Друг мой Колька. Превед дядя Гагарин!

Это не просто рассказ. Это хроника открытия той самой суровой истины, что пацанское счастье пахнет не жвачкой Turbo, а ацетиленом, и хранится оно не в ларьке, а в самом сердце вражеской стройки, за колючей проволокой. Начиналось всё тоскливо. Лето текло как жидкий асфальт: скучно, душно, а во дворе — сплошные ботаники с «казаками-разбойниками». Нам с Колькой — людям, уже нюхавшим порох (читай: спалившим однажды мусорный бак), — это было неинтересно. Нам нужен был драйв. Экшен. Взрыв мозга и всего остального.
И тут Колька, этот старый изобретатель с вечно сопливым носом, но гениальным складом ума, выдает:
— Слыш, а хто хочет к Гагарину в гости?
— Ты чё, дунулся? — лениво спросил я, пиная банку из-под «Пепси».
— Да нет. Карбид есть. В соседнем квартале стройка брошенная. Там ящик с надписью «Осторожно, газ!». Я такой: «Осторожно» — это не про нас. Надо нарыть.
Слово «карбид» для нас звучало как музыка. Это был не просто химикат для сварки дядей Васей на заводе. Это был билет в мир высоких технологий дворового разрыва. Если у тебя есть карбид — ты король. Ты можешь устроить такое, что старухи в соседних домах начнут креститься, а участковый — нервно курить в подъезде.
Стройка была объектом стратегическим. Огороженная сеткой-рабицей, которую мы перелезали со скоростью звука, она хранила в себе сокровища: горы песка, баллоны из-под пропана и заветный вагончик. В вагончике воняло солярой и окурками, но в углу, под верстаком, стояла жестяная банка. Небольшая, килограмма на три, но для нас — это была тонна тротила.
Карбид — он красивый. Серые, будто бетонные, камни. Но только пальцами не потри. Мы знали. Нюхать его нельзя, жрать — тем более. С ним нужно было обращаться как с боевой пантерой: уважительно, но с дистанции. Добыча прошла успешно. Заполучив банку, мы бежали через пустырь, прижимая её к груди, как атомную бомбу. Сердца колотились. Мы чувствовали себя диверсантами, укравшими формулу вечного двигателя.
Колька был у нас главным технологом. Схема была отработана ещё дедами, но мы вносили элементы ноу-хау.
Главный инструмент — бидон из-под молока (алюминиевый, священная ёмкость). Колька командовал:
— Кладём камни. Теперь воду. Но, главное, — он поднял палец, как профессор, — надо накрыть это дело быстро. И герметично.
Крышкой у нас служила старая сковородка, которую я спёр из дома, пока мать была в очереди за колбасой. Сверху сковородку придавили кирпичом.
Карбид + вода = ацетилен. Газ, который пахнет чем-то потусторонним, чем-то таким, от чего сразу хочется чихнуть, рассмеяться и одновременно убежать. Мы залили воду. Бидон начал шипеть.
— Слышишь? — шепотом спросил Колька. — Пошел процесс. Сейчас подожнем чуток, чтоб газ накопился, и поднесём спичку.
План был таков: проделать в крышке маленькую дырочку (гвоздём, который мы всегда носили с собой на случай апокалипсиса). Скопившийся газ выходит струей. Подносишь зажигалку — и получаешь огненный факел. Красота! Можно прикурить сигарету «Прима» прямо от земли, пугая собак и голубей.
Но где пацанский азарт, если всё идет по плану? Скучно. Колька посмотрел на меня маслеными глазами.
— Слыш, — сказал он голосом, которым говорят только перед самым великим открытием или перед самым великим залетом. — А давай сделаем закладку побольше? И чтоб накрыть поплотнее. Чтоб он там не просто шипел, а аж кипел. А потом долбанёт.
— А хто будет долбать? — уточнил я, хотя ответ знал заранее. Колька был теоретиком. Я был практиком, то есть тем, кому вечно доставалось по башке.
Мы забили туда почти полбанки серых камней. Воды налили чуть ли не до краёв. Сковородка легла идеально. Сверху мы накидали ещё камней и для надёжности навалили мокрой земли из лужи, чтоб герметизация была, как в космическом корабле. Бидон вздрогнул. Потом ещё раз. Он начал пухнуть. Алюминий жалобно заскрипел.
— Ох, чувак, — сказал Колька, делая шаг назад. — Мне кажется, там давление, как в шахте. Ему щас п***а, — спохватился он и поправился: — То есть, сейчас произойдет неконтролируемый выброс энергии.
Я стоял с зажигалкой в вытянутой руке. По моей спине текла холодная струйка пота, но назад отступать было некуда. Колька уже был за ракетой (трансформаторной будкой), откуда выглядывал только его любопытный нос.
Я чиркнул зажигалкой. В этот момент, видимо, давление внутри достигло той самой критической точки, где материя переходит в агрегатное состояние «караул». Бидон не зашипел. Бидон издал звук, который невозможно забыть. Это был не свист и не хлопок. Это был басовитый, утробный «ВЗ-З-З-З-З-З-З-З-З-З-БУМ!», от которого у меня внутри всё перевернулось.
Сковородку, кирпичи, землю и остатки бидона разорвало в клочья. Меня, честно говоря, просто отбросило на пятую точку. Уши заложило мгновенно. В глазах — белый шум. Над пустырем поднялся гриб пыли, грязи и, самое главное, едкого ацетиленового дыма.
Первая мысль: «Я ослеп». Вторая: «Я глухой». Третья: «Колька, сука, обещал, что просто факел будет!». Когда пыль осела, я увидел картину маслом. Воронка в земле. Ошметки сковородки (мама будет в ярости). И Кольку, который медленно выползает из-за будки, с глазами по пять копеек.
— Ты цел? — одними губами спросил он, потому что мы оба ничего не слышали.
— Гагарин, — прохрипел я, показывая пальцем в небо. — Мы, кажется, не долетели. Мы промахнулись. Но душу мы ему передали.
Оказывается, когда мы облепили бидон землёй, мы сделали из него бомбу. Газ не находил выхода. Копился, давил на стенки, и когда я чиркнул зажигалкой, даже искры не понадобилось — воздух смешался с вырвавшимся наружу газом, и рвануло так, что, говорят, в соседнем районе у бабы Зины с полки упала икона.
Домой мы возвращались, как герои-подводники с затонувшей лодки: грязные, контуженные, без одного уха (потом выяснилось, что ухо на месте, просто залито серой и землей). Мать моя, увидев меня, схватилась сначала за сердце, потом за веник. Вопрос «Где сковородка?» повис в воздухе. Сковородки не было. Было научное обоснование того, что сковородка — это пережиток прошлого, и она, как и мы, стремилась к звездам.
Кольку его бабка лечила валерьянкой и молитвами, приговаривая: «В Гагарина они метили, а попали в деда нашего, который на фронте бабахнул так, что три дня без штанов ходил».
Мы сидели на лавочке, всё ещё глуховатые, но невероятно счастливые. Мы познали дзен. Мы нарыли то самое пацанское счастье. Оно оказалось взрывоопасным, вонючим и незаконным. Но зато это была наша личная, рукотворная ракета. К Гагарину мы, конечно, не слетали. Зато побывали в такой далекой галактике под названием «Детство», где единственным топливом была смесь карбида, дворовой романтики и отсутствия чувства самосохранения. Колька потом, спустя годы, стал инженером. Говорит, до сих пор при виде алюминиевого бидона у него начинает нервно дергаться глаз и появляется непреодолимое желание крикнуть: «Ложись, сейчас рванёт!».