейка расстёгнута - не жарко ему и не холодно, сидит, как сидел бы без нас.

Смотрит не на меня - на автомат, на подсумки, на нож. Считает. Глаза узкие, с набрякшими веками, но взгляд точный, цепкий: пересчитал моё оружие, перевёл на солдат у околицы, обратно на меня. Кивнул сам себе, чуть заметно. Выводы сделал, делиться не собирается.

Старик не дурак. Война научила. Такие видели военных до катастрофы, во время и после. Для них человек с оружием - погода: пришёл, ушёл, урожай не побил - и ладно.

Не подхожу. Этот не заговорит. Те, кто считает оружие, не тратят слова.

Фруктовые деревья вдоль дороги загораживают южную околицу - стволы корявые, ветки чёрные на сером небе. Под ними грязь, колеи, следы шин, уходящие к трассе. Собака лает где-то за домами, одна, монотонно. Остальные молчат.

На юг. С девушкой. Карбюраторная Нива, характерный звук мотора. Данных достаточно для направления, остальное - в сарае.

Облака идут с запада. Давление падает - виски чуть ноют. Дождь к вечеру. Нужно выходить до дождя.

А в голове заноза. "Девка-то не дура. Знала, к кому идёт." Знала - что именно?

Ветер холодит шею, забирается под ворот. Сарай на южной окраине, створка ворот видна отсюда, перекошенная, замок на дужке, не защёлкнут. Туда.

Грунтовка тянется вдоль последних дворов, мимо компостных куч и поленниц, вниз к ручью. Мост - три доски на брёвнах, одна просела, грязь на стыке, следы протектора через всю ширину. Проехал. Нива - она проедет. Михалыч не соврал.

За ручьём дорога забирает влево, и сарай открывается разом - тёмный, приземистый, ворота перекошены на одну сторону. Тихо. Только ветер скребёт створку о землю, тонкий, жестяной звук.

* * *

Запах раньше, чем свет. Машинное масло, густое, застоявшееся, и через него керосин, резкий, нутряной. Запах, который въелся в стены и останется, когда сарай сгниёт. Такие мастерские пахнут одинаково - бункерные боксы, гаражи в поселениях, ремонтные ямы на мёртвых заправках. Но здесь есть третий слой, тише: человеческое тепло из одеяла на топчане. Два дня, но держится. Пот, сон, тело. Здесь жили.

Замок висит на дужке, не защёлкнут. Поднимаю: холодный, ржавчина по краю, но дужка цела, скважина не повреждена. Не сбивал - бросил открытым. Спешил настолько, что не стал тратить три секунды на ключ. Или ключ уже был в кармане, и возвращаться за замком - лишнее движение. Логика человека, который знает, что не вернётся.

Створка ворот перекошена, левая просела на петлях - нижняя оторвана, держится на верхней, скрипит. Тяну на себя. Стопорится, упирается в землю - приподнимаю, протаскиваю. Щель в полметра. Достаточно.

Справа от входа два гвоздя в стене, крупные, вбиты наискось, на расстоянии полуметра друг от друга. На нижнем тонкая нитка, бурая, от ткани или кожаного ремня. По расположению гвоздей - длинное, горизонтальное. Ружьё. На доске между гвоздями масляный отпечаток, один, узкий, от одного ствола: одностволка. Но ружьё на месте нет. Лежит в углу, за верстаком, прислонённое к стене, приклад обмотан проволокой. Не взял. Рядом пустое место в пыли, продолговатое, с закруглённым контуром: ножны или нож на поясе. Вот это взял. Отмечаю: огнестрельного нет, только нож. Легче, чем ожидалось.

Внутри воздух плотный, тёплый, неподвижный. Масло - основной тон, въевшийся в доски, в земляной пол, в потолочные перекрытия. Через него керосин от лампы на верстаке. Фитиль обгоревший, чёрный - пользовались часто.

Тишина тугая, как в закупоренном сосуде: стены близко, потолок низко, звук гаснет, не добравшись до углов. После улицы, после ветра и лая - глухая, давящая на перепонки.

Шуршание за верстаком. Мыши. Не напуганы - хозяин уехал, стало спокойнее.

Фонарик - щелчок, жужжание динамо, тусклый жёлтый конус. Полосы дневного света через щели в досках, узкие, косые, пылинки висят неподвижно, медленно оседая в масляном воздухе.

Верстак самодельный. Доски толстые, сантиметров пять, в продольных царапинах от инструментов. Поверхность гладкая, масляная - ладонь скользит по ней, как по отполированному камню. На правом краю круги от горячей кружки, один поверх другого, десятки, может больше: кружку ставили в одно и то же место. Каждый день, долго. Здесь не только работали - здесь жили, и кружка стояла на верстаке так же привычно, как на кухонном столе.

От двери по часовой: правая стена, угол, дальняя стена, угол, левая, пол, центр.

На стене над верстаком гвозди. Пустые. Вокруг каждого пыльный контур, светлее стены: ключи рожковые, набор, шесть штук, от малого к большому, с равным интервалом. Рядом два контура поменьше: отвёртки, крестовая и шлицевая. Дальше овальный след, моток изоленты. Ещё дальше проволока. Взял лёгкое, компактное, то, что пригодится в дороге.

Затёкшая шея - разминаю, поворачиваю голову, и створка за спиной скрипит на ветру, протяжно, как по мокрому стеклу.

Оставил тяжёлое. Кувалда в углу, ручная дрель на полке. Тиски на верстаке, чугунные, привинчены, не снять. Логика дорожного набора. Не бежал - собирался. Торопился, но думал.

Опускаюсь на корточки. Фонарик на пол.

Масляные пятна на утоптанной земле. Читаются как карта. Центральное - моторное, тёмное, густое, метр на метр двадцать; пропитало грунт на глубину, не смывалось и не затиралось, обрастало новыми слоями. Рядом, ближе к левому краю, трансмиссионное, скользкое, с зеленоватым отливом, мельче, площадь сантиметров тридцать на сорок. Коробка передач. На верстаке нет электронных компонентов: ни проводов, ни датчиков, ни разъёмов. Карбюраторная.

Следы от домкрата - два вдавленных круга в утрамбованной земле у левой стены, глубокие, с чёткими краями. Поднимал, снимал колёса. По расстоянию между парами вдавлин, передней и задней, колёсная база: два метра двадцать, может чуть больше. 2121 - короткая Нива. Рядом отпечатки протектора в пыли. Рисунок агрессивный, внедорожный, ширина колеи метр сорок. Резина не новая, но рабочая: кромки чёткие, грунтозацепы не стёрты.

Под тем местом, где стоял двигатель, ещё одно пятно. Мелкое, с ладонь, свежее: масло не впиталось в утоптанную глину, блестит. Трогаю - палец скользит, плёнка тонкая. Моторное. Не разлили, а натекло, медленно, по капле, в одно и то же место. Сальник. Нива подтекает - подтекала здесь, подтекает на дороге. Капля на километр, может реже, но на сухом асфальте видно. На грунте сложнее, однако возможно, если знать, что искать.

Колени ноют от холода. Поднимаюсь, стряхиваю глину с запястий, сырая, забилась под ногти. Горечь во рту - непроизвольно облизнул губу, и масляная взвесь, которой пропитан воздух, осела на языке. Керосин и старое железо. Вкус мастерской, в которой проводят сутками.

Фонарик по стенам. Банки из-под кофе на полке над верстаком. Три штуки. Открываю первую - гайки, рассортированные по размеру, каждый ряд отделён от следующего. Вторая - крепёж помельче, от мелких к крупным, слоями. Третья - шайбы, шплинты, мелочь, всё по отделениям из картонных перегородок, вырезанных точно по диаметру банки.

Топчан у правой стены. Фанера на кирпичах, армейское одеяло, серое, тонкое, застиранное до мягкости. Подушка - скатанная куртка или свитер, в наволочке. Одна вмятина. Одно одеяло. Спал один. Девушка жила отдельно, в посёлке, в доме Нины. Вмятина от одного тела, ни второй подушки, ни второго следа на фанере. Приходила, но ночевала не здесь.

Рядом с топчаном огарок свечи на гвозде, вбитом в стену, потёки воска на доске. Ни книги, ни записок, ни фотографий.

Либо не было, либо взял с собой. Второе вероятнее: человек, который сортирует крепёж по калибру, не живёт в пустоте.

На стене у топчана гвоздь, пустой. След от ткани: волокна зацепились за ржавчину, тёмные, плотные. Куртка или рубашка.

Луч фонарика замирает на шлангах. Обрезки на полке - оставшиеся после подгонки, концы заткнуты, чтобы грязь не попала. Затянуты ровно: следы ключа без срывов, без заусенцев на гранях. Прокладки рядом, новые, вырезаны из паронита по шаблону, края обработаны. Не обрезаны ножом на коленке, а подогнаны, доведены. Почерк человека, для которого "держится" и "сделано правильно" - не одно и то же.

Не данные - оценка, и она задерживается на секунду дольше, чем нужно для протокола. Соединения затянуты не с перетягом и не слабо - в меру, как учили. Или как сам дошёл, что, может быть, и ценнее.

Керосиновая лампа на краю верстака. Стекло закопчённое, жестяное основание мятое, но фитиль подрезан ровно - ножницами, не ножом. Резервуар пустой. Керосин выжег или взял с собой. Рядом жестяная кружка, пустая, внутри тёмный налёт. Чай. Крепкий, по цвету. Кружка стоит точно в своём ожоге на столешнице - след совпадает с дном до миллиметра.

Правый угол у входа пустой. Пятно на земле от плоского дна, круглое, диаметром сантиметров тридцать. Канистра. Бензин взял с собой, сколько было. Значит, ёмкости ограничены: бак плюс одна канистра.

Выхожу спиной, не поворачиваясь - ладонь на косяке, шаг назад, ещё один, и только за порогом разворачиваюсь лицом к свету.

Снаружи ветер в лицо, холодный, с запахом мокрой земли и полыни. После сарая как из-под воды: звуки возвращаются разом, яркие, хлёсткие. Калитка бьёт на ветру. Курица квохчет за забором. Кто-то прошёл по гравию - шаги удаляются, быстрые, не оглядываясь. Наблюдатель.

Нива собрана здесь. Из частей, за месяцы, одним человеком. Двигатель, коробка, ходовая. Карбюраторная, полный привод, расход двенадцать-тринадцать по трассе. Подтекает сальник, значит, след. Инструмент взят дорожный, оставлен стационарный. Ружьё оставлено: не вооружён огнестрельным, только нож. Бак сорок литров, канистра ещё двадцать, если полная. Радиус - три-четыре сотни километров. Дальше встанет.

Данные. Направление, транспорт, ограничения. Достаточно для начала.

А прокладки вырезаны по шаблону. Края обработаны. Фонарик давно выключен, а ладони ещё помнят кромку паронита, гладкую, без заусенцев, как заводская. Это к делу...

* * *

Южная околица. Грунтовка уходит к трассе - прямая, без поворотов, между полем и крайними дворами. Туман поднялся, видимость хорошая, метров шестьсот-семьсот до линии леса. Открытое пространство: ни укрытий, ни складок рельефа. Между посёлком и лесом голое поле, пахнущее мокрой землёй и навозом; ветер тянет с юга, ровный, постоянный, сушит губы и несёт привкус полыни.

Двое ждут у обочины. Доклад через час после сарая, раньше не было смысла: сначала место, потом слова. Слова врут чаще, чем следы.

Коля стоит неровно - переступает с ноги на ногу, гравий хрустит под подошвами. Худой, форма висит на плечах мешком, воротник не застёгнут, ремень автомата сполз к локтю, дуло гуляет. Не находит места: за спину, по швам, в карманы, обратно. Кадык ходит вверх-вниз - глотает всухую, часто, как перед строевым смотром. Молодой. Двадцать три, может, двадцать четыре. От него пахнет кислым потом, нервным, не рабочим, и оружейной смазкой: чистил автомат, запястья до сих пор блестят.

Тихон рядом, в полушаге, неподвижный. Ноги на ширине плеч, корпус прямой. Автомат не на ремне - в ладонях, дулом вниз, приклад под локтем. Правильно. Лицо без выражения: ни тревоги, ни ожидания, ни попытки угадать, чего от него хотят. Запах: форма, пыль, металл. Ничего лишнего.

 - Докладывайте.

Коля начинает сбивчиво, частит, глотает окончания. Путает порядок.

 - Мы пришли в посёлок, ну, с восточной стороны, там тропинка через яблони... Спросили у первого, кто попался, - мужик с бородой, Михалыч... нет, сначала у колодца баба, она ничего не сказала, потом Михалыч... Он говорит - был тут один, чинил машину, все знают...

 - Стоп. Когда пришли - утро, день?

Коля моргает.

 - Утро. Рано. Роса ещё была.

 - Объект был в посёлке?

 - Да. То есть... мы его не видели. Но машина завелась, когда мы у Михалыча стояли. Двигатель - слышно было, со стороны сарая. И потом уехала. Быстро. Мы пока дошли...

 - Опишите машину.

 - Нива. Старая. Серая или зелёная, точнее не скажу - далеко было, на окраине, она уже выруливала на грунтовку.

 - Один?

Коля замолкает. Кадык дёргается. Потом медленнее, аккуратнее, будто сам удивлён тому, что говорит:

 - Нет. С ним девушка. Тёмные волосы, в хвосте. Веснушки. Молодая, лет двадцать, может. Местная, из посёлка.

 - Она была напугана?

Коля трёт переносицу, смотрит в сторону - не на меня, на грунтовку, на следы шин. Вспоминает.

 - Нет. Злая. Она была злая. Он её тащил к машине, а она вырывалась. Но пошла. Сама пошла, он отпустил - и она пошла.

 - Сама.

 - Да.

Ветер треплет полу расстёгнутой куртки Коли, ткань шуршит, хлопает по бедру. Где-то в посёлке стучит молоток, ритмичный, деревянный звук. Жизнь идёт. Несмотря на нас, на автоматы, на вопросы, которые задаёшь тихим голосом и от которых потеют ладони.

Поворачиваюсь к Тихону. Ждёт. Смотрит ровно, без попытки опередить вопрос.

 - Подтверждаете?

 - Девушка. Тёмные волосы. Рюкзак и сумка через плечо. Уехали на юг.

 - Она сопротивлялась?

Тихон молчит. Две секунды, не задержка, а точность: выбирает формулировку.

 - Он вернулся за ней. Мог уехать один. Двигатель работал, мы слышали. Потом заглох. Потом снова завёлся. Пауза минуты четыре, может пять. За это время он ушёл из сарая, дошёл до неё и вернулся. С ней.

Четыре минуты. Двигатель уже работал, машина готова, дорога открыта. Четыре минуты - это выбор, а не случайность. Он мог уехать быстрее, легче, незаметнее. Не уехал. Значит, девушка не случайный попутчик. Не обуза. Не заложница - заложниц не тащат, заложницы не идут сами.

Причина.

Колея на грунтовке чёткая, не размытая. Те же следы, что в сарае: протектор внедорожный, ширина метр сорок. Четыре полосы - полный привод. Направление - юг. Приседаю, трогаю край: грязь схватилась, корка плотная, дождём не тронутая. Двое суток. Совпадает.

Запястье касается блокнота через ткань кармана - привычка, не намерение. Не достаю. Данные в голове: машина, направление, описание девушки, хронометраж.

Он за ней вернулся.

Мысль простая, расчётная: человек, который не бросает, - предсказуемый. Будет ехать медленнее, чем мог бы, подстраиваясь под неё. Будет искать ресурсы на двоих, а не на одного. Будет защищать, значит, рисковать. Значит, ошибётся.

 - Коля. Когда вы спрашивали в посёлке - кто-нибудь называл её имя?

Коля качает головой.

 - Нет... то есть Михалыч что-то... "Дашка", кажется. "Дашка с ним уехала" - так и сказал, быстро, между прочим.

Дашка. Имя - данные, не более. Но кадык Коли дёрнулся, когда он это произнёс, и взгляд ушёл вниз, на сапоги. Двадцать три года. Девушка примерно его возраста. Имя превращает "объект" в человека, и это неудобно.

Тихон на это не реагирует.

 - Свободны. Отдыхайте. Выходим на рассвете.

Коля кивает, разворачивается быстро, почти рывком. Тихон секундой позже, размеренно, шаг ровный. Удаляются в сторону навеса, где сложены рюкзаки. Коля оглядывается - на меня, на грунтовку, на поле. Тихон не оглядывается.

Один ещё задаёт вопросы. Второй перестал.

Стою над колеёй. Ветер с поля, холодный, тянет запахом земли и чего-то горьковатого, полынного. За спинами разведчиков, на обочине, деревья. Те же, что на подъезде. Вблизи выше, чем казались. Ветки стучат по борту, если проехать впритирку. Пять-шесть штук вдоль грунтовки, потом поле.

Следы шин проходят между ними и уходят к трассе.

* * *

Ветер меняется - с юга, тёплый, влажный, пахнет близким дождём и мокрой пылью. Воздух как через фильтр: масляный, плотный, оседает на языке. Давление падает, виски ноют, и это вернее любого барометра.

Пустой дом на южной окраине - стена кирпичная, побелка осыпалась до красного, по трещинам мох, сухой, бурый. Дверь заколочена крест-накрест, гвозди ржавые, давние. Окно без стекла, на подоконнике птичий помёт и сухая трава. Через проём тянет сыростью, прелым деревом, мышиным запахом. Дом, в котором перестали топить, ходить, дышать. Такие не разрушаются - оседают, медленно, как тело, из которого вышел воздух.

Сажусь на верхнюю ступень. Доски серые, рассохшиеся, шершавость через ткань штанов, как наждак. Левое бедро в тепле, нагрелось на солнце; правое в тени, холод. Граница по шву кармана. Привычно: правая на рукояти ножа, левая на блокноте.

Солдаты в стороне, метрах в ста. Коля ходит, пинает камешек. Тихон сидит на рюкзаке, автомат на коленях. Жуёт. Ждёт. Между ними и мной сто метров тишины, и этого достаточно.

Ветер шевелит что-то в доме за спиной - бумага или ткань, тихий шорох, непостоянный. Поселение левее, за деревьями: стук, голос, лай - всё далёкое, неразборчивое.

Земля перед ступенями парит на солнце - мокрая после утреннего тумана, грибной запах, тяжёлый. Тепло идёт снизу, от раскисшего грунта, и сверху, от нагретых досок, сижу между двумя слоями. Ловлю себя на мысли: бутерброд. Григорьев, ты не в отпуске. Фокус.

Объект: Александр. Лет двадцать пять, может чуть моложе. Светлые волосы, крепкий. Прибыл в поселение около двух лет назад. Занимался механикой, столяркой, ремонтом. Интегрировался: калитки, заборы, ступени у Нины, навес у Михалыча.

Поселение приняло, не как своего, но как нужного, и не только из-за навыков. Михалыч описывает через функцию: чинил, помогал, делал. Нина - через выбор: "Знала, к кому идёт". Разные углы. Одни видят, что он делает. Другие - зачем. Нина видит зачем, и это неудобнее, чем вся информация из сарая.

Транспорт, ограничения - известны. Всё ведёт на юг, к Новограду: единственная точка в радиусе, где есть бензин. Рынок, торговцы, запасы.

Спутница: Дашка. Дарья. Приёмная дочь Нины. Тёмные волосы, веснушки, лет двадцать. Не заложница - шла сама. Не напугана - злая. Девушка, которая злится вместо того, чтобы бояться, действует не по инстинкту, а по решению. Усложняет картину.

Он за ней вернулся.

Тихон сказал: четыре минуты. Двигатель работал, дорога открыта, разведчики в посёлке. Четыре минуты - вечность, когда за тобой идут. Хватит, чтобы уйти за линию леса. Он этого не сделал. Заглушил мотор, вернулся, дошёл до неё, взял за руку. Она вырывалась. Он отпустил. Она пошла сама.

Девушка - привязанность. Привязанность - предсказуемость. Но здесь сложнее. Человек, который возвращается за кем-то под угрозой, не слепой: он видит расчёт, считает риск и всё равно идёт. Такой не откажется от неё на маршруте, не бросит при первом осложнении, не разменяет на скорость. Значит, искать нужно не одного беглеца, а пару. Пара заметнее, пара громче, пара нуждается в ресурсах на двоих. Но пара и устойчивее: двое спин, двое пар глаз, двое дежурств. Одиночка ломается быстрее. Это не отменяет вывода - усложняет расчёт.

Ермолов. Фаизов. Панкратов. Три фамилии в рапорте, который подавал два с лишним года назад - ещё до того, как Александр решил за всех. Формулировка стандартная: систематическое нарушение дисциплины, применение насилия к гражданским, неисполнение прямых приказов. Сухой язык, казённые обороты - "довожу до вашего сведения", "прошу принять меры", "считаю необходимым". Рапорт зарегистрирован, подшит, передан по инстанции. По инстанции - это в стол к Демидову. Рапорт зарегистрировали и не тронули. Людей не хватает. Ермолов, когда трезвый, исполнительный. Фаизов сильный, полезный на периметре. Панкратов просто шёл за Ермоловым, а таких не наказывают отдельно. Рапорт потерялся - так это называется в канцелярии Демидова, когда решение принято не принимать решение.

Снимаю сапог, вытряхиваю камешек. Мелкий, острый - след на пятке останется до вечера. Обуваюсь, затягиваю шнуровку. Привычные движения, на которых можно думать, не останавливаясь.

Александр решил вопрос тремя пулями. Эффективно. Необратимо. Неправильно.

Не потому что те трое не заслужили. Неправильно потому, что не ему решать. Порядок - единственное, что отделяет бункер от того, что снаружи. Если один решает сам, кто виноват, завтра решит другой, через месяц третий, через полгода правил нет. Кулаки сжимаются, ногти в ладони - привычное, автоматическое, боль мелкая, точечная, возвращает фокус. А без бункера кто защитит поселения, колодцы, торговые маршруты? Кто встанет между теми, кто с оружием, и теми, кто без?

Расстояние до трассы семьсот метров, может восемьсот. Грунт мягкий, следы сохранятся ещё сутки, если не дождь. Азимут - сто восемьдесят. Время в пути пешком - пятнадцать минут.

Расслабляю руки. Встряхиваю кисти - пальцы деревянные, плохо слушаются.

Марина.

Её ладони всегда холодные, даже когда в бункере топили до духоты. Грел в своих - ладонь к ладони, её тонкие в моих широких, и она смеялась и говорила: "Ты как печка, Гриш, только дым не идёт". Голос не помню. Тембр стёрся, интонация осталась, и от этого хуже: знаю, как она говорила, но не могу услышать.

Медблок. Каморка в конце коридора, лампа под потолком гудит, белый свет дёргается. Ведро кипячёной воды на табуретке. Простыня на кушетке белая, Марина сама стирала утром. Потом простыня стала красной, и

Предплечья свело. Ногти оставили четыре полукруглых вмятины на каждой ладони. Разжимаю медленно, по одному, как разбираю механизм.

Медик сказал: кровотечение, ничего нельзя было. Медик врал, и это было очевидно, и он знал, что очевидно, и врал всё равно - потому что правда звучала бы так: можно было, если бы было чем. Мальчик не дышал. Марина ещё дышала, когда вошёл, и пальцы её были холоднее обычного, и она не сказала "ты как печка", а сказала

Новоград. Триста двадцать километров. Нива пройдёт за день, если не гнать. Александр не будет гнать - с ней не будет, потому что человек, который вернулся за четыре минуты, не станет гнать по разбитой трассе, рискуя подвеской и пассажиром. Средняя скорость пятьдесят, может шестьдесят на хороших участках, тридцать на разбитых. Время в пути шесть-семь часов. На подходе, если выехал по темноте.

После Марины бункер стал единственным. Не домом - структурой. Структура не требует тепла, требует функции: расчёт, контроль, результат. Стены стоят, генератор работает, караул сменяется, рапорты подаются и теряются, и ничего не меняется, и в этом устойчивость, а не порок. Если структура стоит - люди выживают.

В доме за спиной что-то сдвигается, оседает - глухой короткий звук, как вздох через стиснутые зубы. Доска. Балка. Дом разбирает сам себя, по одной детали в год. Запах прели усиливается, тянет из оконного проёма, оседает на затылке, холодный.

Он за ней вернулся. Мог уехать один и увеличить шансы вдвое. Расчёт элементарный, любой, кто провёл год в поле, сделает его за секунду. Он сделал - и проигнорировал. Не от глупости, не от паники. От чего-то, для чего в рапортах нет графы.

Демидов предлагал переселить Марину в дальний блок - две минуты от медкаморки вместо тридцати секунд, худшая вентиляция, стена, за которой генераторная гудит круглые сутки. Рационально, спокойно, с обоснованием: ближние блоки нужны для персонала. Пошёл к Демидову и стоял в дверях, молча, пока тот не поднял глаза. Стоял и смотрел. Марину не переселили.

Александр - дезертир, трое убитых, нарушение присяги, бегство. Порядок требует возвращения. Порядок не интересуется причинами - причины бесконечны, и если начать их взвешивать, порядок кончится раньше, чем закончатся оправдания. Аксиома. Не обсуждается.

Поднимаюсь. Колено хрустит, левое, застарелое, ещё с первого года. Доска прогибается под весом, ржавый гвоздь цепляет каблук. Отцепляю не глядя.

Грунтовка уходит к трассе - колеи, полосы протектора на подсохшей глине. За ней поле, линия леса, небо, темнеющее с запада. Фронт ближе, чем полчаса назад. Нужно собирать солдат.

Блокнот из кармана. Огрызок карандаша, грифель тупой - затачиваю ногтем, снимая крошку графита. На чистой странице схема: поселение - точка, трасса - линия, Новоград - кружок на юге. Расстояния, направления, время.

Закрываю. Карандаш в карман. Спускаюсь, обхожу провалившуюся среднюю ступень. Земля под ногами мягкая, пружинит. Ветер несёт полынь, сухую, жёсткую, она забивает всё остальное.

А она сказала - ничего не сказала. Пальцы сжались на моих и разжались. И я грел их ещё долго после того, как греть стало некого.

Сто метров до солдат. Пятнадцать минут до трассы. Триста двадцать километров до Новограда. Задача не изменилась.

* * *

Костёр маленький, компактный, не для тепла. Сухие ветки, обломанные по длине ладони, прогорают быстро, оставляя тонкие угли, бледные, подёрнутые серым. Дым горький, лёгкий, меняет направление с каждым порывом ветра - в лицо, в сторону, снова в лицо. Не отворачиваюсь. Привычка: дым забивает запах, а запах - информация, и отдавать её ветру не следует. Но здесь, на окраине чужого поселения, маскироваться не от кого, и привычка работает вхолостую, как генератор без нагрузки.

Небо на западе рыжее, грязное, без чёткой линии горизонта. На востоке уже загустело до синего. Между закатом и темнотой, может, час. Из поселения ни одного силуэта в дверях, ни одного голоса в нашу сторону. Стена между нами и жителями без кирпичей, без досок, но плотнее любого забора.

Тепло костра на скулах, на тыльной стороне ладоней. Спина в холоде, и граница резкая, по одежде, по швам. Кружка жестяная, горячая: кипяток с сухпайковой заваркой, горечь, от которой сводит нёбо, сигнальная, знакомая по десяткам выходов. Пью мелкими глотками. Привкус застарелой жести и какой-то травяной пыли, которая выдаёт себя за чай. Держу ровно, не перехватываю.

Коля ближе к костру, детали автомата на расстеленной тряпке. Чистит. Затвор - щелчок, шомпол - скрежет, мелкая пружина выскальзывает, звякает о камень. Поднимает. Продолжает. Движения рваные, торопливые, и деталь выскальзывает снова. Дело не в холоде - в холоде деревенеют, а здесь мелкая дрожь, адреналиновая, нервная. Не комментирую. К утру пройдёт или не пройдёт. Тихон за кругом света, в полутьме. Ест молча: размеренный хруст галеты, глоток из фляги, снова хруст. Автомат в пределах вытянутой руки, приклад на земле, ствол к бедру. Как положено. Лица не видно, только скулы и подбородок в отсветах.

Допиваю. Ставлю кружку на землю - жесть звякает о камешек.

 - Карбюраторная Нива. Полный привод. Расход двенадцать-тринадцать по трассе, если не гнать. Он не будет гнать: дорога разбита, с ним второй человек, груз. Бак сорок литров. Канистра - если взял, допустим, двадцать. Итого шестьдесят. Радиус триста, максимум четыреста километров. После этого встанет.

Коля поднимает голову. Шомпол замирает наконечником вниз, к тряпке, не донёс. Тихон не меняет позы, но хруст прекращается. Слушает.

 - Ему нужен бензин. На юг в радиусе трёхсот-четырёхсот одна точка: Новоград. Рынок, торговцы, склады. Других вариантов нет.

Угли шипят - ветер задул пыль, мелкую, песчаную. Искра уходит вверх, гаснет в полуметре. Собака не унимается - тот же ритм, тот же тон, как метроном с шерстью. Остальные молчат.

Коля кладёт шомпол на тряпку. Медленно, аккуратно - впервые за вечер движение не рваное. Всё ещё подрагивают, но он этого не замечает, а может замечает и прячет, убирая локти под колени.

 - А если свернул уже? Там же грунтовки, просёлки... мы видели, сколько отворотов от трассы. Может, он...

 - По грунтовке расход двадцать. Радиус падает вдвое. Протектор подтверждает - трасса. Направление юг. Расчёт простой.

Ветка в костре лопается, рассыпается на две тлеющих половины. Подвигаю носком сапога ближе к центру, к жару. Привычка экономить: топливо, патроны, слова. Всё имеет расход.

Коля кивает, но горло дёргается - проглатывает что-то, может слюну, может следующий вопрос. Тихон за кругом света поднимает флягу, делает глоток, завинчивает крышку - три движения, мерных, одинаковых, как всегда.

Тихо. Костёр потрескивает, собака в поселении замолкает, наконец, и в паузе слышно, как ветер тянет через поле, ровный, низкий, без порывов. Воздух холодает: влажность, запах перегноя с огородов, далёкий привкус дождя на языке. Фронт ближе. К утру, может, пройдёт. Может, нет.

 - Выходим на рассвете. Трое: я, Тихон, Коля. Лёгкий отряд - два рюкзака с сухпайком, оружие, боекомплект. Без лишнего.

Тихон ставит флягу на землю. Ровно, без стука - в ту же точку, откуда поднял.

 - Трое на одного - хватит?

Тот же тон, что при уточнении дистанции или калибра. Не "справимся ли" - "достаточно ли для задачи".

 - Хватит. Быстрее, чем с группой. Тише. Легче обеспечить.

Втроём - тень. Всемером - колонна. Колонну видно, колонну слышно, колонну надо кормить. Колонна оставляет следы, которые читаются за километр.

Коля собирает автомат. Движения точнее - разговор о конкретном, о цифрах и расстояниях, о литрах и километрах, работает лучше любого "всё будет нормально", которое никто из нас не произносит и не произнесёт. Затвор встаёт на место - щелчок. Магазин. Предохранитель. Порядок соблюдён, и в этом порядке опора, которую слова дать не могут.

Потом, тише, глядя на собранный автомат, будто спрашивает у него, а не у меня:

 - А если он не... если он не остановится.

Не заканчивает. Костяшки на цевье свело, сжал и не отпускает. Вопрос не в том, остановится ли объект. Коля знает ответ. Не хочет знать, но знает.

 - Задача - вернуть. Живым. Остальное - по обстоятельствам.

Формулировка привычная, казённая, обкатанная годами рапортов и инструктажей. "По обстоятельствам" - буфер, пустое пространство между приказом и реальностью, куда помещается всё, что нельзя прописать заранее: грязь, кровь, решения, которые не влезают ни в один устав. Коля кивает быстро, коротко. По тому, как быстро, видно: принял формулировку, не содержание. Содержание обдумает ночью, на посту, глядя в темноту, и от этих мыслей тело снова задрожит.

 - Коля - первая смена. Тихон - вторая. Подъём за час до рассвета.

Коля сидит ещё секунду. Автомат на коленях, большой палец водит по ребристому пластику цевья, туда-сюда, туда-сюда, мелкий механический жест, как трут чётки или гладят шрам. Огонь отражается в зрачках - рыжие точки на тёмном. Тихон убирает флягу, поднимается одним движением, без рывка, без опоры, тихо. Кивает. Уходит к рюкзакам. Коля встаёт следом, закидывает ремень на плечо.

 - Разрешите вопрос.

 - Да.

 - С ним девушка. Из местных.

Не вопрос. Констатация. Но интонация поднимается к концу, и это вопрос, просто Коля не знает, как его сформулировать. Или знает, но не решается.

 - Да. Из этого поселения. Ехала добровольно.

Коля стоит. Лицо снизу, в рыжих отсветах, глазницы тёмные, скулы острые. Сглатывает быстро, нервно, горло дёргается. Ремень впился в плечо, не поправляет.

 - Она... тоже объект?

 - Она - сопутствующий фактор. Задача одна: Александр.

Коля кивает. Разворачивается. Уходит - шаги неровные, каблук цепляет камень, звякает тихо, потом тишина.

Вопрос остаётся. Не его - мой, и не тот, что он задал. Зачем девушка, которая не заложница, не жертва, не обманутая, едет с человеком, за которым идут трое с автоматами? Свидетели сказали: злая. Не напуганная - злая. Шла сама. Ответ очевиден и нерелевантен. По той же причине, по которой Марина отказалась переселяться в дальний блок. По той же, по которой пальцы сжались на моих, и -

Костёр догорает. Угли подёргиваются пеплом, светятся через трещины - красное под серым. Ветер ровный, западный, несёт сырость. Подкидываю последнюю ветку - не для тепла, для света: нужно ещё раз пройти маршрут по карте, прежде чем спать. Блокнот из нагрудного кармана. Схема: точка, линия, кружок. Поселение - трасса - Новоград. Расстояния проставлены, азимуты отмечены. Карандаш тупой, грифель крошится на бумагу. Обвожу кружок Новограда дважды, для чёткости. Стираю крошки ребром ладони.

Закрываю. Карман. Ложусь на бок, спиной к жару. Автомат под рукой, нож на поясе. Закрываю глаза - и за веками не темнота, а цифры: двенадцать литров на сотню, четыреста километров, трое на одного. Формула преследования, простая, надёжная, без переменных, которые нельзя подставить.

Переменная - девушка. Сопутствующий фактор.

Не подставляю.

Ветер меняется. Холод заползает под куртку, находит шею, рёбра. Угли трещат тише, реже, и где-то далеко, за полем, стучит по жести первый дождь, мелкий, неуверенный, как разведка перед фронтом.

* * *

Небо на востоке светлеет - серая полоса вдоль горизонта, тусклая, без цвета, как бумага, которую намочили и не высушили. Рассвет через полчаса, может меньше. Воздух стылый, плотный, забивает ноздри сыростью и кислым запахом прелой травы. Роса на рюкзаках, на стволах автоматов, мелкая, холодная, предплечья мокнут, пока затягиваю лямки. Облака сплошные, низкие, потолок давит.

Костёр мёртвый: серая горка пепла, ни одного уголька. Тихон готов - рюкзак на спине, автомат в ладонях, ствол вниз. Стоит чуть в стороне, уже развёрнутый к грунтовке, будто вышел не из ночёвки, а из строя. Ждёт команды, и в этом ожидании нет ни нетерпения, ни вопроса - только рабочее состояние, ровное, как пульс в покое. Коля присыпает кострище землёй - сапогом, три движения, быстро, по-хозяйски. Лицо помятое, веки припухшие, но дрожи нет. Ночь помогла - или устал бояться. Второе вероятнее, но для задачи безразлично. Поднимает рюкзак, закидывает на плечо, поправляет лямку - и на секунду оборачивается в сторону поселения, к тёмным крышам за деревьями. Быстро, коротко, как украдкой. Потом натягивает лямку и отворачивается. Двадцать три года, девушка примерно его возраста, имя - Дашка, и он это помнит, хотя не должен.

 - Выходим. Тихон - замыкающий. Коля - в середине. Дистанция - десять шагов. Без разговоров.

Грунтовка мокрая, следы вчерашних шин размыты ночной росой, но колея читается: направление юг, к трассе. Шаг мерный, привычный, подошвы чавкают по влажной глине. Рюкзак на плечах - девять кило, может десять: сухпай на четверо суток, фляга, боекомплект, аптечка. Нормально. Бывало больше. Холодный воздух входит в лёгкие с железистым привкусом - то ли от росы, то ли от утренней сырости, которая оседает на всём, включая язык. Тело разогревается на третьей минуте, ноги находят ритм, и дальше идти можно долго, не считая шагов, считая километры.

Поселение остаётся за спиной. Дымов нет - рано, печи не затопили. Ни одного огонька в окнах. Люди или спят, или делают вид. Или стоят у занавесок и считают наши спины: один, два, три. Всего трое. Запомнят, передадут следующим бродячим торговцам, и через неделю вся трасса будет знать - трое военных ушли на юг. Информация течёт по поселениям, как вода по колее, и перегородить невозможно.

Оборачиваюсь. Не из ностальгии, не из сожаления - проверяю. Привычка: уходя, посмотри назад. Оцени, не идёт ли кто следом, не открылась ли дверь, не появился ли силуэт на фоне стены.

Крыши, заборы, тёмные контуры на фоне серого неба. Дом Нины - крайний, с подновлённым штакетником; дальше навес Михалыча, и за ним дома, в которых горели печи и не открывались двери. Ни движения, ни огня. Поселение молчит нам вслед, как молчало нам в лицо - терпеливо, плотно, без единой щели, кроме той, которую Михалыч расковырял собственным языком.

Вдоль грунтовки яблони. Ветка бьёт по плечу, жёсткая, мокрая, скребёт по ткани, роса стекает за воротник, холодная полоса по лопатке. Отвожу, не замедляясь. Обзор сужается: кроны смыкаются над колеёй, боковой просвет метра полтора, не больше, и за стволами не видно ни поля, ни опушки. Неудобный участок. Запах кислый, плотный, органический: падалица гниёт в траве под деревьями, сырость поднимает гниль на уровень лица. Фиксирую: плодовая кислота забивает остальное, на подходе к засаде можно не учуять дым или человека. Через тридцать метров кроны расступаются, запах слабеет, глина и прель перебивают.

Тихон сзади, почти не слышно, только хруст гравия через равные промежутки, мерный, как метроном. Коля между нами, шаги ровные, десять метров, как приказано. Кашляет - негромко, сдавленно, в рукав, и замолкает.

Деревья кончаются. Поле открытое, серое, мокрое. Видимость хорошая, метров восемьсот до линии леса. Горизонт пуст. Трасса впереди, за перегибом, в километре. Где-то правее, за полем, каркает ворона, одна, хрипло, без ответа. Больше ничего. Тишина не пустая, а напряжённая: утренняя, предрассветная, в которой каждый звук - шаг, кашель, скрип ремня - ложится отчётливо, как след на свежем снегу.

Не оглядываюсь больше. Поселение, крыши, заборы - позади, в предрассветном сумраке, темнеют, уменьшаются, исчезают. Впереди трасса, Новоград, триста двадцать километров, и на конце этих километров человек, который не уехал один.

Темп ровный. Глина чавкает. Коля роняет флягу с пояса - звякает о пряжку, ловит, цепляет обратно. Тихон молчит.

Новоград - город, рынок, люди, и если Александр не дурак, а он не дурак, сарай это подтвердил, то он сменит транспорт, сменит маршрут, растворится. Двое растворяются хуже, чем один, но в городе двое - это просто пара, а пара не привлекает внимания. Значит, искать придётся не машину, а след бензина: кто продал, сколько, когда, кому. Бензин - валюта, валюту помнят. Нужно будет говорить с торговцами, а торговцы разговорчивы, когда выгодно. Азимут - сто восемьдесят. Расстояние - триста двадцать. Пешим ходом восемь суток, если по сорок в день и без задержек. Реально меньше: на трассе ходят попутные подводы, торговые колонны, иногда техника. Подсядем. Сухпая на четверо суток. Остальное по ходу.

Цифры не закрывают картину. Цифры никогда не закрывают - но не закрывают они потом, а сейчас ноги идут, глина чавкает, и дело не в формулах, а в том, что на конце маршрута ждёт молодой механик, который менял прокладки, затягивал соединения динамометрическим ключом, укладывал гайки по размерам в банки с картонными перегородками. Не халтурил. Не торопился. Работал так, будто каждый узел - отчёт, который проверят. Тактическая характеристика: системный, дисциплинированный, способен к долгосрочному планированию. И рядом с ним переменная, которую не подставишь.