Повесть об близком ретро

ПОВЕСТЬ О БЛИЗКОМ РЕТРО

Там жили поэты. И каждый встречал
Другого надменной улыбкой.

А. Блок «Поэты»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ЛЮБВИ БОЛЬШОЙ НЕ БЫЛО

ГЛАВА ПЕРВАЯ
ЯВЛЕНИЕ ГЕРОЯ

Зябким осенним утром 20… года любой жилец дома номер четырнадцать,
решивший вдруг вынести мусор, мог увидеть такую картину: рядом с грязным
пухто прямо на мокрой земле сидел средних лет человек и плакал. Человека
звали Петром Витальевичем, он был членом Союза писателей, и от него этой
ночью ушла жена.

…В кармане плаща у плачущего вдруг очень громко задребезжал телефон.
Мужчина жадно схватил его, впился взглядом в экран, но потом огорченно махнул
рукой и со вздохом засунул мобилу обратно. После чего оглушительно
высморкался и, выстрелив спичкой, закурил папиросу.

Здесь его сотовый вновь запиликал.

– Да, – устало ответил мужчина.

– Пёт Виталич? – раздался из трубки не по-утреннему бодрый голос главреда. –
Как самочувствие?

– Нормально, – ответил писатель. – А вы как, Семен Аристархович?

– Тоже не жалуюсь. Вы меня, ради бога, простите за столь неприлично ранний
звонок, – жизнерадостный Семен Аристархович начинал свой рабочий день ровно
в восемь утра, что было, мягко говоря, не типично для санкт-петербургской
богемы, – но новости того стоят. Степашин наконец-то определился и примкнул к
нашей славной когорте. Так что я с легким сердцем номинирую вашего
«Соколова» на «Повесть года».

– Но «Соколов» ведь роман! – удивился писатель.

– Да это не важно, – небрежно ответил Семен Аристархович. – Куда как важнее то,
что и сам Левин-Коган сражается нынче по нашу сторону фронта. Ты фишку
просек, Пёт Виталич? Са-а-а-м Ле-е-евин-Коган!

(Литературный критик Петров, писавший под псевдонимом «Левин-Коган», слыл в
газетно-журнальном мире кингмейкером и раздавателем славы).

– Сам Левин-Коган? – удивленно переспросил писатель.

– А то! – самодовольно хихикнул главред.

– Но это ведь означает, что Наливайко автоматически против?

– А Наливайко, – радостно крикнул редактор, – в этом году вообще пролетел мимо
кассы! Наливайко в жюри нынче нету. Нынче в жюри есть Кузмин со Степашиным,
плюс Илионишвили, плюс Левин-Коган, плюс пара чахоточных дев из
Степашинской обоймы. Расклад нынче наш!

Петр Витальевич, как это ни глупо было в его положении, приосанился и
захихикал. Расклад получался и в правду отменным. Въедливый критик Кузмин
был подголоском Левина-Когана, восьмидесятипятилетний патриарх
Илионишвили в литературных битвах давно не участвовал, пара Степашинских
дамочек проголосует по знаку шефа. А в жюри всего семь человек.

Выводы делайте сами.

– Ну, а как сам-то? – спросил издатель. – Чего с утра такой квелый?

– Плохо, – вздохнул литератор. – Очень все плохо, Семен Аристархович. Моя-то
знаете, что отчебучила?

И он торопливо посвятил едва знакомого ему редактора в подробности своей
семейной драмы.

ГЛАВА ВТОРАЯ
ПОЯВЛЕНИЕ ГЕРОИНИ

А часов шесть спустя на противоположной стороне проспекта Стачек состоялась
такая беседа:

– Так, стало быть, обе не от него? – зеленея от страха, спросила Маринка.

– Ты чем меня слушаешь? – презрительно фыркнула Ксения. – Ты мою старшую
видела? Один в один мой уродец. А вот младшая… да. От другого. От кого? Ты его
всего равно не знаешь. Но самое, Машка, стрёмное, что мой квазимодо именно в
младшей души не чает. Она у него в фаворитках. Представляешь?

– Так, может, ничего тогда ему и не сообщать? – осторожно предложила Марина.

– Ну, уж н-нет!!! – прорычала красивая Ксения с такой дикой злобой, что вся ее
красота вдруг куда-то на долю мгновения исчезла. – Если не хочет, гад, по-
хорошему – будет ему по-плохому!! Будет!!!

Беседа двух девушек протекала ранним утром (условным утром дам полусвета –
около двух часов дня) в недавно подаренной Ксении новой квартире. Квартирка
была, если честно, позорная, – двухкомнатная халупень в пролетарском районе –
но дареному коню в рот не смотрят. Тем более, что новый Ксюхин поклонник
твердо пообещал подарить ей к Новому году жилье поприличней (на
Староневском, трехкомнатное).

А пока что можно ютиться и в этом.

Этот новый Ксениев ухажер как-то сразу и резко выделился в череде ее очень
богатых поклонников. Ну, во-первых, ей все-таки пришлось из-за него уйти с
работы. Во что, если честно, ей и самой не верилось. Ведь все её прежние
ухажеры тоже ведь, как один, умоляли завязать с этим делом, но она откупалась
расплывчатыми полуобещаниями, твердо зная, что бросить не сможет.

А теперь ей пришлось уйти.

Насовсем.

По первой же просьбе Филиппа. Такого худенького и маленького. Карикатурно
очкастого. Безнадежно женатого. Совсем не в ее вкусе.

Правда, Филя был реально зажиточным и новую белую «Мазду» подарил ей с
такою же легкостью, с какою другие ее кавалеры оплачивали в баре пару
коктейлей. Но разве можно было ее удивить богатством? Или – тем более –
щедростью? Ведь были же, были в ее грешной жизни мужчины куда как богаче
Филиппа: например, миллиардер Иванов, содержавший четырнадцать разных
девушек на четырнадцати разных квартирах. Или гангстер Андрюша, прокутивший
на пару с Ксенией за одиннадцать дней двести тысяч зеленых. Но ни тот, ни
другой не имели над нею и сотой доли той власти, которую сразу забрал в свои
хилые ручки этот вежливый мальчик в очёчках.

…Хорошо, хоть физической верности чёртов ботан от Ксюхи не требовал, и
сегодня вечером Ксения, практически не шифруясь, могла принять у себя
кикбоксера Диму.

– Короче, слушай, подруга, – сказала она Маринке, отчасти заменявшей ей
домработницу, – у нас с тобой сколько текилы с желтым червем осталось? Всего
полбутылки? Срочно дуй в «Патэрсон», возьми-ка там две… нет, лучше три, чтоб
не бегать, бутылки, плюс закуску-запивку и сразу назад. Ты Димыча знаешь. Он
мужик непростой. Его голой пи…ою не встретишь.

Марина вынула из стоявшей на полке в прихожей хозяйственной кружки
новенькую бумажку в пять тысяч и опрометью помчалась в универсам – исполнять
хозяйкино приказание.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
"СТЕПАШИН ССУЧИЛСЯ!"

В забитом народом «Патэрсоне» Маринка едва не свалила на пол какого-то
лысенького мужичка полубомжатского вида. Как, наверно, уже догадался
читатель, столкнулась она с Петром Витальевичем Новокрещеновым – членом
Союза писателей, номинантом «Повести года» и брошенным мужем. За те шесть с
половиной часов, что прошли после утреннего разговора с главредом, Петр
Витальевич успел возвратиться домой, камнем рухнуть в прихожей, великолепно
на голом линолеуме выспаться, съесть полпачки таблеток от головной боли и
отправиться в магазин за едой. Благо деньги у литератора были. Вдова писателя
Чушкина на днях выдала Петру Витальевичу очередной аванс под очередную
заказную повесть. Аванс был пропит только на треть, и никакие финансовые
трудности в ближайшие несколько дней художнику слова не угрожали.

Более того – аванс был почти отработан! Детективную повесть "Братва для
героя», (которую оборотистая вдовушка должна была якобы отыскать в архиве
покойного мужа) Петр Витальевич за каких-то пять дней железной рукою довел до
финала и единственная его проблема заключалась в том, что в набитом
Новокрещеновым тексте было сто пятьдесят восемь тысяч печатных знаков, а для
серии требовались ровно сто семьдесят. Проблема эта решалась шутя: нужно
было купить телепрограммку, выцапать из нее десятка три анекдотов и

равномерно раскидать их по тексту. Вдове очень нравился этот метод работы, и
она всегда хвалила Петра Витальевича за отменное чувство юмора.

Не раскалывайся сейчас у литератора одурманенные утренней «Путинкой» мозги,
«Братва» через час была бы закончена и всегда пунктуальная в гонорарных
вопросах вдовушка выдала бы ему еще десять тысяч.

Но, увы, и еще раз – увы! О полноценной работе с «Братвой» не могло быть и
речи, и занеможившему художнику слова поневоле пришлось ограничивать
размах своей фантазии оставшимися от аванса шестнадцатью тысячами.

…Итак, в отношении чисто финансовом все обстояло просто великолепно.
Мешало другое – болела душа. Болела и не принимала алкоголя. Петр
Витальевич нерешительно потоптался перед длинным, словно Волоколамское
шоссе, стеллажом со спиртными напитками и с отвращением кинул в тележку
двухлитровку «Охоты». Потом тяжко вздохнул и добавил пол-литра «Зеленой
марки».

(Даже просто смотреть на эту искрящуюся под магазинными лампами водочную
бутылку было сейчас невыносимо противно, но мудрый писатель знал, что где-
нибудь ближе к полуночи утомленная пивом душа запросит чего-то покрепче, а
водку в лабазе уже не укупишь).

Закуску художник слова проигнорировал, а на правах запивки забросил в телегу
большую «Аква Минерале» (ни «Колы», ни «Фанты», ни «Спрайта» весьма
заботившийся о своем здоровье Петр Витальевич не употреблял совершенно).
Несколько раз самому себе напомнив, что нужно еще не забыть взять на кассе
зажигалку и два блока «Оптимы», инженер человеческих душ встал в конец
достаточно длинной очереди и заскучал.

Человека за три до цели старомодная толстая трубка в кармане его плаща
запиликала. Петр Витальевич с обычной своей молниеносностью выхватил
сотовый, впился взглядом в экран и, печально вздохнув, возвратил трубку
обратно. Но, расплатившись, перезвонил.

– Да, – ответил ему бодрый голос Семена Аристарховича.

– Вы мне звонили, – напомнил писатель.

– Ради бога, простите, что беспокою так поздно, но обстоятельства требуют. Пёт
Виталич, беда: Степашин ссучился!

– Перекупили? – осторожно предположил прозаик.

– Вот именно! – всхлипнул главред. – Перекупили!!! Наливайко ему обещал две
следующие «Повести года» за одну нынешнюю.

– А разве Степашин пишет повести? – недоуменно спросил очень туго
соображавший с похмелья Новокрещенов.

– Ну, вы, Пёт Виталич, словно ребенок. Да разве у этого гада мало собственных
бездарей? Вербицкий, Лямшин, Максимов, этот… патлатый и неприятный… как же
его? … Фердыщенко! Плюс Верховенский, плюс Добронравов, плюс Боря Бюргер
и…

– Да-да, я вас понял, – перебил литератор. – Но Петров-то хоть держится?

– Этот – кремень, – пробасил издатель, – как есть кремень, но толку-то, толку-то,
Пёт Виталич? В шорт-лист попадем, а что дальше? Наливайко в тандеме с гадом
Степашиным – это стра-а-ашная сила!!! Одинокому Левину-Когану супротив них не
выстоять.

– Да-да, – согласился прозаик, после чего не выдержал и, продолжая прижимать к
уху нагревшуюся от долгой беседы трубку, вынул свободной рукою «Охоту»,
отвинтил крышечку и, обливая грудь пивом, отпил.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
БОИ БЕЗ ПРАВИЛ

"Он был сильным, как бык, храбрым, как лев, и слабым, как
вода".
Л.Н.
Толстой "Хаджи Мурат"

I
Дима был скуповат, вечно под … (название воздействия запрещённого препарата)
и, вследствие этой прискорбной привычки, ни на что как мужчина не годен. С виду
он походил на огромного грузчика из овощного отдела, манеры имел
соответствующие, но Ксении льстила его всероссийская слава. Когда она шла с
ним под ручку по Невскому, каждые десять-пятнадцать минут их догонял
очередной поклонник и просил автограф.

За эти мгновения Ксюха прощала Димычу все: и пьянство, и скупость, и дурную
привычку мешать … (название запрещённого препарата) с алкоголем, и
внешность уволенного за прогулы слесаря, и даже (довольно постыдные в его-то
годы) перебои в работе самого сокровенного.

В описываемый нами вечер Дима сидел на диване и пил дорогую текилу. Ксения,
полулежа рядом, пригубляла «Блэк Лейбл» (от текилы у нее подымалось
давление), а полуприслуга и полуподруга Маринка вприпрыжку носилась по
комнате и, мешая обоим, лихорадочно собиралась на работу.

– Слышь, Мариш, – лениво спросила Ксения, – и на хрена тебе нужен этот
грошовый бл…шник? Ну, сколько ты там зарабатываешь?

(Ксения отлично знала, сколько, но ей было приятно лишний раз унизить подругу
на глазах у постороннего).

– Тыщу в час, – покраснев, ответила домработница.

– Но ведь я-то плачу тебе больше! И зачем тебе это? Без секса не можешь?

Маринка еще сильней покраснела, да так, что из розовой стала фиолетовой, но
ничего членораздельного полуподруге-полухозяйке не ответила. Она и сама, если
честно, не знала, зачем она держится за эту постыдную и невыгодную работу.

Маринка была некрасива, и ее брали редко. Вместе с чаевыми выходило тысяч
пять-шесть за смену. Работала она дважды неделю, потому что появляться в
салоне чаще ей не разрешала Ксения. Еще неделю съедала Красная Армия.
Набегавшие на круг тридцать тысяч не были хоть сколько-нибудь значительной
суммой даже для такого символа бедности, каким слыла среди дам полусвета
Маринка. В конце-то концов, в богатой квартире Ксении, где повсюду валялись
никем не учтенные деньги, можно было просто украсть значительно больше.

Язвительное Ксюшино предположение насчет «радостей секса" было,
естественно, полной чушью. Как почти все проститутки, Маринка была существом
бесполым. Нет, где-то раз в пару месяцев (особенно после больших перерывов и
если клиент попадался умелый) она доходила до завершения, но люто за это себя
ненавидела. А уж умелых клиентов – тем более.

Она не бросала салона из-за другого. Забросив работу, она сразу бы стала
простой вещью Ксении, а так сохранялась хоть какая-то иллюзия независимости.

II
На работу она, как всегда, опоздала, но, поскольку сегодня была смена Розы
Абрамовны, это было не смертельно. Вторая админша – Света штрафовала всех
опоздуний безжалостно, а добрая Роза смотрела на мелкие девичьи прегрешения
сквозь пальцы. При виде вбежавшей в салон Маринки она лишь осуждающе
вскинула свои великолепные (a la Леонид Ильич Брежнев) брови и возмущенно
выпалила: «Ну, ты, Снежаночка (так здесь звали Маринку), в своем, блин,
репертуаре! Ну-ка быстро переоделась и за дело. Клиентов сегодня – море, а
половина девчонок где-то попами вертит».

Маринка сменила наряд и, оставшись в ужасно (для нее) дорогом ярко-красном
корсете за восемь тысяч, отработала пару показов. Ее, как всегда, не выбрали.

Сегодня это ее не опечалило ни капельки. Во-первых, оба проигнорировавших её
клиента были очень… противными, а, во-вторых, недавняя шутка Ксении насчет
«радостей секса» как-то странно запала ей в душу. Запала настолько, что ей вдруг

захотелось чего-нибудь выдумать и отпроситься до дома, но она хорошо
понимала, что в ночь с пятницы на субботу при пяти рабочих девчонках (толстая
Ева не в счет) даже добрая Роза Абрамовна никаким ее выдумкам не поверит.

– Девчата, на выезд! – крикнула Роза Абрамовна. – Едут Снежана и Лолита.

– Далеко хоть? – спросила Маринка.

– Я тебя умоляю! – вновь вскинула свои великолепные брови админша. – В
соседнем дворе. Пешком легче дойти.

– Клиент постоянный?

– Да уж куда постоянней. Этот… полубомж-полуписатель.

– Фи! – синхронно скривились обе девушки.

– Дев-ча-та! – сердито прикрикнула Роза. – Нравится или не нравится, а работать
надо. Такая уж у вас, девчонки, героическая профессия.

ГЛАВА ПЯТАЯ
ВСТРЕЧА

I
…Вообще-то бордельные шлюхи – это, блин, дорого. Как минимум, четыре
тысячи. В то время как индивидуалки за ту же пару часов неземного блаженства
берут всего две с половиной. Но сегодня Петру Витальевичу не хотелось
экономить.

Кровоточащим воспоминаниям о неверной супруге срочно требовалось
противопоставить холеную бл… из салона, а не потрёпанную проститутку-
индивидуалку.

«Правда, – тут же подумал Петр Витальевич, – нужно как-то решить вопрос с
чаевыми. Ведь все эти гетеры из сверхдорогих лупинариев привыкли получать
совершенно безумные деньги на чай.

Сначала Новокрещенов решил дать девке сверху ровно тысячу, потом снизил
бонус до пятисотки, а, когда он подумывал не давать ей вообще ничего, в
домофон позвонили.

– Кто там? – тревожно спросил Петр Витальевич.

– Гости! – ответил уверенный мужской голос.

Писатель смущенно кивнул и надавил на белую кнопку домофона.

II
Да… элитный салон на Промышленной в грязь лицом, как всегда, не ударил! Обе
введенные здоровенным шофером путаны – и худенькая брюнетка, и склонная к
полноте блондинка, – показались Новокрещенову без пяти минут супермоделями.

Немного поколебавшись, он выбрал блондинку. Ну, а дальше… дальше мы все же
избавим читателя от ненужных подробностей и сообщим лишь о том, что уже
ополовинивший «Зеленую марку» Новокрещенов казался себе в процессе
совершеннейшим суперменом и все блондинкины ахи и охи принимал за самую
чистую монету. В самом конце он настолько разухарился, что продлился еще на
два часа, а в качестве чаевых (вся водка была уже выпита) оставил путане целых
пять тысяч.

Правда – сказались и годы, и выпитое, и излишняя эмоциональность момента –
дополнительные сто двадцать минут Петр Витальевич посвятил не столько
службе Венере, сколько громокипящим филиппикам по адресу беглой супруги.
Блондинка эти его иеремиады не поддержала, чем настолько взбесила
Новокрещенова, что он даже хотел отобрать чаевые обратно, но все-таки – в
самый последний момент – не решился.

А вот расставание двух влюбленных сердец оказалось чуть смазанным. Когда
склонная к полноте блондинка в накинутом поверх дезабилья плаще уже замерла
на пороге, толстая трубка в кармане пижамных штанов литератора вздрогнула и
выдала пару тактов из «Болеро» Равеля.

– Пёт Виталич, не разбудил? – раздался из сотового не по-вечернему бодрый
голос главреда. – У меня чрез-вы-чай-но хорошие новости! Во-первых, нам
удалось заручиться поддержкой Илионишвили. Во-вторых, у Степашинских
дамочек тоже нету единства, и одна из них, Виолетта Петровна буквально минуту
назад согласилась примкнуть к нашей славной когорте. Представляете, Пёт
Виталич?

– Ага, представляю, – ответил писатель и поднял взгляд.

Блондинки на пороге уже не было.

III
– Ну и… как оно там? – спросил у Снежаны водитель Сергей.

– Да так… – усмехнулась девушка. – Все как всегда. Обычный в жопу ужравшийся
папик. Представляешь, Серега, у этого кренделя сотовый – древняя «Нокия» с
черно-белым экраном. Как у моей бабушки.

– Круто! Ну и чо там еще, окромя телефона?

– Да ни фига интересного! Жена от него сбежала. Все ее фотки показывал. А я про
себя всё это время тихонечко думала: и к кому ж эта старая-страшная смогла
убежать? Хотя с алкашом жить, конечно, не сахар. Хоть к черту сбежишь. А он,
слышь, Серега, такой вообще стра-анный! Нищий, как бомж. А на чай дал пять
тысяч. Какой-то он, блин… неприкаянный. Жалко его, если честно. Ой, бл…, я
корсет свой забыла!

Машине пришлось разворачиваться и ехать обратно.

ГЛАВА ШЕСТАЯ
НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ ИЗ ЖИЗНИ ЛИТНЕГРОВ

…Проснувшийся, как всегда после пьянки, с рассветом Петр Витальевич
пересчитал наличность и убедился, что от всех вчерашних богатств у него уцелело
лишь сто сорок рублей. Практически вся эта сумма была тут же потрачена на
пачку белого «Пенталгина» и пару бутылок пива «Петровское». На последние
восемнадцать целковых литератор купил «Панораму ТВ» и, возвратившись домой,
тут же сел за работу.

Уже к половине первого обе бутылки «Петровского» были выпиты, пачка белого
«Пенталгина» – на четверть почата, а текст заказного шедевра наконец-то
разросся до кондиционных размеров и был отослан на электронный адрес Анны
Павловны.

Полминуты спустя антикварная «Нокия» Петра Витальевича сбросила на
недешёвый смартфон владелицы бренда взволнованный маячок, после чего Анна
Павловна перезвонила и провела с Петром Витальевичем короткие деловые
переговоры, в результате которых маститый прозаик помылся, побрился, надел
свой единственный галстук, спустился во двор и отправился пешедралом на
Невский.

(Двадцати рублей на метро у писателя не было).

Очаровательная Анна Павловна с деньгами рассталась легко и сразу. Кроме
десяти штук за «Братву», Новокрещенов разжился еще и пятнашкой аванса под
«Демьяна Буяна». Как и всегда, общаясь с хозяйкой проекта, Новокрещенов
буквально всей кожей чувствовал исходящую от нее ауру спокойного уважения:
вдове явно льстило, что в качестве безымянного литературного негра у нее
подвизается не графоман с Прозы. ру, а настоящий член Союза писателей, автор
двенадцати собственных книжек, свободно читающий по-английски и цитирующий
наизусть Мандельштама.

Да, недаром, читатель, недаром знавшая счет деньгам Анна Павловна оплачивала
Новокрещёновские опусы с двадцатипятироцентной (по отношению к рядовой
черномазой братии) накруткой и явно их выделяла, хотя и, конечно, поругивала за

слишком длинные – превышающие восьмисловесный демьянобуяновский лимит –
и чересчур замысловато закрученные фразы.

…Выдержав получасовую беседу о жизни и творчестве обожаемого Анной
Павловной Иннокентия Анненского, Пётр Витальевич снова вышел на улицу,
после чего первым делом поел в пирожковой, а вторым – закинул на счет сто
рублей и позвонил по номеру, обозначенному в его списке контактов как «Служба
Безопасности».

– Здрау-уствуйте! – ответил ему вежливый голосок Розалии Абрамовны.

– Простите, – как мальчик, робея, спросил Пётр Витальевич, – а можно бы мне…
ангажировать вашу Снежану? На ночь. То бишь на двенадцать часов.

– Ой, знаете, – опечалилась Роза Абрамовна, – а Снежаночка нынче как раз
выходная. Зато есть другие, тоже очень красивые девочки. Может, вы с кем-то из
них отдохнете?

– Н-нет, – вконец засмущавшись, пробормотал Новокрещёнов, – большое спасибо,
но н-нет. А когда она выйдет?

– Ой, знаете, только во вторник. Я, конечно, могу с нею связаться и попросить...

– Нет, что вы, что вы! – испугался Новокрещёнов. – Пускай отдыхает. Дело
хорошее. Только вы уж себе пометьте, чтобы во вторник она сразу ко мне. Чтобы
ни с кем другим, а – сразу. Меня зовут Пётр Ви… просто Петя. В понедельник я
вам обязательно перезвоню и подтвержу серьезность своих намерений.

– Да-да, конечно! – закивала админша и, отключив телефонную трубку, затряслась
от хохота.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ ДЕПУТАТА ГЕННАДИЯ

I
Гламурная Ксения, если честно, не часто баловала полуподругу-полуприслугу
Маринку совместными походами в ресторации. А уж в элитнейшем «Байроне»
они и вообще не бывали ни разу. Тем паче с такими завидными кавалерами:
депутатом ЗАКСа Геннадием и полковником милицейских войск Вадимом. А то,
что оба высоких гостя не обращали на нее никакого внимания и назойливо липли к
полуподруге-полухозяйке, для Маринки было делом привычным. Мысль:
померяться с Ксенией женским шармом – воспринималась ею примерно так же,
как, скажем, мы с вами восприняли б мысль – потягаться в писательском
мастерстве с Львом Толстым или постукаться на кулачках с Майком Тайсоном, – т.
е. она не могла посетить ее голову даже теоретически.

Так что никаких кровоточащих дамских обид в тот вечер не возникало, и Маринка с
большим интересом смотрела, как оба гостя: и маленький, крепко сбитый Вадим, и
сутулый, как знак интеграла, Геннадий – рассыпаются мелким бесом перед
Ксенией.

– Ты хоть знаешь, Марин, кто сейчас здесь сидит перед тобою? – вдруг спросил
милицейский полковник и по-отечески хлопнул Ксению чуть пониже спины.

– Как кто? Ксюха! – удивилась Маринка.

– Перед тобою сидит! – назидательно ответил блюститель закона и, сделав
классическую театральную паузу, выпил рюмку элитной водки и закусил
малосольным грибочком. – Перед тобою сидит, – повторил он чуть-чуть
просевшим от водки голосом, – хо… зяй... ка самого лучшего в Санкт-Петербурге
салона!

– О, да! – подтвердил бородатый Геннадий, являвшийся, кстати, многолетним
председателем заксовской Комиссии по борьбе с секс-торговлей.

– Я уже перетер это дело с Челищевым, – продолжил полковник, – и теперь к тебе
ни одна тварь не сунется, Хату снимем во вторник. В субботу начнем работать.

– Что ж, начинание хорошее! – вновь поддакнул нардеп.

– Ну, так что? – спросил Ксюху полковник.

Ксения ничего не ответила.

– Чего ты отмалчиваешься? – повторил свой вопрос страж закона.

Ксения мило потупилась, а потом одарила Вадима своим фирменным взглядом, от
которого сердце у всех нормально ориентированных мужчин моментально
проваливалось куда-то в область мошонки.

– А вот ежели я, – вдруг обиженно пискнул Геннадий, не простивший, похоже,
полковнику этого взора, – возьму и прикрою всю вашу лавочку, что ты, Вадим,
будешь делать?

– А я, – спокойно ответил полковник, – просто возьму свою трубочку, наберу один
номер, и тебя уже утром в ЗАКСе не будет.

– И кому ж ты позвОнишь?

– Да все тому же Челищеву, Гена. Валерию Павловичу.

– Да это же просто юмор, Вадюша, – хихикнул нардеп, не на шутку, похоже,
таинственного Челищева испугавшийся.

– Так и я ведь пока что шуткую, Генаша! – во всю ширь улыбнулся полковник и оба
непримиримых соперника тут же обнялись и троекратно расцеловались.

II
…Ксения слушала эту ожесточенную перепалку вполуха. Она абсолютно точно
знала, что никакою хозяйкой никакого салона не станет ни за какие коврижки. Тому
были сотни причин, и самая главная заключалась в том, что возглавить салон для
нее означало – расстаться с Филиппом.

А маленький вежливый Филя был для нее в миллион раз важнее, чем все вадимы,
генаши и все их челищевы и мудищевы вместе взятые.

III
…Вообще-то, читатель, в элитном ресторане «Байрон» вульгарными плазмами
стен не уродовали. Прямая трансляция спортивных соревнований – это заманка
для заведений попроще. Но таким дорогим гостям как Вадюша с Генашей
администрация не могла не пойти навстречу. И специально для них два вежливых
красавца-официанта вытащили огромную плазму, показывавшую в тот день
супербой Кауфман – Сидоров.

Кауфман – высокий и тощий негр в зеленых трусах сидел в правом углу ринга, а,
что касается восседавшего в левом Сидорова, то описывать его большой нужды
нету, ибо он уже отлично известен читателям под именем кикбоксера Димы.
Говоря откровенно, на фоне мышцастого, сплошь расписанного синими
татуировками Димы длинноногий Кауфман выглядел жидко. Бой казался
нечестным, и хилый негр заранее вызывал сочувствие.

Я имею в виду: он мог вызывать сочувствие у нас с вами, но – естественно – не у
милиционера с нардепом.

– Порви его, Димыч! – кричали оба Ксениевых поклонника и громко-громко
стучали ногами.

Маринка тихонечко улыбалась и наблюдала не столько за плазмой, сколько за
Геной с Вадимом, а смертельно бледная Ксения не отрывала взгляда от экрана и
не произносила ни словечка.

В момент, когда топот Ксюхиных кавалеров стал совсем нестерпимым, звякнул
гонг и бой начался. Боксеры пару-тройку секунд попрыгали друг перед другом, а
потом тощий Кауфман вдруг резко выбросил вверх свою тонкую, черную,
казавшуюся неправдоподобно длинной ногу и попал сопернику в голову.

Таким ударом можно было, казалось, убить слона, но на монументального
Сидорова он не произвел ни малейшего впечатления. Димыч лишь улыбнулся,
повел своими необъятными плечищами и…

– Размажь его, Дима! – завизжали оба болельщика.

…и здесь вдруг случилось то, что в деталях присутствующим удалось разглядеть
лишь во время повтора. При обычной же съемке казалось, что застилавший две
трети экрана Сидоров вдруг сам, безо всякого повода рухнул на пол. И лишь при
уменьшенной вчетверо скорости стало понятно, что причиной его падения
послужил молниеносный удар, нанесенный соперником в подбородок.

С пола Дима не встал. Бой был окончен.

После того, как сконфуженные секунданты, подцепив под микитки огромного
Сидорова, уволокли его в раздевалку, Ксения резко вскочила и, едва-едва
сдерживая слезы, помчалась по направлению к уборной.

Отсутствовала она неприлично долго – почти полчаса. Потом все же вернулась и,
как ни в чем не бывало, продолжила оргию.

IV
Где-то дня через два чуток оклемавшийся Дима стал ей названивать. Но Ксения
не поднимала трубку: ни через два дня, ни через три, ни через неделю, ни даже
через пять с половиной месяцев, когда экс-чемпион позвонил ей в самый
последний раз.

Ксения презирала неудачников.

V
…Во втором часу ночи, когда их высокопоставленная компания самой
последней покинула темный «Байрон», плоский «Самсунг» в Маринкиной сумочке
вдруг задрожал и подал голос.

– Хм, – удивилась Маринка, взглянув на экран: номер был незнакомый.

Вообще-то левые номера она игнорировала, но сегодня – назло гаду Геннадию,
почти силком затаскивавшему ее в свой «Лендровер», – нажала левую кнопку и
громко сказала:

– Алло!

– Сне… жа… на… – зашелестел внутри трубки чей-то насмерть сконфуженный
голос, – извините, что поздно, но…

– А вы, мужчина, простите, кто? – поинтересовалась Маринка.

– Я Петр Ви… просто Петя. Ваш вчерашний… точнее, уже позавчерашний клиент.
Член Союза писателей.

– Ну, здравствуйте, Петя, – ободрила кавалера Маринка. – Как сам-то?

– Спасибо, все, в общем и целом, нормально, но…

– Да-да, я вас слушаю.

– Понимаете, я... – продолжил вовсю заикаться голос, – я очень… хотел бы…
узнать… вы на работу ведь только во вторник выходите?

– Да, Петя. Только во вторник.

– А можно мне вас… ангажировать? На… ночь? То бишь на двенадцать часов?

– Да ради бога! Чем вы хуже других?

– Ну, значит… до встречи, Снежана!

– До встречи, Пётр!

…И вот здесь в их почти что закончившуюся беседу вдруг активно вмешались
посторонние.

– Ты с кем это там расп…лась? – заорал из «Лендровера» уставший ее
дожидаться нардеп. – Давай, бл…, кончай, бл..., базарить и лезь, бл…, скорей,
бл…, в машину!

– Целую, Петюш! – прошептала Маринка в динамик сотового, а потом
развернулась к «Лендроверу» и отчеканила:

– Слышишь ты, де-пу-тат! Я вообще-то могу домой и на такси доехать. Сто рублей
на машину найдется.

– Ты чо? – недопонял Геннадий.

– А ни чо! Все. Свободен, – отрубила Маринка и гордо направилась к зависавшему
рядом с «Байроном» частнику.

Незадачливому нардепу, наверное, было самою судьбой суждено выпить в тот
вечер до самого дна всю горькую чашу немыслимых унижений. Мало того, что он
проиграл главный приз менту позорному. Мало того, что публично отпраздновал
труса, испугавшись Валеру. Мало того, что ему выпало лично присутствовать при
осквернение чести российского флага проклятым звёздно-полосатым негром. Но
теперь – так сказать, на сладкое – несчастный Геннадий Петрович был вынужден
вылезти из машины и полночи убалтывать трёхрублевую шлюху, едва не вставая
перед ней на колени.

…В конце концов, Маринка сменила гнев на милость. Причиной тому послужило
не столько профессиональное красноречие нардепа, сколько здравая мысль о
том, что мосты-то разводятся, и вернуться к себе на Стачек она сможет разве что
на вертолёте.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
СТИХИ НЕПОЭТА

I
…Кафе «Место встречи» давно приносило своим четырём хозяевам только
убытки. Кафе умирало лет десять. Все эти годы его посетителям чудилось, что оно
ни сегодня-завтра закроется и наконец-то завесит витрину плакатом «Ремонт». Но
неизбежного не случалось. Правда, баннер «Сдается в аренду» висел перед
входом в кафе много лет, но желающих арендовать помещение не находилось, и
жизнь в кафе продолжала теплиться.

Не слишком весёлая жизнь. В частности, в тот исторический вечер роль
официантки в этом кафе исполняла уборщица. Именно она принесла Петру и
Снежане очередную бутылку «Мартини», после чего торопливо сграбастала
оставленную щедрым писателем мелочь и, оглушительно шаркая, исчезла.

Писатель и путана захихикали. В эту ночь их смешило все: и дорогущий здешний
«Мартини», и потрёпанный баннер «Сдается в аренду», и ворчливая
подавальщица, и по-советски огромный зал кафе, где почти что из сотни
посадочных мест было занято только одно – их собственное.

– Health to you! – крикнул Петр.

(«Твоё здоровье!» (англ.)

– И тебя туда же! – кивнула Снежана.

Они звонко чокнулись и осушили бокалы.

…Да, невзрачные Петр и Снежана являли в тот вечер яркий пример того, что
принято называть «красивой парой». Так бывает, читатель. Очень редко, но все же
бывает. Все счастливые пары – красивые.

– Ты опишешь всё это в какой-нибудь книге? – спросила Маринка.

– Обязательно! – пообещал писатель.

– Опишешь… стихами?

– Конечно!

– А можешь прочесть их мне прямо сейчас? Ну, пожалуйста! – попросила
Маринка.

– Легко! – ответил Пётр Витальевич и, запрокинув назад свою лысую голову, начал
вдохновенно импровизировать:

В кафе «Место встречи», где продается «Мартини»,
Ценою двести рублей за сто грамм,
В кафе «Место встречи», покрытом искрящимся инеем,
Куда не пускают забывших бюстгальтеры дам,
В кафе «Место встречи» сидела прекрасная дева Марина
И лысый сморчок по имени Пётр…

– Ты не сморчок! – возмутилась Маринка.

– Хорошо-хорошо…

В кафе «Место встречи» сидела прекрасная дева Марина
И лысый атлет по имени Пётр.
Та дева была прекрасней новогодней витрины,
А Пётр был тоже по-своему ничего
И…

– И больше я не могу. Я ведь все-таки не поэт.

– Нет, ты – поэт! – опять не согласилась Маринка и залепила уста Петра
Витальевича поцелуем.

II
Когда в зюзю пьяный писатель пересекал проспект Стачек, неся на руках свою,
прямо скажем, довольно увесистую возлюбленную, стоявшая близ светофора
компания нарвских гопников сперва проводила его и Маринку тяжелыми
взглядами, а потом прокомментировала увиденное злобным и долгим,
переполненным громокипящей завистью матом. Но как не напрягали фантазию
гопники, сколько не нагромождали похабели, ни один из них так и не догадался,
что позавидовали они проститутке с клиентом.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
МЕСТЬ ОБМАНУТОЙ ЖЕНЩИНЫ

I
Анна Павловна была недовольна:

– Срочно нужен отрицательный эстонец, – глядя куда-то вбок, прошептала она.

Это была уже пятая заказная повесть, сданная Петром Витальевичем за
последние двадцать с чем-то дней, и хозяйка проекта начала относиться к этой
его псевдоболдинской осени со всё возрастающим подозрением.

– Очень нужен эстонец, – с вызовом повторила она.

– Но у меня уже есть сексуальный маньяк-грузин! – в отчаянии крикнул писатель.

– Маньяк-грузин – это хорошо, – все так же неласково продолжила Анна, – но ТАМ,
– она показала пальчиком на потолок, – ТАМ теперь требуют, чтоб в каждом тексте
было по отрицательному прибалту. Без эстонца роман не приму. Переработайте.

…Очередная встреча влюбленных сердец срывалась, и Петр Витальевич пулей
помчался к себе на Стачек вставлять в «Витька Согни-Лома» отрицательного
эстонца. Имя, внешность и основные черты характера он решил взять у Яака
Ойвовича – замначальника лаборатории, в которой будущий литератор когда-то
полгода трубил лаборантом, а испарившуюся за давностью лет фамилию
пришлось позаимствовать у знакомого литератора Б.

Деликатнейшего Петра Витальевича немножечко мучила совесть (Б. был пусть
неблизким, но все же приятелем), но он утешал её тем, что детективов коллега все
равно не читает, а Гугль и Яндекс наябедничать ему не могли: бережливая Анна
Павловна электронных халявных читателей не выносила на дух и текстов
покойного мужа во Всемирной Сети не вывешивала.

За этот болдинский месяц Петр Витальевич стал настоящим мэтром халтуры. Уже
часа через два иуда-эстонец органично вплелся в повествование и начал гадить
главным героям по-черному. Еще через час переделка «Витька Согни-Лома»
закончилась, и текст был выслан вдовице.

Дальнейшее напоминало ледяной душ. Или февральский гром. Или потешный
бенгальский огонь, вдруг ставший смертельно разящим напалмом.

Вдова брать "Витька" отказалась.

II
…Для моих мудрых читателей причина разительной метаморфозы, вдруг
приключившейся с Анной Павловной, особой загадки, наверное, не составляет.
Но крайне житейски наивный (как почти все литераторы) Новокрещёнов так ни о
чем и не догадался, а только очень и очень обиделся.

– Ну, погоди-погоди! – думал взбешённый писатель. – Хорошие литературные
негры, между прочим, тоже на дороге не валяются. Меня, между прочим, давно
уже звали писать боевую фантастику для Фрика Безумова. Расценки практически

те же, а гнать хню километрами на выдуманном материале вчетверо легче, чем на
фактическом. Так что я-то не пропаду, уважаемая Анна Павловна. Я-то – не
пропаду! Но мы с ба-альшим интересом посмотрим, далеко ли вы, дорогуша,
уедете на своих самиздатовских графоманах. Всенепременно посмотрим-с!

Но это всё была лирика. Отношения с Фриком Безумовым еще предстояло
наладить, а деньги были нужны уже сегодня.

Их следовало где-то занять.

Иначе… представив, что его возлюбленная выйдет сегодня вечером на работу, а
он не откупит своих законных часов, и её… здесь несчастный Пётр Витальевич
едва не умер от ревности… короче, деньги нужно было достать любой ценою.
Хоть ценой выхода с кистенем на дорогу. Хотя кистень – это тоже лирика. Деньги
следовало занять.

Нужно было срочно найти знакомого, отвечающего следующим требованиям:

а) он должен быть достаточно обеспеченным, чтобы ссудить неимущего члена СП
пятнадцатью – как минимум – тысячами,

б) и он должен быть достаточно щедрым, чтобы не пожалеть эту сумму.

Подобный знакомый у Петра Витальевича имелся. Это был тот самый писатель Б.,
чью короткую иноязычную фамилию он только что вставил в «Витька Согни-Лом».

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
ИЗ ЖИЗНИ БЕЛЫХ ВОРОН

I
Литератор Б. жил, естественно, не на гонорары (знакомых, живущих на гонорары,
у Новокрещенова не было, за исключением Дмитрия Быкова, с которым он

полгода назад пил водку в «Жан-Жаке»), Б. занимался мелким гешефтом и
зарабатывал по писательским меркам неплохо: во всяком случае, пятнадцать –
двадцать тысяч деревянными критической суммой для него не являлись.

Что тут же поставило уже подходившего к его офису Петра Витальевича перед
нелегкой дилеммой. Новокрещёнов никак не мог решиться: попросить ли ему у
приятеля только пятнадцать тысяч или – все двадцать? Отдавать с будущих
гонораров что пятнадцать, что двадцать штук было почти одинаково трудно, а
двадцатка давала возможность гульнуть с размахом, к чему Пётр Витальевич, как
вы уже, видимо, поняли, имел определённую склонность.

Офис писателя Б. располагался в полуподвале и выглядел настолько бедно, что
кафе «Место встречи» на его фоне казалось заведением фешенебельным. Но
нищета была кажущейся: когда Новокрещёнов, оттерев какого-то клерка,
прорвался в темный чуланчик, носивший гордое имя «кабинет гендиректора», М.,
сидя за шатким столом, пересчитывал стопку малиновых пятисоток высотою, чтоб
не соврать, сантиметров в тридцать.

…Ошарашенный Пётр Витальевич попытался мысленно оценить количество
денег в малиновой стопочке и – не сумел.

«Все. Прошу двадцать», – подумал он про себя, а вслух произнес:

– Приветик, Борь!

– Здорово, брат Пинхас! – смущенно ответил приятель и прошипел в
полуоткрытую дверь:

– Лена, какого чёрта вы пропускаете посетителей без доклада?!

– А Ленки нет! – ответил обиженный баритон слонявшегося по предбаннику
клерка. – Вы же сами ее отослали к нотариусу.

– Чёрти что! Бардак! – задрал брови Б. и торопливо запрятал малиновую башенку
за толстую дверцу сейфа. – Сегодня плачу аренду, – пояснил он, лязгнув ключами.
– Еле-еле наскреб. Три шкуры сдирают, сволочи!

«Нет, похоже, придется просить пятнашку», – печально подумал Пётр Витальевич.

– Ну, так что: по кофею? – спросил, заперев дверцу сейфа, коллега.

Новокрещёнов кивнул.

«По кофею» в устах приятеля означало не кружку растворимой бурды,
приготовленную очаровательной Леночкой, а полноценный сорокаминутный поход
в ближайшую кондитерскую. Там щедрый делец-литератор заказал один
американо без сахара (для себя) и два молочных коктейля и пару эклеров – для
сладкоежки Новокрещёнова (сам Б. был фитнесс-фанатиком и сладкого не
употреблял совершенно).

Заставив стол яствами, М. завел обычный свой разговор – о литературе. А
именно: был ли недавно почивший Александр Исаевич реальным талантом или
же полным фейком?

Разговор был для Петра Витальевича тягостен. Солженицына он не перечитывал
лет десять, и обсасываемые коллегой стилистические тонкости интересовали его,
как погода в Антарктиде. В любой окололитературной беседе Новокрещёнова
занимало одно – последние громокипящие сплетни, но оторванный от
писательской жизни коллега свежих сплетен не знал и прелести их не чувствовал.

– У Солжа потрясные женские образы, – соловьем заливался коллега, – ты,
Петька, помнишь некрасивую старшую сестру красивой младшей сестры из "Круга
первого", собирающейся на свидание с её мужем? А ка-кой там у Сол-жи-ка Ста-
лин! "Й-й-ывропа!" Один-единственный штрих и портрет людоеда готов. Нет, всё-
таки зря вы определили Исаича в антисоветские горькие. Потенциал у мужика был
огромный, а вот на что он его прое...л – вопрос, Петька, второй.

И т. д. и т. п.

– Слышишь, Борух, – наконец-то собрался с духом Новокрещёнов. – А ты не мог
бы меня чуть-чуть поддержать… материально?

– Легко, Петь, легко! – ответил коллега, с неудовольствием делая паузу в
интеллигентной беседе. – Сколько тебе? Одну? Две? Три? Четыре?

– Двадцать… – чуть-чуть покраснев, ответил Петр Витальевич.

(Напоминаем, что с учётом инфляции все упоминаемые в этой повести суммы
следует умножать на пять).

– Ско-олько?! Ты шутишь?

– Нет.

– Что ж на тебя, – удивился Б., – бандиты, что ли, наехали?

– Нет, не бандиты, – вконец засмущался Новокрещенов, – а жен… щина.

– О, боже! И что это за фем фаталь?

– Ко мне из Москвы Ангелина приехала, – зачем-то соврал Новокрещёнов
(Ангелиною звали его широко известную в литературных кругах многолетнюю
московскую любовницу). – Ты её знаешь. От неё парой штук не отделаешься.

– Вот что, друг Пинхас, – неожиданно жёстко ответил приятель, – презентую
тебе, – он распахнул свой потёртый бумажник и вынул новехонькую, стоявшую
жёлтым колом пятитысячную, – ровно файф фаузенд деревом. Твоей пафосной
дамочке хватит этого за глаза и за уши.

II
…Увидев пятёрку, Новокрещёнов почувствовал такое отчаяние, что почти что
решился поведать коллеге всю правду. Но в самый последний момент передумал:
ему что-то подсказывало, что коллега решения все равно не изменит, и ничего,
окромя ещё одного унижения, из этой достоевской исповеди не выйдет.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,
ПОДКРАВШАЯСЯ НЕЗАМЕТНО

Минут двадцать спустя, почти дойдя до «Петроградской», Петр Витальевич вынул
свою антикварную «Нокию» и позвонил по номеру, обозначенному в его
телефонном списке как «Служба безопасности»:

– Простите, – привычно смутился он, – а можно мне… ангажировать вашу
Снежану? На пару… часов. На двенадцать сегодня, к великому сожалению, не
получится.

– Да, конечно-конечно, – ответил ему сахарный голосок Розы Абрамовны. – Только
Снежаночка нынче опять выходная. Есть много других, тоже очень красивых
девочек, может быть, вы с кем-нибудь из них отдо…

– Вы что там, все чокнулись? – вспылил литератор. – Вы же прекрасно знаете, что
я только с Маринкой. И почему она вдруг – выходная? Сегодня же вторник.

– У Снежаночки Красная Ар… – заюлила админша, а потом вдруг сменила
сахарный голосок на обыкновенный и произнесла. – Уволила я ее. Из-за тебя,
мудака, и уволила. А ну-ка быстро её отыщи. Пропадёт же девка!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
ЗАБАСТОВКА ПО-ИТАЛЬЯНСКИ

I
…С тех пор как гламурная Ксения перешла на работу в «Лотос», хохотушка
Лолита стала почти официально считаться первой красавицей копеечного салона
на Промышленной. Хотя ничего такого особенного в Лолите вроде бы не было:

круглое личико, слегка по-калмыцки торчащие скулы, изрядный (несмотря на
худобу) животик, не слишком упругая грудь – второй номер. Но господа клиенты,
причем не только местные гопники, но и периодически залетавшие на огонек
селадоны из высшего общества, в девяносто случаях из ста выбирали именно
Лолу, а при повторных визитах дожидались ее практически поголовно.

Причина была простой: Лолита любила свою работу.

Ей действительно нравились ЛЮБЫЕ мужчины: молодые и старые, богатые и не
очень, красивые и уродливые, заумные и тупые, как пробки. Любой представитель
противоположного пола моментально будил в ней чёрта и слал незримые вызовы
на секс-поединок.

А вот чего в ней не было ни на грош – так это Ксюшиной деловой сметки. Ведь про
жуиров из высшего общества мы здесь написали не форса ради. С кем только
бедовая Лола не перебывала! Две трети народа из телевизора (или сколько их там
по женской части?) приходилось друг другу молочными братьями именно через
хохотушку Лолу. Но… открывавшиеся перед ней карьерные лифты Лолита самым
бездарным образом разбазаривала и из всех вариантов избрала ЕГО.

Подобно герою старинного фильма про не верящую слезам Москву, ЕГО звали
Гошей. На этом, впрочем, сходство Лолитиного избранника с актером Баталовым и
заканчивалось: Гоша был уголовником, отсидевшим одиннадцать лет за убийство.
В их первую ночь он потратил на … (название запрещённого препарата) и
шампанское тридцать семь тысяч, и Лола рассказывала об этом подругам с таким
восхищением, как будто все ее прежние ухажёры угощали ее исключительно
беляшами и пивом.

Рано утром непривычно серьезная Лола вышла под ручку с Гошей в приемную и,
подойдя к прикорнувшей за столиком Розе Абрамовне, торжественно заявила, что
уходит с работы, потому что наконец-то встретила Самого Главного Человека в
своей жизни.

Мудрая дочь Сиона разок посмотрела на Гошу и дала их любви от силы неделю,
но, будучи мудрой, с Лолитой прогнозом делиться не стала и ограничилась
дежурной сентенцией:

– Поклянись, – приказала она Гоше (педантичная Роза Абрамовна брала эту
клятву со всех клиентов, уводивших влюблённых в них дурочек-девочек), – что
НИКОГДА не попрекнешь Катюшу (так звали Лолиту в миру) её прошлым.

– Клянусь! – сказал Гоша.

– Счастья вам, дети! – прошептала Роза и смахнула столь же дежурную, как и эта
молитва, слезу.

II
…Бывалая Роза как в воду глядела: медовый месяц Гоши и Лолы продолжался
ровно пять дней и закончился в понедельник утром. Именно в этот день
подвыпивший Гоша привел на квартиру к Лолите друга Дмитрия и пропьянствовал
с ним до субботы. В субботу Гоша на пару с приятелем пошел в магазин и, с кем-
то подравшись, попал в отделение. Лолита (у которой все местные стражи закона
были, естественно, самыми добрыми знакомыми) Георгия из узилища вызволила,
любимый благодарил ее со слезами на глазах, после чего отключил телефон и
пропал на неделю.

Но в описываемый нами вечер эта мертвая для Лолиты неделя кончилась, и Гоша
опять объявился.

III
…Дело было, собственно, так: только что возвратившаяся на работу Лола,
раздевшись, ждала очередного клиента, и клиент (постоянный, небедный,
владелец пяти продуктовых ларьков) как раз заходил к ней в Синюю комнату,
когда на дисплее Лолитиного смартфона вдруг высветились крупные буквы
«КОТИК». Лолита, нарушая все местные правила, поднесла трубку к уху и хрипло
спросила:

– Х..и надо?

– Зайка, – ответил ей Гоша, – прости меня, пожалуйста. Или прогони меня к черту.
Ведь ты молодая, красивая и найдешь себе лучше. А я – мудозвон и дурак, но,
зая, запомни: Гошан тебя любит!!!

– Ага. Нашел идиотку, – ледяным тоном ответила Лола, после чего отложила
дощечку смартфона в сторону и, повернувшись к клиенту, произнесла. – Извини,
но ко мне пришла Красная Армия. Пойди и возьми другую девчонку.

Аурел (так звали клиента) очень-очень обиделся и побежал жаловаться к
админше. Та вызвала зарвавшуюся приму к себе на ковер и разругалась с ней
вусмерть (вообще-то Роза Абрамовна была настоящим гением компромисса, но в
этот вечер она и сама – по причинам, о которых мы вам расскажем чуть ниже –
находилась на порядочном взводе). Итак, обе женщины – и молодая, и старая –
переругались вусмерть, и Розалия Лолу уволила.

Через пару минут об этом в салоне знали даже шофер и уборщица. Все девушки
(кроме ушедшей с веселым ларёчником Даны) сбились в кучку и долго-долго
шушукались, обсуждая горячую новость.

И вот вам, читатель, очередная загадка так называемой «женской души»: Лолиту в
салоне, мягко говоря, недолюбливали. Ее увольнение было выгодно всем
девчонкам, так как приподымало любую из них в тамошней иерархии ровно на
одну ступеньку. Но – несмотря на все это – узнав, что Лолиту уволили ИЗ-ЗА
ЛЮБИМОГО, все секс-работницы, включая заклятую конкурентку Лолиты Милену,
грудью встали на её защиту и договорились объявить оборзевшей Розе бойкот.

То бишь – начать итальянскую забастовку.

IV
…Минут двадцать спустя в описываемое нами богоугодное заведение заглянул
Сурен Гамлетович, овощник-оптовик, входивший в первую тройку лучших
клиентов. Войдя, он привычно уселся на красный диван и стал дожидаться
просмотра.

Первой выбежала Эвелина. Естественно, в старых растоптанных туфлях.
Естественно, безо всякой косметики. Естественно, с уксусной рожей, причем ее

чёрные сатиновые трусы фасона «пятьдесят лет российскому футболу» были
подтянуты под самые подмышки.

Потом появилась Милена – накрашенная настолько щедро, что напоминала
вышедшего на тропу войны индейца. Потом выплыла толстая Ева, которая, не
мудрствуя лукаво, просто надела бюстгальтер без косточек, отчего ее грудь
шестой номер стала свисать почти до колен.

Сурен Гамлетович удивленно приподнял брови. Но здесь вышла Полина: да, тоже
без макияжа и в штопанном нижнем белье, но – в этом мире, читатель, ведь всё
относительно – на фоне всех остальных красоток она смотрелась почти
соблазнительно. Сурен Гамлетович облегченно вздохнул, но…

Но здесь почти уже выбранная им секс-бомба запустила палец в ноздрю и
вытащила жёлтую козявку.

Овощник грязно выругался, возмущённо покинул диван и направился к выходу.

V
…И вот именно в эту минуту в охваченный итальянской забастовкой салон вошла,
как всегда, припозднившаяся Маринка.

Застрявший в дверях Сурен Гамлетович проводил ее полным надежды взором, но
жестокосердная путана отрицательно помотала головой, давая понять, что она не
свободна (ведь в том, что ее писака уже откупил свои двенадцать часиков,
Маринка не сомневалась ни минуты).

Кстати, эти двенадцать часов должны были стать в их жизни последними: дальше
– как твердо решила Маринка – они будут встречаться без денег. Подбежав к
Розалии (а настроение было – хоть песни пой), Маринка умоляюще сложила
ручки: мол, простите меня, тетя Роза, опоздала, мол, в самый-самый-самый
последний раз.

Взбешённая Роза, увидев Снежану, помрачнела еще больше.

– Ты можешь не раздеваться, – прошептала она.

– Почему? – удивилась Снежана.

– Потому что ты здесь больше не работаешь.

– Ка… ак?

– А вот так, – отрубила Розалия и, приблизив губы к Снежаниному уху,
прошелестела. – Потому что об этом меня попросил один… один наш общий
знакомый. А в будущем, девочка, ты все же немножечко думай, кому можно
хамить, а кому – не стоит.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
О ПОЛЬЗЕ ПЬЯНСТВА

I
– Вот ведь сука какая! – глотая слезы, шептала Маринка, бредя по пустому
проспекту Стачек. – И какого такого дьявола он целый месяц раскачивался?

Но здесь она вспомнила, что депутат Геннадий сразу же после той бестолковой
ночки должен был ехать в Брюссель на какую-то межпарламентскую
конференцию. Теперь же, видимо, Франция (или что там в этом Брюсселе?)
закончилась, и Геннадий, вернувшись домой, припомнил все свои старые обиды.

– Вот ведь сука какая! – повторила Маринка и, вынув свой маленький «Верту»
(Петькин подарок), набрала номер Ксении.

– Представляешь, подруга, – вперемежку с рыданиями прокричала она, – по
звонку этой сволочи меня выперли с Промки!

– Да. Я об этом уже слышала, – спокойно ответила Ксения.

– Откуда? – удивилась Маринка.

– От верблюда. Мне Гена сам позвонил и рассказал о всех твоих подвигах.

Здесь Маринка не нашлась, что ответить.

– Ты что о себе возомнила, подруга? – со злобой продолжила Ксения. – Тебя
отвели, бл…, в приличное место, подогнали папца на «Майбахе», а ты… ты что о
себе возомнила? Корона, блин, потолок не царапает?

– У него «Лендровер», – зачем-то уточнила Маринка.

– Не тебе судить! – завизжала Ксения. – Не тебе, копеечной бл…и, судить о таких
дорогих машинах. «Лендровера» ей мало! Вот ведь сучка неблагодарная! Короче,
подруга, мне это все надоело, и давай-ка мы сделаем так: ты сейчас соберёшь
свои вещи и съе…ся к х…м. Ты меня поняла?

– Поняла, – прошептала Маринка.

– Даю тебе полчаса, – отрубила красивая Ксения и бросила трубку.

II

…Раздосадованный Новокрещёнов уже в двадцать четвертый раз набрал номер
Маринки и в двадцать четвертый же раз выслушал песню «Плохая девочка». Но
на двадцать пятый звонок наконец отозвался в зюзю пьяный голос возлюбленной:

– Чо надо?

– Маринка, ты где?!! – закричал Петр Витальевич.

– В Караганде. На пятой полке. Чо надо?

– Я просто… очень хочу тебя видеть.

– А ты мне, что – муж, чтобы спрашивать, где я и с кем?

– А я и не спрашиваю. Я просто очень хочу тебя видеть.

– Честно?

– Честно.

– А-а…

В разговоре возникла минутная пауза.

– Послушай-ка, сладенький, – прервала паузу Маринка, – а может ты тоже хочешь
послать меня нах..? Так давай посылай, не стесняйся! Пошли прямо по телефону.
Встречаться для этого… и-ик… совершенно… не обязательно.

– Что ты несешь? И кто там тебя послал? – удивленно спросил литератор.

– А то он не зна-ет! Сперва… и-ик… Роза Абрамовна, а потом… и-ик… Ксюха. Ты
ведь знаешь Ксюху? Шикарная тёлка! Она сосет х… золотые, а я – простые. За
тыщу в час. Ты в курсе?

– Не говори ерунды! Из-за чего вы поссорились?

– Из-за Гены-депутата. Ты его видел по телику? У него еще усы, как у
Шварценеггера. Или у Шварца нету усов?

– Нету.

– Ну, да ладно, неважно. Так ты приедешь?

– Да, конечно, куда?! – всполошился писатель.

– В «Большую… и-ик… медведицу». В пяти… с половиной… и-ик… шагах от
твоего дома. Так ты приедешь?

– Да-да, уже бегу!

– Приди ко мне, по… жалуйста. Ведь я тебя очень… и-ик… извини, я икаю… я
тебя очень лю… блю.

III
Ресторан «Большая медведица» от квартиры Петра Витальевича отделяло от
силы полкилометра. Вызывать такси на подобное расстояние было, конечно,
глупо, но и выхода у писателя не было: транспортировать тело почти бездыханной
подруги вручную было практически невозможно.

В такси Маринка улеглась вдоль сиденья и положила свою белокурую голову на
колени к Новокрещёнову. Слегка ошарашенный Пётр Витальевич глядел то на
вздернутый носик возлюбленной, то на хмурую рожу шофера, то просто на мрак за
окном и с удивлением чувствовал, что впервые за многие годы – счастлив.

– Приехали! – две минуты спустя произнес водитель, зажигая верхнюю лампочку.
– С вас минималка. Сто пятьдесят.

Пётр Витальевич протянул заранее приготовленную пятисотку.

– А у меня сдачи нет, – мстительно отозвался шофёр. – Поищите, пожалуйста,
деньги помельче.

– А не надо мне сдачи, – улыбнувшись, ответил писатель. – Оставьте всю сумму
себе.

– Вы это серьезно?! – не поверил таксист.

– Абсолютно серьезно.

– Большое спасибо! Вот уж не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Вам на
какой этаж?

– На четвертый.

– А ваша… э-э… супруга, кажется, до сих пор еще… э-э… отдыхает? Давайте-ка я
помогу вам подняться.

– Спасибо, я сам, – решительно отказался Петр Витальевич. – Своя ноша не
тянет.

И держа в правой руке Маринку, а в левой – почти такую же увесистую, как и её
владелица, сумку, Новокрещёнов начал медленно вскарабкиваться по ступенькам.

IV
С трудом добравшись до дома, с трудом уложив возлюбленную и наконец-то
усевшись на кухне с самой последней и самой сладкой полуночной сигаретой,
Новокрещёнов по старой привычке проверил сотовый и выловил два
пропущенных звонка. Оба были от Семена Аристарховича. Последний раз
неугомонный издатель звонил ему двадцать минут назад – в полпервого ночи.

Дело явно было сверхсрочным, но Пётр перезванивать боссу не стал.

Не до него ему было.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ПРО РАЗЛУКУ БЕЗ ПЕЧАЛИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ
СТОЛИЧНАЯ ШТУЧКА

I
Ангелина была умна, некрасива и сексуальна.

Всех этих качеств в ней было с избытком: умна она была, словно змей, похотлива
– как кошка, а некрасива настолько, что лошади шарахались. Все последние годы
Ангелина работала в одной и той же московской редакции, где получала – по
столичным меркам – гроши, и достойный москвички standard of living
поддерживала за счет того, что регулярно (несмотря на свою некрасивость)
выходила замуж.

Правда, в описываемую нами эпоху – в самом конце декабря 20… года – Ангелина
была не замужем. Что, если честно, не очень её и расстраивало. «Пока молодая,
ишшо погуляю!» – не раз и не два говорила она.

Молодость, правда, была относительная – сорок два года, но духовных (да и
физических) сил у этой удивительной женщины было столько, что она шутя
давала фору двадцатилетним.

…В то московское хмурое утро Ангелина вышла из дому ровно в одиннадцать и
без спешки поехала на работу. И вот вам, господа, еще одно преимущество
холостяцкой жизни! Ещё месяц назад на работу (да и с работы) ее возил пятый
муж, чья четвёртая «Ауди» по полдня гнила в пробках, а теперь Ангелина
спокойно спустилась под землю и уже через сорок минут оказалась на службе.

II

…Занимая свое рабочее место, она кинула короткое «здрс-сте!» соседу Серёже
и принялась педантично раскладывать красные карандаши и ручки. Кстати, этот
её сосед – Сергей Александрович Ляндрес был полной Ангелининой
противоположностью. Судите, товарищи, сами.

Ангелине было за сорок, Серёже – двадцать с малюсеньким хвостиком.

Ангелина была понаехом, Сережа – единственным правнуком репрессированного
сталинского наркома.

Ангелина была вызывающе неблагообразна, а белокурый и синеглазый
Серёженька напоминал ангелочка с пасхальной открытки.

Ангелина буквально разбрызгивала энергию, ну, а квёлый и вечно сонный Серёжа
был типичным столичным ни рыба, ни мясо.

Ангелина была меняла любовников, словно перчатки, а вот ангелоподобный
Ляндрес выказывал так мало интереса к противоположному полу, что едва не
прослыл в редакции голубым.

Сергей был хорошего молодежного роста – метр девяносто с чем-то, а
миниатюрная (что мало кем замечалось) Ангелина возвышалась над грешной
землей всего сто пятьдесят пять сантиметров.

И т. д., и т. п.

...Итак, Ангелина уселась за столик и, кинув короткое «здрс-сте!» невидимому из-
за шкафа Ляндресу, стала готовиться к осточертевшей работе.

– Привет! – прогудел из-за шкафа Серёжа. – Как жизнь молодая?

– Бьет ключом и все по голове! – моментально ответила Ангелина (мы вам,
кажется, забыли сообщить, что в этой столичной редакции уже больше недели
практиковался достаточно странный снобизм – снобизм навыворот: все здешние
интеллектуалы общались друг с другом исключительно с помощью штампов, и

победителем признавали того, чье речевое клише оказывалось самым
замызганным). – А как там твои пожилые делишки?

– Дык-ёлы-палы, – скривился Ляндрес. – без пол-литры не разберес-с-си!
Михалыч такой рукопИсью с утра нагрузил, что хоть, ёлы-палы, иди и вешайся.

– Чья рукопИсь-то, Сережа?

– Так этого, дык-ёлы-палы… как там его? …Новокрещёнова.

– Как хоть она называется?

– «Памперсы для взрослых». И моя нынче должен весь этот херня к шести часам
вечера отредактировать. Эх, жизнь моя, жестянка!

– Понятно, – ответила Ангелина, от волнения позабыв о снобизме, – сочувствую
вам, милый юноша.

После чего засунула рот незажженную сигарету и галопом помчалась в курилку.

III
…Под «Михалычем» Ляндрес имел в виду Степашина, их с Ангелиной Большого
Шефа. И то, что книга заклятого литературного недруга была срочно запущена им
в производство, могло означать лишь одно: Степашин и Левин-Коган пришли к
компромиссу и, следовательно… следовательно… думай, девочка, думай! … и,
следовательно, фамилия победителя нынешней «Повести года» была уже –
девяносто девять шансов из ста – известна.

Так и не прикурив сигарету, Ангелина достала из сумочки новую «Нокию»
(прощальный подарок мужа) и набрала номер Петьки.

ГЛАВА ВТОРАЯ
ЛЮБОВЬ НЕ ДО ГРОБА

I
Ангелина и Новокрещенов познакомились в самом-самом начале (простите за
штамп) "лихих 90-ых". Их роман начался с того, что петербургский
мультимиллионер Шкирятин выделил три миллиона долларов (сумасшедшую для
того времени сумму) на создание издательского дома «Литера-плюс», во главе
которого – с целью поставить означенный издательский дом на твердую
европейскую ногу – встал молодой, полный сил Семен Аристархович Хватов.

Именно Семен Аристархович и свел тогдашнюю недолгую петербурженку
Ангелину с Петром Витальевичем, в те времена – безусым тридцатипятилетним
графоманом, автором одной-единственной повести, лихорадочно предлагавшейся
им всем российским (и даже эмигрантским) издательствам.

Повесть была по мнению Семена Аристарховича гениальной и должна была
навеки прославить не только автора, но и всех помогших ему выйти в люди.
Ангелина, всю жизнь инстинктивно льнувшая к любому успеху, причем особенно
рьяно – к успеху только-только проклюнувшемуся и еще не оцепленному шумной
толпой конкуренток, поощрила юного гения сексуально. Целомудренный Пётр
Витальевич, выражаясь тогдашним наивным сленгом, "слегка прибалдел" и готов
был жениться. Ангелина, в принципе, тоже была не против расстаться с
тогдашним своим старым мужем (лучшим другом Д. Гранина), но…

Но безумное время внесло коррективы: бронированный джип Шкирятина
расстреляли в упор из гранатомета, мультимиллионер перенёсся в Страну Вечной
Охоты, издательство «Литера-плюс» разорилось и потенциальный бестселлер
Петра Витальевича, так и не встретив читателя, сгинул в нетях.

Но едва Ангелина успела вернуться к седому супругу, как Новокрещёнов
напечатал в «Знамени» двухстраничный рассказ, наделавший столько столичного
шума, что Ангелина Михайловна передумала отправлять его автора в
окончательную отставку. Так продолжалось и дальше: лишь только столичная
штучка начинала считать Петра пустым местом, он тут же добивался полууспеха.
Но стоило ей наконец-то поверить в его звезду, как он с размаху садился в
очередную лужу.

Но сегодня ошибки быть не могло. Ведь «Повесть года» – это… не хаханьки.
«Повесть года» – это не просто четыре лимона деревянными, не просто
несколькодневная истерика в прессе и пара десятков халявных засветов на TV.

«Повесть года» – это пропуск в элиту элит. В мир считанных русских писателей,
живущих на гонорары.

А, ежели вдруг гонораров не хватит, то…

«Повесть года» – это выход на Блямберга, и почти автоматическое членство в
сценарной команде Сто Двадцать Седьмого Канала (пять тысяч евро за серию).

«Повесть года» – это…

Да, нет, устраивать чёс по Израилю зажатый и неартистичный Новокрещенов не
сможет. Ну, и хрен с ним. Без Израиловки обойдемся.

«Повесть года» – это билет в НАСТОЯЩУЮ ЖИЗНЬ. И Ангелина буквально с
каждой минутой чувствовала, что любит Новокрещёнова всё больше и больше.

II
– И чего этот гад не подымает трубку? – с тревогой думала редакторша, в
пятнадцатый раз набирая номер Петра Витальевича и в пятнадцатый раз
выслушивая песню «Чо те надо?» в исполнении фолк-группы «Балаган-Лимитед».

…В шестнадцатый раз она слушать эту дурацкую песню не стала, а набрала
номер кассы и забронировала билет на «Сапсан».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

НЕ ХОДИТЕ, ДЕВКИ, ЗАМУЖ!

– Ты, может быть, думаешь, что я никогда не была такою же дурой? – спросила
Ксюха Лолиту.

Хохотушка Лола, пришедшая к ней с предновогодним визитом, торопливо
кивнула. Она, если честно, немножко конфузилась.

– Зря ты так думаешь, – продолжила Ксения. – Ты про моего продюсера слышала?
Ну уж после него я твердо решила ни в кого не влюбляться. Терпела два года. А
потом… потом появился этот… о, господи, стыдно сказать… этот, сука, омоновец.
Нищий-нищий-нищий. Жил то с женою, то с мамой, ездил на взятой в рассрочку
«Тойоте», в кармане – вошь на аркане. И я так в него, Катька, втюрилась, что…
что хоть... блин, замуж. Всё-всё была готова бросить, уйти к нему и борщи варить.

– А дети? – удивилась Лолита.

– А что дети? Оставила б их своему уроду. У нас, у южан (Ксения была
мусульманкой) это дело обычное. Так, Катя, о чем я?

– О каком-то омоновце.

– Так вот, Катюха, я в этого гада влюбилась во второй и, Аллаха молю, в самый-
самый последний раз в своей идиотской жизни. И вот однажды…

…Если честно, то Ксюха сама не знала, зачем она зазвала к себе в дом эту
вокзальную шлюшку. Тем паче, что светская львица Ксения не раз и не два сама
себе обещала прекратить любое общение и с прежними подругами, и с их
голодранцами-кавалерами на взятых в кредит машинах. И сама это слово
нарушила.

Почему? А господь его знает.

– Так вот, – взахлеб продолжила Ксения, – еду я как-то из Промки домой, бац –
звонок от моего суженого. «Ла-ла-ла-три-рубля, люблю, трамвай куплю, не могли

бы мы нынче увидеться?» А я, хоть и дура влюблённая, но фишку секу и спокойно
ему отвечаю: у меня, мол, Красная Армия проводит давно запланированные
маневры, так что не мог бы ты, дорогой, заглянуть чуть попозже? Ну, а он мне: да
какая, мол, разница, да как ты такое могла подумать, да я же, мол, не из-за секса.
Короче, разводит меня на минет.

Ксюха, подув, отпила дымящийся кофе, щедро разбавила его дорогим коньяком и
продолжила:

– Ну нас, бл…й, ведь минетом не напугаешь! Нырнула, короче, к нему в «Тойоту»,
сделала все, как учили, выслушала миллион комплиментов, оделась, утерлась и
пошкандыбала домой.

Ксения выпустила через красивые ноздри две тонкие струйки дыма.

– Тьфу! На всю жизнь запомнила эту жирную белую руку с обручальным кольцом,
намертво вцепившуюся в мои волосы. И после этого, Катенька, всё. Как отрезало.
Послала я этого супермена к черту и стала искать у мужчин только деньги. Поняла
ты меня?

– Поняла, – утирая слезы, кивнула Лолита.

– Выводы сделаешь?

– Сде… Ксюш, но как жить без любви? Ведь трудно!

– Трудно рожать ежа вперед иголками, – со злостью ответила Ксения. – А всему
остальному можно научиться.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
РАЗВЕДКА БОЕМ

…Идея – достать билет на «Сапсан» – по причине царившей в Москве
предрождественской паники оказалась, увы, ненаучной фантастикой. Билеты на
самолет, правда, были, но наша железная леди, как это ни странно, страдала
банальной аэрофобией и без крайней нужды в небеса не взлетала. Так что в
город-герой Петербург ей пришлось добираться дневным, до чертиков неудобным
поездом, пребывающим на Московский вокзал в половину одиннадцатого.

Соседнее (ближе к проходу) кресло занимал тщедушный рыжеволосый юноша, с
головой зарывшийся в томик Брэдбери. Томившаяся скукой Ангелина сперва
совершенно напрасно растратила на этого подростка несколько фирменных
вздохов и взглядов, а потом не на шутку его приревновала к модному в прошлом
веке фантасту и решила сразиться с певцом Фаренгейта в открытом бою.

Сперва Ангелина провела небольшую артподготовку: пару раз коснулась руки
брэдбериста кончиками пальцев, потом обдала его запахом элитных французских
духов (настоящий парижский «Poison», а не рублевая дрянь из "Рив Гоша", как у
евонной – если она вообще существует – девушки), после чего наконец-то
выстрелила из основного калибра: то бишь, продвигаясь к проходу, чиркнула по
впалой груди соседа своими роскошными силиконовыми протезами.

Главный калибр, как всегда, не подвел. Молодой человек покраснел и напрочь
забыл о "Марсианских хрониках". Ангелина же больше ни грана внимания этому
малолетке не уделила и все оставшееся до Петербурга время лениво листала в
своем букридере тогдашнюю литературную новинку – «Взятие Измаила» М.
Шишкина.

…Мальчишка рядом томился и ерзал, но Ангелина не замечала ни только его, но и
струившийся по экрану бестселлер. Она продолжала мысленно составлять
диспозицию предстоящей амурной битвы.

Кто знает, читатель? Кто знает?

Быть может, самого главного любовного сражения в своей жизни.

ГЛАВА ПЯТАЯ
БЕРЕГИТЕСЬ БОТАНИКОВ!

Be nice to nerds. Chances are you;ll end up working
for one.
Bill Gates

(Будь помягче с задротами. Возможно, кто-то из
них – твой будущий работодатель. Билл Гейтс (англ).

Перевалив за полночь, Ксюха с Лолитой пили все тот же французский коньяк, но
уже – без кофе. Обе достигли того состояния, в котором мужчины звонят
проституткам, а проститутки – своим бывшим. Первой не выдержала Лола и
позвонила Гоше, номер которого за эти два месяца она столько раз удаляла и
столько раз восстанавливала, что в конце концов выучила наизусть.

Гоша был вне зоны доступа. Наверно, опять прое…л телефон.

Затем пришла очередь Ксении. Никаких своих бывших она, упаси боже, тревожить
не стала, но заветный номер из памяти все-таки выудила – это был номер
Маринки (господ ЛГБТ-активистов настоятельно просим не беспокоиться: мы о
другом). Уже целых два месяца Ксюху по-чёрному мучила совесть, но позвонить
Машке первой она не решалась. И, если совсем уж по-чесноку, то и дуру Лолиту
она зазвала к себе в гости именно для того, чтоб проторить с ее помощью тропку к
Маринке. Но Лолита, будучи дурой, никаких ее намеков не улавливала, и нашей
красотке пришлось всё делать самой.

Итак, светская львица достала смартфон и впервые за эти два месяца позвонила
Маринке. Маринка трубку взяла, но беседы не получилось:

– Машута, привет! – громко крикнула Ксения.

– Ну, привет, – отозвалась Маринка.

– Чо такая смурная? Обидел кто?

– Да, нет, просто я в дальнем роуминге. Денег жалко.

– В Америке что ли?

– Да нет, дома, в Архангельске. На целых два дня приехала в гости к бабуле.

– А как там твой ухажёр? Не боишься, что уведут?

– Не, Ксюш, не боюсь.

– У вас все нормально?

– Да, вроде… нормально.

– Любишь его?

– Не знаю… Да, Ксюха, люблю.

– А он как? Любит тебя?

– Не знаю. Но вроде бы тоже... немножечко любит. Ладно, Ксю, давай сбережем
наши денежки. Как только вернусь, обо всем поболтаем.

– Ладно, Машута, пока.

– Пока, Оксана.

Хотя беседы не вышло, сам факт, что Маринка ее не сбросила, значил для Ксю
очень много, и она, улыбаясь от уха до уха, по самую ризку наполнила дорогим

коньяком две большие хрустальные рюмки и даже начала произносить какой-то
тост, так, впрочем, никогда и не законченный, – помешал телефонный звонок,
после которого Ксении стало уже не до тостов.

…Ксюха скосила глаза на дисплей и, увидев нечеткое фото худого блондина в
очёчках, сграбастала смарт и пропела в динамик:

– Аллё-о-оу!

– Ксю, привет! – отозвался басок ее ненаглядного Фили.

– Здравствуй-здравствуй, мой миленький, – совсем уж по-кошечьи промурлыкала
Ксения. – Как дела-у?

– Хорошо. Точней, плохо… Здесь, короче, такое дело…

В разговоре возникла зловещая пауза.

– Ну, зая! – поторопила Ксения.

– Короче, жена все узнала. И сказала, чтоб я выбирал между ней и тобой…

Ксения замерла. Она ни минуты не сомневалась, КОГО ИМЕННО предпочтет её
Филя, но – всё же. Всё же.

Сердчишко ёкало.

– И… я… – продолжил вовсю заикаться Филя, – и я… Ксю, прости, но я выбрал
жену. Между нами все кончено. Нет, ты не думай, я все свои обязательства
выполню: трёшку в центре куплю, по сто тысяч в неделю буду выплачивать еще
целых два года. Правда, с «Лексусом», Ксюха, боюсь, ничего не получится. Мой
бизнес в последнее время идёт не так, как хоте…

Практичная Ксения хотела ответить, что, во-первых, зажиливать «Лексус»
неблагородно, а, во-вторых, сто тысяч в неделю – это слёзы, и ей нужно, как
минимум, сто пятьдесят, но вместо этого вдруг заорала во всю глотку:

– Пошел нах.., чертов ботаник! Уя…ай к своей женушке! Мне них... от тебя больше
не нужно. И, сука, запомни: я с тобою была только из-за денег, и, пока ты там со
своей целлюлитной кошелкой нянчился, перетрахалась с половиной Петербурга.
Ты понял, бл...?!!!

После этого Ксения витиевато выругалась и с размаху разбила смартфон об
кирпичную стену.

ГЛАВА ШЕСТАЯ
МУКИ СНОБА В ПРОВИНЦИИ

На Московском вокзале Ангелина села в такси. Ленинград – город маленький, но
добираться до Нарвской ей пришлось больше часа. Стоя в пробке на Невском,
Ангелина невнимательно изучала черневший за окнами Екатерининский скверик и
с раздражением думала о мифической красоте Святопупинска.

Какая, к чертям, красота? Обычный медлительный провинциальный город, вроде
Одессы или Мелитополя. На рубль амбиции и на грош амуниции. Ни грамма
столичного драйва и многотонные залежи непроглядной провинциальной скуки.

– Ну, уж нет! – прошептала она. – Если и жить в России, то ТОЛЬКО в Москве.

– Что ви сказали? – переспросил золотозубый водитель.

– Да так, ничего, – усмехнулась Ангелина.

– Красывый город?

– Красивый.

– Третье место в мире по красоте! После Парыжа и Сань-Франсисько. Так сказали
в ЮНЕСКО. Я возил их комиссия, и...

– Извините, товарищ, но мне надо поговорить, – прервала Ангелина чересчур
разговорчивого водилу и в шестнадцатый раз набрала номер Петьки. И на этот раз
вместо осточертевшего "Балагана-лимитед" ей практически сразу ответил
Новокрещёнов.

Художник слова был трезв, одинок и весьма расположен к общению. Остаток
дороги Ангелина уже не смотрела в окно и не опускалась до разговоров с
шофёром. Она посвятила его искрометному телефонному трепу,
подействовавшему на нее лучше всякой косметики: уже через пару минут эта
потрёпанная сорокалетняя тётка вовсю раскраснелась, похорошела и скинула с
плеч лет пятнадцать.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
АПОФЕОЗ

Ровно месяц спустя выбритый до кости Петр Витальевич стоял под лучами
софитов и победно вздымал над головою тяжеленное (килограммов на семь)
позолоченное перо – приз за первое место в «Повести года». Чуть-чуть поодаль
со своими несколько более скромными перьями стояли Михаил Шишкин (вторая) и
Дмитрий Быков (третья премия). Новостная картинка при этом получалась
настолько скучной, что все операторы – не сговариваясь – вместо плюгавого
триумфатора стали брать крупняком фактурного и обаятельного Дмитрия
Львовича. Привычный к софитам гражданин и поэт выглядел так убедительно, что
большинство телезрителей до сих пор пребывает в уверенности, что это именно
Быков, а не мало кому известный Новокрещёнов, стал в том году чемпионом
России по повестям.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
ПАДЕНИЕ

А вторая наша героиня – Маринка именно в тот злополучный вечер возвратилась
на Промку. Возвратилась с повинной. Как Генрих в Каноссу.

Впрочем, и все тамошние девочки, и администраторша Света, подменявшая Розу
Абрамовну, были Маринке искренне рады и ни единым словом о скандальном ее
уходе не обмолвились.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
СВАДЬБА БЕЗ ДРАКИ – ДЕНЬГИ НА ВЕТЕР

I
Ветераны тусовочного движения и посейчас вспоминают полночный банкет в
честь «Повести 20… года» как банкет безусловно удавшийся.

Почему?

Не решаюсь ответить.

Нет, конечно, и пойла, и хавчика запасено было столько, что на столах оставалось
не только горячее, но даже и водка (случай беспрецедентный!).

Ну и, конечно, селебретис были тоже подобраны с большим вкусом: не только
Зюганов и Митрофанов, не только Жириновский и Новодворская, не только
Арсений Абрамович Хейфец от Аллы Борисовны и Модест Александрович Хряпов
из Администрации Президента, но и Татьяна Толстая с талантливым сыном, плюс
– не менее одарённый М. Веллер, плюс - неизбежный квартет сбитых летчиков в
составе двух Дим – Билана и Маликова и двух Серёж – Минаева и Пенкина, плюс
еще один Дима – Нагиев, плюс кой-кто по мелочи (певец Стас Михайлов,
политолог Армен Гнилорыбов, видеоблогер Пердюля Мандюлина, философ
Петров-Иванов и т. д. и т. п.), короче говоря, – Вся Москва.

Но вспоминали тот вечер не из-за этого.

Ведь любая изба, друг-читатель, красна не столько углами и пирогами, сколько
тщательно срежиссированными и нарушающими любые каноны происшествиями.
Банкет без скандала, что каша без соли. И вот именно такой образцовый Скандал
С Большой Буквы и поимел в тот вечер место.

II
– Рашкованы! Замкадыши! Ватники! – в полчетвертого ночи выкрикивала Ангелина
с той всесокрушающей яростью, с какой человеку дано ненавидеть лишь самого
себя.

Так крестит всех «пидорами» тайный завсегдатай гей-клубов, так находит у всех
иудейские корни и обзывает "жидовскими мордами" любимый внук Доры
Моисеевны, так требует немедленного расстрела всех пьяниц подшившийся
полгода назад алкоголик и именно так – до зубовного скрежета – ненавидела всех
«понаехавших» Ангелина, вкладывая в эту громокипящую ненависть всю горькую
память о первых шестнадцати с половиной годах своей жизни в Наро-Фоминске.

– Петь, ну ты только, блин, посмотри на это рашкованское б-быдло! – продолжала
истошно орать напившаяся до чертей Ангелина и с размаху влепила пощечину
некстати подвернувшемуся Гнилорыбову. – Нет, ты, Петь, посмотри и на эту
рязанскую харю!!! – пронзительно взвизгнула Ангелина и намертво вцепилась
лакированными коготочками в иссиня-бритые щеки Хейфеца.

– Ну, Ангелина! Не надо! Пожалуйста! – конфузливо бормотал Новокрещенов, с
огромным трудом удерживая свою оказавшуюся неожиданно сильной подругу. –
Ну, хватит. Ну, люди же смотрят.

Но здесь Ангелина вырвалась и – под вспышки десятков снимавших все это
смартфонов – сперва оскорбила действием Д. Нагиева, а потом сняла скальп с
еще одного Димы – Билана.

III
И вот сразу же после этой нелепой выходки, когда спасавшие обоих Дим
охранники навалилась гуртом и с трудом усмирили буяншу, с Петром
Витальевичем и приключилось событие, оказавшееся, как это ни странно, намного
более важным, чем любые скандалы, премии и адюльтеры. Итак, оттащив
Ангелину от Димы-маленького и сдав её стражам порядка, Новокрещёнов отёр
пот со лба и, вздохнув, пригубил стоявшее на столе «Божоле».

Как это ни удивительно, но снившееся ему по нескольку раз за ночь вино
(Новокрещёнов был уже третий месяц в жестокой завязке) показалось писателю
абсолютно безвкусным, и Пётр Витальевич не только, как он опасался, не загулял
по-чёрному, но даже и этот бокал осушил не до дна.

Потом он привычно взял на руки впавшую после буйства в сон Ангелину и – в
сопровождении полуроты охранников – спустился к поджидавшему их внизу
мерседесу.

ГЛАВА ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ

Человек, потерявший себя, теряет всё.
Один
умный японец

I
Прошло долгих семь лет. За эти годы в подлунном мире переменилось многое:
умер Стив Джобс, академическое словцо «афедрон» на какое-то время почти
полностью вытеснило традиционную «жопу», рухнул рубль и цены нефть, РФ
приросла Крымнашем, а в полуподвале дома номер четырнадцать вместо зала
игровых автоматов открыли народную рюмочную.

Среди завсегдатаев этого заведения выделялась достаточно странная парочка:
огромный плечистый детина в пуховике и спившийся люмпен-интеллигент в

заношенной вдрызг дубленке. Здоровяка звали Димой, а люмпен-интеллигента –
Петром Витальевичем.

Дела у друзей шли из рук вон плохо. Экс-лауреат «Повести года» зарабатывал
себе на жизнь, сочиняя боевую фантастику для Фрика Безумова, но ввиду
чрезмерной любви к спиртосодержащим напиткам хронически не выдерживал
сроков и его заказные шедевры оплачивались по половинному тарифу. Что же
касается экс-чемпиона, то он целых два года работал в полуподвальчике
вышибалой, но – все из-за той же фатальной склонности – на этом хлебном
месте не удержался и жил теперь, словно птичка божия.

В описываемое нами мгновение два закадычных друга обсуждали такой поворот:
местный алик Витёк задолжал другому здешнему зубру Санычу целую тысячу и
уже двадцать пять дней эту гигантскую сумму не возвращал. Отчаявшийся Саныч
передоверил задолженность Сидорову за обычный его рэкетирский процент –
половину. И сейчас Петя с Димой лихорадочно прикидывали вероятность прихода
Витька (она была, собственно, стопроцентной), вероятность наличия у него денег
(она была более чем сомнительной) и время от времени горячо фантазировали на
тему: какой, отхватив этот куш, закатят они пир горой.

Если бы бывший писатель на пару с экс-чемпионом мира вдруг отвлеклись от
насущных проблем и вышли на улицу, то в самом-самом начале
многокилометровой пробки, простиравшейся от Нарвских ворот до самой
Комсомольской площади, они могли бы заметить сверкающий «Лексус» и
скучавшую в нём эффектную брюнетку.

Водителем «Лексуса» была Ксения, ехавшая на девичник к Маринке. Все четыре
девушки, работавшие когда-то на Промке: и гламурная Ксения, и хроническая
неудачница Маринка, и мать семейства Лолита, и вечная «номер второй» Милена
– наконец-то решили встретиться и вспомнить былое. Маринка, чья съемная
двушка располагалась в пяти минутах ходьбы от Кировского завода, настоятельно
рекомендовала Ксюхе ехать к ней на метро, но об этом, естественно, не могло
быть и речи: не похвастаться новеньким «Лексусом» гламурная Ксю не могла.

Кстати, «Лексус» ей подарил тот самый Челищев, от чьей грозной фамилии с
депутатом Геннадием когда-то едва не случился родимчик. Ксения вышла на
Челищева через Вадима, мигом всесильного Валерия Павловича околдовала и с
тех пор жила, как у Христа за пазухой. У неверного же миллионера-ботаника она
так и не взяла ни копейки, и ни единым словечком с ним после той злополучной
беседы не перемолвилась. Всем своим новым любовникам (а верность Челищеву,

как вы и сами, наверно, догадываетесь, гламурная Ксю не хранила) она постоянно
рассказывала, каким законченным чмо был этот Филя, как он плох был в постели и
даже – пардон – каких более чем скромных размеров был его детородный орган.
Любовников эти бесконечные упоминания совершенно чужого мужчины, понятное
дело, не радовали, но и поделать они ничего не могли: таким, как Ксюха, секс-
бомбам их партнеры прощают и не такое.

II
…На экране Ксюшиного айфона вдруг высветилось фото здорово располневшей
за последние годы Маринки.

– Да-да, я слушаю, – виновато отозвалась Ксения.

– Эй ты, старая шлюха! – прозвучал звонкий голос её лучшей подруги, уже явно,
как минимум, остограммившейся. – Когда ты приедешь?

– От шлюхи и слышу, – не растерялась Ксения, – и тоже не шибко, блин, молодой.
Я, Машка, в пробке застряла! И пробища, блин, охренительная: километра на два
и часа на пол.

– А на метро не дано доехать?

– Машка! Я на метре с девяносто затертого года не ездила! Боюсь я его. Я ж с
дерёвни.

– Ну, да ладно, Ксюха, прощаю. Ты все же давай там, быстрее п..дуй.

– Да п..дую я, п..дую! – ответила Ксения и посмотрела в окно.

III
…Парнишка на соседнем «Мерсе» помахал ей ручкой и забибикал. Парнишечка
был ничего: глазастенький, лет двадцати с чем-то (в последние годы давно

разменявшей тридцатник Ксении все больше и больше нравились молоденькие).
Молниеносная в этих вопросах Ксюха почти что собралась сообщить ему номер
своего сотового, но здесь пробка двинулась, и ей стало не до кавалеров.

Ксения принялась маневрировать и отыгрывать метр за метром: ведь опоздать на
девичник больше, чем на два с половиной часа, было совсем уже неприлично.

IV
Что же касается двух закадычных друзей, то им тоже в тот день повезло по-
крупному. Димыч так пуганул неплательщика, что Витёк не только возвратил им
штуку, но и добавил две сотни сверху, как, с понтом, натикавшие по счетчику. На
свалившиеся с неба семь сотен оба друга и сами гульнули по полной, и угостили
двух-трех-четырех знакомых.

Само собой, угощали они не абы кого, а людей положительных, за которыми не
заржавеет и простава вернется сторицей.

Пить ведь надо с умом!

V
Почти все остальные наши герои в тот удивительный день тоже повстречались с
удачей. Неугомонный нардеп Геннадий сумел таки исполнить одно чрезвычайно
деликатное поручение Челищева и чувствовал себя на седьмом небе (а, вернее,
почти что в Госдуме, путь к которой ему обещал проторить всемогущий Валерий
Павлович).

Жизнерадостный Семен Аристархович в пять часов дня возвратился с работы
домой, включил по стариковской привычке ТВ, но по всем сорока четырем
каналам передавали такую ахинею, что главред зомбоящик выключил, лег на
диван, распахнул двенадцатый том Льва Толстого и перечел не самый известный
толстовский рассказ «Хозяин и работник». Рассказ произвел на него впечатление
двойственное: с одной стороны он вдруг с горечью понял, что ни один его автор –
никакие там быковы, шишкины и акунины, а уж, тем более, бюргеры с метсами –
никогда не сумеют создать ничего, даже близко стоящее к этому шедевру, а с

другой – он с нешуточной гордостью вдруг подумал, что литература, как ни крути,
дело стоящее, и свою жизнь на неё он угробил не зря.

Анна Павловна Чушкина именно в тот исторический вечер, наконец, вышла замуж
и сменила фамилию на Заславская.

Что же касается Ангелины Михайловны Костомолоцкой (пришла пора называть ее
по имени-отчеству, ибо сорок девять – это возраст), так вот, Ангелина Михайловна
в тот зимний вечер выгуливала своего вест-хайленд-терьера Бадди. Эту собачку
она завела, слепо следуя моде, но потом привязалась к ней по-настоящему. И
хотя ее Бадди сделал блестящую выставочную карьеру, любила она его не за это.
И если бы Баддик однажды ослеп и оглох, вконец запаршивел и был бы с
позором разжалован в беспородные, то любить его она стала б, наверно, не
меньше, а больше. Что, конечно, ничуть не мешало Ангелине жутко гордиться его
успехами и от души презирать всех владельцев чуть-чуть менее именитых
животных.

В тот зимний вечер и ей, и её пёсику подфартило: во-первых, выпал снежок, и у
них наконец появился повод продемонстрировать привезенные из Брюсселя
собачьи сапожки, а, во-вторых, сегодня по скверу гуляла вест-девочка Ларри –
пожалуй, единственное четвероногое, с которым закоренелый невротик Бадди
сумел подружиться. И пока Ларри и Бадди носились взапуски по скверу, их
зацепившиеся язычками хозяйки обменялись последними сплетнями. Самой-
самой горячей из всех обсуждавшихся тем оказалось ужасное происшествие с
товарищем генералом: его вест-хайленд-уайт-терьер Лаврентий Павлович вдруг
начал жутко чесаться и был, естественно, тут же направлен в самую лучшую из
московских ветклиник. Знаменитый врач Нейман нашел у Лаврентия аллергию,
для излечения коей немедленно выписал биодобавки ценою пять тысяч рублей за
одну баночку. Несмотря на безумную цену помогали баночки плохо, и генералу в
конце концов пришлось обратиться к незнаменитому доктору Машкину, который,
сделав анализы, обнаружил у Лаврика демодекоз, прописал дегтярный шампунь
ценою сорок рублей за бутылку и в течение пары недель полностью вылечил
бедного тёзку Большого Мингрела.

Во время всей этой беседы обе почтенные женщины убеждали друг друга, что
найденные у генеральского кобеля паразиты практически не заразны, и бояться
им нечего. Убеждали друг друга они тем настойчивей, что обе дамы – и Ангелина
Михайловна, и Виолетта Петровна (владелица Ларри) – уже побывали у обоих
врачей, и у знаменитого, и у незнаменитого и приняли предписанные ими меры
предосторожности: т. е. сделали восьмисотрублевую прививку и приобрели
полный курс пищевых добавок ценою в четыреста евро.

Единственным скользким моментом этой беседы было то, что Виолетта Петровна,
похоже, всерьез рассчитывала на вязку, что для владелицы суки пет-класса было,
в общем-то, хамством, и немножко нервировало Ангелину Михайловну.

...Здесь, к счастью, Бадди, вдоволь набегавшись, запрыгнул к хозяйке на ручки и
запросился домой. Вернувшись в квартиру, Костомолоцкая достала планшет и
пару часов повисела в «Фейсбуке», потом попыталась смотреть телевизор
(смотреть было нечего), а чуть ближе к двенадцати наконец-то решила потихоньку
начать отходить ко сну.

Капризный Бадди, обычно спавший вместе с хозяйкой, в эту ночь предпочел
прикорнуть на лежачке у телевизора. Ангелина чуть-чуть почитала последний
(взрослый) бестселлер Джоан Роуллинг и на странице двадцатой свалилась в
тревожный и хрупкий старушечий сон.

Сквозь сон она чутко прислушивалась к доносящемуся с лежачка сопению и
улыбалась.

Нет-нет, она не была одинокой!

VI
…Сереженька Ляндрес, кстати, тоже женился (на черногорской княжне).
Литератор Б. разорился и работает грузчиком. Милицейский полковник Вадим со
скандалом вышел в отставку и едва избежал пятилетней экскурсии в Нижний
Тагил. Блистательная Роза Абрамовна года четыре назад открыла свой
собственный ретро-салон, но через год прогорела и возвратилась на Промку.
Маринкина бабушка в позапрошлом году умерла.

Кажется, все. Никого не забыл.

ЭПИЛОГ

...Ну и чтобы, читатель, совсем завершить путешествие в Мир Намбэ Ван, я хотел
бы припомнить такой смешной случай. Однажды мы с моей бывшей супругой,
блуждая во время велопрогулки в окрестностях Павловска, так заплутались и так
припозднились, что нежданно-негаданно въехали в год от Рождества Христова
2035.

Вопросов, конечно же, сразу возникла масса: жив ли любимый руководитель?
каков нынче курс доллара? не приросло ли Отечество какими-нибудь новыми
градами-весями? Но висевший на бетонном столбе репродуктор, как будто бы
издеваясь над нами, сперва играл какие-то фокстроты и танго, а потом перешел к
новостям культуры и сообщил, что Дмитрий Львович Быков написал пятиактную
историческую драму "Эдуард Лимонов", намеченную к постановке в Московском
Высокохудожественном Театре имени Отца и Сына (Ефремовых). Потом начали
передавать блиц-интервью с Арменом Хареновичем Гнилорыбовым. Потом некий
Веспасиан Голованов полчаса рассуждал о духовности. А потом мы отъехали так
далеко, что бормоток репродуктора стал совершенно неслышен, но зато мы с
супругой узрели слегка покосившийся жестяной указатель: "ДОМ ПИСАТЕЛЕЙ
ИМЕНИ ГРИГОРОВИЧА, 555 МЕТРОВ".

Дом Писателей выглядел странно. Из трех его этажей сохранилось от силы
полтора-два. Парадные чугунные ворота с надменными профилями классиков
валялась в высоком бурьяне. Черневший за ними проем имел вид нежилой, но мы
с тогдашней моей половинкой все же решились в него заглянуть.

Увы! И еще раз – увы! Наши худшие подозрения подтвердились. Внутри царила
мерзость запустения. Посреди непроглядного сумрака кренился набок навек
онемевший рояль с одной ножкой, и валялись поломанные стулья без сидений.
Печально поблескивали десятки разбитых винных бутылок. С треском лопались
под ногами окаменевшие экскременты. Тяжелые волны сортирной вони
неопровержимо свидетельствовали, что где-то скрывалось и множество свежих.

Мы совсем уже было решили вернуться назад, но глазастенькая моя половинка
вдруг заметила за гардеробной стойкой чей-то сутулый тщедушный профиль с
заострённой бородкой a la Ivan the Terrible.

(«Как у Ивана Грозного» (англ.)

– Ой, а кто это? – тихо спросила меня жена.

– А хрен его знает, – пожал я плечами, – Хотя.... знаешь, что, солнышко…

Осторожно ступая, я приблизился к профилю и негромко спросил:

– Простите, но ваше лицо мне показалось знакомым. Вы ведь... великий писатель
Роман Шмараков?

– Нет, – высокомерно ответил профиль. – Я – великий писатель Шмарак Романов.
Вы обмишурились.

– Очень, очень приятно, – ответствовал я. – Мне так радостно встретить живого
классика!

Лже-Иван Грозный самодовольно погладил бородку и промямлил нечто
нечленораздельное, могущее – с определенной натяжкой – сойти за ответные
комплименты.

– Как Дима? – спросил скромный автор этих записок. – Иногда хоть заходит?

– Дима нынче не тот, – печально вздохнул лже-Иван . – Вконец отощал. И двухсот
килограмм не весит. К тому же подался в анахореты. Всё пишет и пишет свою
пиесу и носа из дому не выказывает. Уже года четыре не преломлял с ним
лазанью.

– Это крайне печально. А как… ваше творчество?

– Благодарю вас, отменно. На днях закончил свой Opus Magnum «В тени
буковяза». Двухтомный роман из древнешумерской жизни. Распространяю его
через блог в своем Твиттере. Из двух миллионов моих фолловеров подписалась
на Оpus почти половина. Мы на пару с издателем решили рискнуть и напечатали
"Буковяза" массовым тиражом в двадцать пять экземпляров. Блог реально помог.
Восемь штук уже продано. Ну, а как ваше творчество? Что-нибудь пишите? И –
издаете?

– Куда там!

– Понятно-понятно, – кивнул мне Шмарак с очень плохо скрываемым
удовлетворением.

– Ну… – чуток подзамялся я, – наверно, пришла минута, когда… аз
многогрешный… вынужден… так сказать... отряхнуть со своих сандалий
священный прах сего... атриума… – я с ужасом вдруг почувствовал, что начинаю
вовсю подражать высокопарной манере Шмарака и ничего не могу с этим
поделать, – отряхнуть сей воспетый в легендах и сагах прах и с сожалением
отказаться... от удовольствия далее длить… нашу с вами беседу. Меня, извините,
Шмарак Романович, ждут-с. Супруга-с.

Знаменитый писатель снова выдавил несколько звуков, могущих – при очень
большом желании – быть принятых за попытку меня удержать.

– Ну… – сказал я. – Я, пожалуй, пойду? Per pedes, так сказать, apostolorum?

(«Стопами апостольскими» (лат.) Т. е. пешком).

– Постойте-постойте! – вдруг тоненько взвизгнул Романов. – А бабла на чаёк для
художника слова?!

Я ужасно смутился и достал из бумажника случайно завалявшуюся там купюру в
двадцать долларов.

Великий Писатель принял её с невозмутимостью английского лорда, получающего
пальто от лакея.

*****

Мы вышли на улицу. После мрака и смрада Литдома и летнее солнце, и свежий
воздух, и даже уже начинавший накрапывать грибной дождик казались вещами
чудесными и удивительными. C облегченьем вздохнув, я пришпорил своего

двухколесного друга и вместе с ещё не чужою женой поехал по направлению к
городу.

Накручивая педали, я вдруг явственно понял, что Век Оловянный в российской
словесности уже тоже закончился и наступил черёд Века Ситцевого.

Но о нем пусть напишут люди более юные и расторопные. Передаю вам перо,
джентльмены!