Чужая жизнь

– Каждая картина наполнена яркими переживаниями, искренним желанием поделиться своим внутренним миром, в котором так много света. Эта долгожданная выставка – большое и важное событие для автора. Давайте поддержим его и пожелаем, как у нас художников говорят… побольше красного! Ведь красный – это любовь, огонь, страсть. – Степанов поднял руку вверх, как будто хотел схватить что-то. – И главное, крупными, жирными мазками! – нашёл он нужные слова и даже помахал кулаком в воздухе. – Это то, что необходимо сейчас стране! Сами знаете, какая обстановка вокруг… Ещё раз поздравляю вас с открытием выставки! Бесконечного вдохновения и творческих удач вам! – Степанов закончил и, под аплодисменты, спустился с подиума.
– Николай… Коля! – услышал, пробираясь через плотную толпу к выходу.
– Чёрт… – ругнулся он про себя, увидев знакомое лицо, вцепившейся в его рукав женщины.

***
Это началось год назад. Степанов помнил в подробностях. Он сидел в кафе возле дома. В соседнем зале шумела свадьба. Кто-то постоянно входил-выходил, раздвигая перед собой плотные лилового цвета шторы. Степанов вошёл вместе с кем-то в банкетный зал и сел за стол на свободное место. Оглядевшись вокруг, он налил себе водки, взял вилку и постучал ей о край тарелки. Все замолчали. Степанов встал.
– Ребята! – зашёл он издалека. – Вам уже сказали, насколько важен для вас сегодняшний день. Я же хочу пожелать вам не просто быть парой. А вы очень красивая пара! – Он сделал паузу. Подождал, пока все похлопают и покричат – Да! Очень! – И продолжал – Я хочу, от всего сердца, пожелать вам стать семьей с большой буквы. Чтобы в любой жизненной ситуации вы не забывали об этом. Радуйтесь, веселитесь, решайте насущные вопросы, главное – поддерживайте друг друга! Как говорят у нас, альпинистов – держитесь за руки, друзья, чтоб не упасть поодиночке!
Он опять подождал, пока отсмеются. – Ну и детей побольше! Как же без этого. Сами знаете, какая демографическая обстановка сейчас. В общем, за дружбу, за любовь, за детей! За вот это вот всё!
Все закричали – Ура! Ура! Горько!!!
Степанов постоял пока считали до десяти, сел, когда молодые закончили целоваться. Налил себе ещё водки.
– Кто это? Кто это? – стали перешёптываться вокруг.
Степанов выпил. Достал сигарету из пачки.
– Пойду покурю – кивнул соседу, не сводившему с него глаз, и вышел из зала. Адреналин кипел у него в крови.

Всё случилось, как будто не по его воле. Спонтанно. Словно прыгнул с берега в холодную воду, и вынырнул совсем другим человеком. Степанов ещё долго переживал этот момент. Крутил его так и так. Хотелось ещё провернуть что-то похожее. Он был возбуждён, восхищён собой. Он почувствовал свою значимость. Как бы не банально это звучало, но радость жизни снова вернулась к нему.

Потом ещё несколько раз проделывал такой трюк. И, как наркоман, уже не мог без этого адреналина. Он с удивлением заметил, что людям можно нести любую чушь, главное делать это уверенно. Тогда эта чушь воспринимается, как что-то обычное, не выпадающее из привычной нормы.

– Кто-то ещё хочет сказать? – спрашивал распорядитель похорон на кладбище.
И Степанов выходил вперёд. – Здравствуйте, все собравшиеся проводить в последний путь дорогого и для меня человека, который всегда поддерживал в трудные моменты моей жизни… Представляете, просто на улице подошёл – Рыбак рыбака видит издалека! – говорит. И пошло-поехало: блёсны, крючки, поплавки, подкормка… Всё, что я знаю, всем обязан ему. Светлая память – Степанов перекрестился, хотя в церковь не ходил и крещёным не был, – Земля ему пухом!

Говорил он примерно одно и то же, лишь слегка импровизируя в конце, в зависимости от ситуации. Каждый раз представляя себя другим, он как бы влезал в чужую, незнакомую ему жизнь, щекоча нервы и чувствуя себя канатоходцем, идущим по проволоке без страховки.

Сам-то Степанов жил жизнью простой, незаметной. После срочной остался учиться на прапорщика, а когда в сорок пять вышел на пенсию, устроился охранником в ЧОП. Жена детей не хотела, сказала, – ты и меня-то не можешь прокормить; а потом и вообще подала на развод, оставив Степанову однушку в панельном доме, да шесть соток на озере.
В общем, жизнь протекала размеренно-скучно, и грозила уже подойти к такому финалу, что – «словно и не жил» – он мог повторить вслед за Фирсом из пьесы Чехова.
И вот теперь, когда, судьба дала ему шанс наверстать упущенное, Степанов спешил, и искал всё новые и новые способы примерить чужую роль на себя. Особенно ему удавались вылазки в какой-нибудь из соседних маленьких городков. Тут он мог развернуться на всю катушку.

Останавливался в центре, у входа в какой-нибудь магазин, раскладывал карту на капоте машины и долго внимательно осматривался вокруг. Дождавшись парочки любопытных граждан, он начинал.
– Сносить к чёрту тут будем всё! – резко махал рукой, как бы сметая всю улицу сразу.
– Что, всё? – испуганно спрашивал кто-то.
– Вот эти три дома и эти два – указывал пальцем.
– А где мы жить будем?! Озверели совсем! – кричала какая-то баба.
– Все вопросы к мэрии – строго отвечал ей Степанов. – Обстановка международная сами знаете какая сейчас…
– А вы кто, вообще? – подходил здоровый мужик, подозрительно разглядывая Степанова.
– Я? – как будто удивлялся вопросу Степанов. – Я начальник КЭЧ-47! – лихо врал он, грозно поправляя строительную каску на голове.
Импровизировал – Дивизию сюда переводим из Краснодара! Здесь пушки поставим – махнул рукой куда-то позади себя. – Отсель грозить мы будем шведам! – весело добавлял, оглядываясь на уже собравшуюся вокруг него небольшую толпу. – Достали они вот так – проводил ладонью по горлу, – Вот так достали!
Увидев появившегося на крыльце полицейского в форме, Степанов быстро складывал карту и лез в машину. – Я сейчас в мэрию! – кричал в толпу, перебивая шум двигателя. – Будем сносить! Будем сносить к чёрту всё!
Возвращался домой поздно. Ставил в тетрадь ещё одну галочку и, довольный, ложился спать.

***
Сейчас, впервые, его схватили за руку, как будто попавшегося на воровстве наркомана.
– Коля, постой, это же ты? – заглядывала ему в лицо некрасивая женщина.  – Я Нина, твоя одноклассница. Помнишь меня?
– Да помню я, Нина, помню – недовольно сказал Степанов, продолжая про себя чертыхаться. – Ты что здесь делаешь?
– Да я почти на все выставки хожу – объяснила, краснея. – Ничего на понимаю, стою, смотрю, как дура – расхохоталась она, прикрыв ладошкой не очень ровные зубы.
– Действительно, дура – подумал Степанов. Она ведь и в школе такой была. Маленькая, застенчивая и нелепая. С ней даже и не дружил-то никто.
– Ты тоже художник?! – спросила она с восторгом осматривая Степанова.
– Ну, в каком-то смысле... Я, вообще-то, писатель. Пишу про заек – отшутился Степанов, уже автоматически прокручивая в голове новый розыгрыш.
– Ты где-то печатаешься?
– Пока только в стол – почти не соврал Степанов. – Стесняюсь. Боюсь нарваться на критику. Обстановка сейчас, сама знаешь…
– Дашь почитать? Я критиковать не буду, клянусь! – она по-пионерски приложила руку ко лбу.
– Давай телефон, позвоню тебе завтра – план полностью созрел у него в голове.

Дома Степанов взял стопку листов, вывел на первом крупно – КАВКАЗ и дальше: «Приехав в Москву, я воровски остановился в незаметных номерах в переулке возле Арбата и жил томительно, затворником – от свидания до свидания с нею…» – переписал от руки весь короткий рассказ Бунина.
На следующий день они встретились с Ниной.
– Это рукопись – сказал он ей важно. – Не потеряй и никому не показывай. Слышишь? Никому.

И началось сумасшествие.
– Коля, я ревела всю ночь. Ты удивительный, тонко чувствующий человек! – кричала в трубке взволнованно Нина. – Ты гений!
Степанов довольно посмеивался – Не преувеличивай, Нина.
Ещё через день – Коля, я не могу с этим жить одна. Можно, я дам почитать твой рассказ маме?
Степанов сердился – Ни в коем случае! Я же просил тебя!
Через неделю Нина потребовала немедленной встречи. Хотела сообщить что-то важное – Не по телефону!
 
– Колечка, миленький, прости-прости – она чуть не грохнулась на колени, Степанов её поднял. – Я отправила твой рассказ в журнал. Это должно быть для всех. Мир должен знать о тебе! – билась она в истерике, пытаясь сомкнуть свои руки на шее Степанова.
– Сука! – выругался побагровевший от злости Степанов, отцепляя её от себя. – Идиотка! Дура необразованная!

Месяц сидел на даче. Пил водку. Бродил зачем-то с ружьём по берегу. Ночами почти не спал, разговаривал сам с собой. Смотрел на звёзды. Думал – а вдруг он есть, этот бог? И сразу начинал оправдываться, что он-то, Степанов, не такой уж плохой человек. И никому никакого особенного зла не делал… И тут опять вспоминал – Нина!
– Какая же ты сволочь, – ругал сам себя.
Несколько раз хотел позвонить, но откладывал. – Жениться на ней, что ли? – приходила шальная мысль в голову. – Ну и что, что некрасивая? Красивая уже была у него. И что с той красоты?
– Надо позвонить – опять думал Степанов. Нервничал. Брал гитару. Пел что-то вроде: «У ней такая маленькая грудь, а губы, губы алые, как маки…».
Решился каким-то утром. Чужой голос ответил – Да, кто это?
– Нину позовите – сказал Степанов.
В трубке долго молчали. Потом охрипший голос сказал – Нина повесилась…

Он вышел на крыльцо, закурил. Остатки тумана ещё стояли над озером. Лёгкий ветер едва шевелил листву. Было сыро. Степанов поёжился. Сходил в дом, оделся, и вышел уже с ружьём. Сел на ступеньки. Ещё покурил.
– «И выстрелил себе в виски из двух револьверов» – вспомнил, доставая патрон из кармана армейской куртки.