Изгородь

Изгородь

Глава 1
Созерцание

Вы когда-нибудь задумывались о том, что такое счастье? Для кого-то это родной дом, для кого-то — друзья и родные, которые в нём находятся. Кто-то видит счастье во власти и деньгах, оправдывая это свободой и безопасностью. А кому-то даже этого не нужно — такие люди находят счастье в мелочах, они не спешат жить, а просто существуют, и всё равно чувствуют себя счастливыми. Даже потеряв всё, они не опускают голову, а принимают перемены. Я так не могу. Я просто не знаю, что такое счастье для меня.
Такие мысли часто приходят мне в голову, когда я куда-то иду. Вот и сейчас я не спешу, а спокойно возвращаюсь домой после очередного факультетского мероприятия. Жаловаться не могу — сам согласился пойти. Но зачем? Я ведь хочу жить в достатке, ни в чём себе не отказывать, быть здоровым, без долгов и не знать бедности. Но как ни крути, меня ужасно всё достало. Ходить на учёбу и различные мероприятия, пытаться где-то и как-то подработать, чтобы не остаться с пустым карманом, не слушать души, что замкнулись в себе… Лучше бы я просидел всю жизнь на морозе, чем бегал белкой в этом бесконечном колесе.
До дома ещё около пяти километров. На часах уже десять вечера, а дома меня ждёт куча дел. С девушкой тоже всё сложно — вечно я что-то делаю не так, то «мало внимания уделяю», то ещё что-то.
Я только что вышел из университета, и меня словно поглотила тихая, безмолвная сцена из чьего-то меланхоличного спектакля. Город превратился в огромную, призрачно-белую декорацию. Снег падал не просто хлопьями — он танцевал медленный, бесконечный вальс, сложный и безупречный в своей зимней грации. Это было высокое искусство, где каждое движение снежинки — штрих кисти невидимого мастера, пишущего шедевр на чёрном холсте ночи. В этической же плоскости это зрелище было бесстрастно и абсолютно нейтрально — природа не радовала и не огорчала, она просто была, являя собой чистую, незаинтересованную красоту, перед которой мои личные бури казались такими мелкими и суетными.
Свет фонарей и фар растворялся в этой густой, кружащейся кисее, создавая ореолы вокруг всего — проезжающих машин, спешащих людей, силуэтов домов. Мир стал похож на размытую акварель, где формы теряли чёткость, оставляя лишь впечатления. Попытка всмотреться во что-либо конкретное была тщетной и даже болезненной: ледяные кристаллики, словно тысячи острых игл, кололи лицо, щипали глаза, напоминая о грубой материальности этого прекрасного пейзажа. Это была красота, которая не жалела зрителя. Холод, пронизывающий до самых костей, обладал какой-то честной, нелицеприятной прямотой. Он не лицемерил, не сулил уюта — лишь ясную, неумолимую реальность. И в этом была своя суровая этика: природа требовала уважения, а не простого восхищения. Она заставляла признать своё место — место крошечного, замерзающего существа в огромном, равнодушном и прекрасном мироздании. Именно это осознание и заставило меня сдаться, свернуть к полностью заметённой снегом пустой остановке и ждать автобус, отдаваясь во власть этого ледяного, гипнотического искусства.
Среди густого, колышущегося снежного марева я напряжённо вглядывался в каждый проходящий мимо силуэт транспорта. Яростный ветер выхватывал только что улёгшиеся снежинки и снова вовлекал их в свой безумный, хаотичный танец, безжалостно заметая тропинки, дорожные знаки и очертания домов. Это был не просто снегопад, а своего рода стихийное перформанс-искусство, где природа-художник демонстрировала свою абсолютную, аморальную власть, сметая созданные человеком ориентиры. Просидев так в ледяной медитации минут десять, я наконец увидел, как из белого небытия медленно выплывает старенький, видавший годы троллейбус. Он подкатил к остановке с тихим шипением и распахнул свои створчатые двери прямо передо мной, словно молчаливое приглашение. Я не видел ранее этого маршрута, но это было моим единственным спасением.
Внутри царила глубокая, почти гнетущая полутьма, нарушаемая лишь призрачным сиянием уличных фонарей, просачивающимся сквозь заснеженные окна. Воздух был неподвижным и выстывшим. Мои глаза, привыкшие к метели, медленно адаптировались, и я инстинктивно начал искать контролёра или хотя бы другого пассажира, но салон был пуст. Только деревянная табличка на стекле: “Маршрут 117”. Скрежетнув зубами от нарастающей, иррациональной тревоги, я подошёл к кабине водителя. «По чём проезд?» — прозвучал мой вопрос, неестественно громкий в этой тишине. Ответа не последовало. Я увидел лишь смутный, абсолютно неразличимый силуэт за массивной перегородкой из затемнённого стекла, которая превращала водителя в безликую тень, в простую функцию этой движущейся коробки. Его молчание было красноречивее любых слов — оно говорило о полном безразличии, о нарушении всех неписаных правил человеческого взаимодействия. С этической точки зрения это было чистым попустительством: мне давали то, чего я хотел, но лишали главного — понятных условий, диалога, самого намёка на договорённость.
Пожав плечами в напускном равнодушии, я поспешил занять место у окна, недалеко от выхода. Я купил билет в никуда, заплатив за него не деньгами, а своим спокойствием.

Глава 2
Звони, когда захочешь обратно

За окном мелькали неясные пятна — то смутные тени домов, то заснеженные скелеты деревьев, то безликие перекрёстки. Всё это сливалось в монотонный, гипнотизирующий поток за толстым слоем намерзшего льда на стекле. Сон давил на веки тяжёлой волной, но где-то под грудной клеткой тревожно и упорно стучало, не позволяя погрузиться в забытьё. Телефон агонизировал с двенадцати процентами заряда, наушники умерли ещё на остановке. Я остался наедине с гулом мотора и гулкой тишиной пустого салона — пленник собственного выбора. Мысли метались, как испуганные птицы, выстраивая и тут же разрушая сюжеты романов, которые я никогда не напишу. Все они казались теперь странно далёкими, словно не моими, будто эта темнота и одиночество вымывали из меня всё, кроме самого примитивного — настороженного наблюдения.
Именно оно и подсказало мне, что что-то не так. Мы ехали слишком долго. По ночным пустым улицам мы должны были уже давно проскочить знакомую площадь с главным корпусом университета или хоть мельком увидеть огни моста. Но за окном плыли чужие, незнакомые кварталы. Тридцать минут пути — и ни одной остановки. Ни одного включённого «посадочного» табло. Логика пыталась найти оправдание: может, водитель экономит тепло и не останавливается на пустых? Или это служебный рейс? Но холодный комок страха в груди, пылавший теперь ярче любого костра, отвергал эти жалкие попытки самоуспокоения.
Я встал, и скрип пола под ногами прозвучал невероятно громко, но тут же был скрыт жужжанием мотора. Я снова подошёл к кабине. Стекло по-прежнему не позволяло ничего разглядеть внутри, лишь смутное движение тени. Я постучал костяшками пальцев.
«Извините…» — мой голос прозвучал неестественно громко и хрипло. — «…а какая конечная? Мы проезжаем остановку „Малунцева“?»
Из-за тёмного стекла, после паузы, тягучей, как смола, донёсся тихий, низкий бас. В нём не было ни услужливости, ни раздражения — лишь плоская, окончательная констатация: «Я отвезу тебя туда, где ты должен быть».
Эти слова повисли в морозном воздухе салона, лишённые всякого смысла и одновременно переполненные угрожающей многозначительностью. Они не прояснили, а окончательно стёрли правила. Это не было ответом — это было отрицание самого вопроса. Чувство острой, животной ярости смешалось с леденящим ужасом. Он не просто вёз меня не туда. Он утверждал, что знает, куда мне нужно. И это было самым пугающим во всём происходящем.
Пока я ещё отходил от шока, он добавил, не повышая голоса: «Ты вовремя спросил. Мы как раз приехали».
Эта фраза прозвучала не как информация, а как приговор, вынесенный без суда и следствия. С шипящим скрипом распахнулась передняя дверь, и передо мной действительно предстала знакомая остановка «Малунцева» — тот самый желоб тротуара, та же покосившаяся лавочка под слоем снега. Но внутри всё сжалось в ледяной комок. Голос инстинкта, глухой и настойчивый, твердил в такт сердцебиению: что-то не так. Так быть не должно. Не выходи. Останься.
Однако тело, ведомое смутным социальным автоматизмом и желанием оказаться в знакомом месте, уже сделало шаг вперёд. Спустя секунду ступора я вышел на улицу, не сказав больше ни слова. Колючий воздух ударил в лицо, и я осмотрелся. Да, всё было на своих местах: тот же засыпанный снегом киоск, тот же фонарь, мигающий жёлтым светом. Рациональный ум, жаждущий успокоения, тут же начал строить логичные догадки: может быть, когда в начале я у него спрашивал, куда он едет, это был его последний рейс и он добросовестно решил довести меня, единственного пассажира, до дома? А всё остальное — плод усталости и расшатанных нервов.
Я обернулся, чтобы хотя бы кивком поблагодарить или всё же прояснить ситуацию, но он меня опередил. Через всё ещё открытую дверь прозвучал тот же низкий бас, на этот раз громче, отчётливее, но от этого не менее безличный: «Звони, когда захочешь обратно».
Прежде чем мой мозг успел обработать эту фразу, дверь с резким металлическим вздохом захлопнулась. Старая, потрёпанная «коробка» рванула с места и растворилась в снежной пелене, словно её и не было. Слова же повисли в морозном воздухе, обретая страшную конкретику. «Обратно» — не «домой». Не «на эту остановку». «Обратно» куда? Словно это место, этот знакомый уголок мира, не то место, где я должен быть, а моё истинное назначение — там, в темноте того самого салона, на маршруте 117. И номер для вызова, которого у меня не было, словно ждал своего часа где-то в кармане, которого я ещё не нашёл. Я стоял на своей остановке, но ощущал себя потеряннее, чем когда-либо.

Глава 3
Дом

Каких-то пять минут — и я уже стоял перед знакомой, облезлой железной дверью своего подъезда. Тишина вокруг была подозрительной, гнетущей. В последние дни погода неистовствовала: метель сменялась дневной оттепелью, превращавшей снег в чёрную кашу, которая к вечеру снова застывала ледяным панцирем. Сейчас же было тихо, как в вакууме.
Северный ветер стих, словно умчался вслед за старым тёмно-синим троллейбусом, и густая пелена снегопада внезапно рассеялась, обнажая передо мной всю безмолвную, кристаллическую красоту сибирской ночи. Мир замер в ледяной, нереальной ясности. В попытке вернуть себе хоть крупицу здравомыслия, я решил отбросить все тревожные мысли — это просто странный инцидент, плод усталости и перегруженного воображения. Единственным реальным и неоспоримым желанием теперь было оказаться дома.
«Дома?» — спросил я себя внутренне и сам удивился этой формулировке. Разве эта чужая квартира в чужом городе уже заслужила такое тёплое, укоренившееся слово? Но да, прошло почти полгода с тех пор, как я приехал в Омск. Полгода, которые растворились в рутине, как те снежинки в чёрной каше слякоти. Мой старый дом, за тысячи километров отсюда, теперь кажется не «домом», а скорее «Родиной» — местом из другого времени, из другой жизни, где стены помнят не мои сегодняшние тревоги, а детский смех и авантюрный запах моих старых побед и поражений. А это… это просто помещение. Квадратные метры с временной мебелью, где вещи так и не обрели своих настоящих мест, а сердце — покоя. Слово «дом» застряло у меня в горле, не находя отклика ни в душе, ни в этом холодном подъезде, от которого веяло чужими историями. Но другой точки опоры у меня сейчас не было. Или, во всяком случае, я в этом отчаянно пытался себя убедить, стоя перед глухой железной дверью, за которой не ждал ни свет, ни тепло, а лишь продолжение той же самой, одинокой тишины.
Я привычно полез во внутренний карман куртки, где всегда лежали студенческий билет и связка ключей. Но пальцы нащупали лишь холодный пластик удостоверения. Ключей не было. Сердце ёкнуло. «Наверное, в другом», — пронеслось в голове с лёгкой паникой. Я обыскал соседний карман, где хранился только паспорт, затем все остальные — брюки, внутренние отделения. Ничего. Пусто. «Неужели потерял?» — мысль пронзила мозг уже откровенным холодным испугом.
Не теряя времени, я потянулся к домофону, чтобы моя девушка по совместительству ещё и сожительница открыла мне. Но палец замер в сантиметре от кнопок. В голове внезапно образовалась зияющая, абсолютно чёрная пустота. Я не мог вспомнить номер своей квартиры. Ту квартиру, в которой жил последние полгода.
Мне стало не по себе, в животе похолодело. Как? Я мог забыть ключи, но никогда — эти две цифры, отпечатавшиеся в подсознании. В панике я сунул руку в карман и выхватил телефон. Окоченевшими пальцами, скользя по подмёрзшему стеклу, я попытался разблокировать его. Нужно было позвонить Ей, чтобы она как мой спаситель спустилась и открыла дверь, как ангел, как выходной после трудной недели как олицетворение того, что всё позади, вот он дом, место, где всё хорошо, начальная и конечная точка каждого моего пути, тихая гавань, где всё хорошо, где не нужно ни о чём думать.
Экран ожил. Я тыкнул в иконку контактов. Список был пуст. Совершенно пуст. Ни имён, ни номеров. Только серая пустота. С перехваченным дыханием я рванул во вкладку истории звонков. Там значился один-единственный пропущенный вызов. Без номера. Без имени. Время — 10:17.

Глава 4
Призрак

Последней моей соломинкой был мессенджер — там, в цифровом пространстве, ещё должна была тлеть хоть какая-то связь с миром. Но когда я открыл приложение, вместо привычной ленты чатов меня встретил безликий экран входа: «Введите свой номер, чтобы войти в аккаунт». Руки похолодели ещё сильнее. Неужели всё? Каждый цифровой след, каждая ниточка, связывавшая меня с другими, просто… исчезла? Почему эта чёртова техника предаёт меня именно в такие моменты, когда я больше всего нуждаюсь в опоре?
Едва эта мысль успела пронзить сознание, экран телефона дрогнул, погас — словно усталый фонарь в бесконечном туннеле — и погрузился в непроглядную черноту. Больше не было ни света, ни надежды на связь.
Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Я начал хаотично нажимать кнопки домофона, вызывая одну квартиру за другой. Звонок гудел в безответной тишине. Никто не брал трубку. Никто. Но как? Уже поздно, люди должны быть дома. Почему меня не слышат? Я чувствовал себя призраком, стучащим в двери мира, который больше не признаёт его.
Что делать? Куда идти? Мысли метались, как пойманные в ловушку птицы. Вернуться в университет? Он наверняка закрыт, и даже с пропуском меня не впустят. Тогда… работа! Да, точно, как я мог забыть! Компьютерный клуб, где я подрабатывал последний месяц. Он же всего в километре отсюда, за углом. Там остался мой ноутбук, там есть розетки, там я смогу понять, что происходит, связаться с кем-то и зарядить телефон!
Найдя в этой мысли спасение, я рванул с места, почти не чувствуя ног. Улица Нефтезаводская тянулась передо мной пустынной белой полосой. Ни машин, ни пешеходов — только я да мерцающие огни фонарей. Светофоры, будто подыгрывая моему отчаянному бегу, загорались зелёным, едва я приближался к перекрёсткам. Мир стал фоном, декорацией к моей лихорадочной погоне за обрывками реальности.
Вот и знакомый магазин электротехники, а рядом — то самое крыльцо. Задыхаясь, я подбежал к двери и дёрнул на себя. Она не поддалась. Я потряс её сильнее — та же глухая неподвижность. Компьютерный клуб, который работал 24/7, без праздников и выходных, был наглухо заперт. Но как? Никто не предупреждал о закрытии. А почему, собственно, должны были? Потому что я здесь работаю? Или… работал? Я отступил на шаг, и внезапная слабость подкосила ноги. Я смотрел на знакомый фасад, но в голове не вспыхивало ни одной уверенности. Работал ли я здесь вообще? Я должен где-то работать, но память, будто выскобленная, не отзывалась ни деталями, ни лицами.
Снег начал валить снова — тяжёлый, бесшумный, безжалостный. Ветер поднялся и принялся хлестать меня по лицу, словно пытаясь стереть с земли. Нос и щёки горели от холода, слёзы выстуживались на глазах. И тогда, среди этой белой, безразличной пустоты, ко мне вернулось простое, ясное, детское желание: я хочу домой. Хочу быть с моей девушкой, чувствовать её тепло, слышать её смех. Хочу ходить на учёбу, спать на скучных лекциях и дальше готовиться к грядущей сессии без сна и отдыха, мечтая о дипломе. Хочу, чтобы всё было, как было. Потому что даже то несовершенное «было» теперь казалось потерянным раем.
Я несчастен. Это осознание упало на меня всей своей тяжестью. Я не могу вспомнить лица родителей. Не могу выудить из памяти ни одного яркого фрагмента детства. Были ли у меня друзья? Почему я один в этой снежной пустыне? Кто я, если всё, что меня определяло, растворилось, как эти снежинки в темноте?
Дрожащими от холода и чего-то гораздо более глубокого пальцами я вытащил из кармана паспорт и студенческий. Последние материальные свидетельства того, что я — это я. Я открыл их. Они были пусты.
Не выцветшими, не испорченными — просто чистыми. Гладкие, нетронутые страницы и пластик смотрели на меня немым, равнодушным укором. Ни печатей, ни фотографий, ни имени. Только холодная бумага и холодный пластик в моих ледяных и на удивление спокойных руках.
Я никто. Я — призрак без прошлого, человек без свидетельства о рождении, студент без зачётки, возлюбленный без лица, которое можно вспомнить. А существовал ли я вообще? Может, вся моя жизнь — это лишь миг метания в темноте, тщетная попытка вспомнить то, чего никогда и не было?
Отчаяние накатило такой густой, удушающей волной, что я простонал в тишину, уже не надеясь, что меня кто-то услышит:
— Прошу, помогите. Я просто хочу домой…
И в этот миг, в ледяной тишине моей личной бездны, зазвонил мёртвый телефон. Звонок был пронзительным, металлическим, нечеловеческим. Я смотрел на потухший экран. Механическим движением я поднёс ледяной корпус к уху.
— Тебе пора обратно, — прозвучал в трубке тот самый бас. Голос был не снаружи. Он звучал у меня в голове, исходя из этой маленькой холодной коробочки.
Обернувшись, я побрёл к остановке, находившейся неподалёку. Мысли больше не метались — их не было вовсе. Вместо них — холодный мрак пустоты, окружившей меня и снаружи, и внутри. Ноги вели интуитивно. Я не понимал, что должно произойти, лишь крошечный лучик надежды пробивался сквозь бескрайнюю пустоту сознания и утерянной личности.
На остановке не было людей, но это больше не беспокоило меня. Машин и другого транспорта тоже не было. Остался только «я» — если меня до сих пор можно было так назвать.
Передо мной, бесшумно и будто вырастая из самой темноты, стоял он — старый тёмно-синий троллейбус. На его замёрзшем, покрытом морозным узором стекле висела табличка. Сквозь лёд проступали три цифры: 1 1 7.
Ржавые двери с глухим скрежетом распахнулись прямо перед моим лицом. Но вместо ожидаемой чёрной пустоты и стужи, на меня хлынул ослепительно яркий, почти осязаемый свет, а вместе с ним — тёплый воздух, пахнущий электрическим нагревателем, и слабый, убаюкивающий перебор гитары из колонок. Это было тепло жилого, наполненного людьми пространства. И от этого покой, внезапный и непререкаемый, обволок меня, как плед.
Инстинктивно прикрыв глаза ладонью, я сделал шаг внутрь. Когда зрение адаптировалось, я опустил руку.
Мрачного салона не было. Передо мной был ярко освещённый, битком набитый людьми салон. Студенты с рюкзаками, бабушки с сумками-тележками, усталые рабочие. И у кабины водителя — знакомая контролёрша с рейса номер четыре, в синей жилетке и с неизменным терминалом в руке. Её лицо было абсолютно обычным, усталым, будничным.
— «Проезд» — сказала она просто, протягивая мне терминал. Её голос был плоским, лишённым всякой тайны.
В каком-то автоматическом трансе я достал телефон, вынул из-под чехла банковскую карту. Приложил. Терминал пискнул. Контролёрша, не глядя, оторвала бумажный билет и протянула его мне вместе с чеком. Всё было так обыденно, так правильно, так убийственно нормально.
Я взял билет. В ту же секунду свет в салоне будто качнулся, поплыл. Тёплый воздух сменился ледяным вакуумом. Гул голосов и музыка растворились в нарастающем звоне в ушах. Земля ушла у меня из-под ног, и я провалился в холодную, бесплотную тьму, сжимая в пальцах клочок бумаги — единственное доказательство, что этот миг был реален.

Глава 5
Покой

Тепло. Первое, что я ощутил, — это глубокое, обволакивающее тепло родного одеяла. Оно мягко облегало тело, как защитная оболочка. Я открыл глаза и увидел потолок своей комнаты — знакомая свисающая люстра, лампы в которой я так и не заменил. Обычно этот вид меня раздражал, но сейчас он вызывал такую волну облегчения и благодарности. Никакого снега, никакого леденящего ветра, никакого безликого ужаса. Только покой. Глубокий, тихий, сладкий уют дома.
«Сон, — прошептал я про себя, и с губ сорвался короткий, нервный смешок облегчения. — Всё это был просто нелепый, кошмарный сон».
Я ещё сильнее укутался в одеяло, уткнувшись носом в мягкую ткань, и позволил этому чувству безопасности накрыть себя с головой. С кухни доносился знакомый, божественный аромат — сладковатый запах теста, подрумяненного на масле. Блины. Похоже, она снова решила устроить нам праздничное утро. Мир встал на свои места, жёсткий и тёплый, как этот диван.
С почти ритуальным чувством возвращения к норме я потянулся к телефону на подоконнике. Ночью я всегда ставлю режим «Не беспокоить» — чтобы ничто не нарушало священный сон. На экране горели иконки непрочитанных сообщений. Я провёл пальцем, с лёгкой, блаженной усталостью просматривая их.
Оплата за абонентскую связь. Приятель зовёт вечером в онлайн-игру. Новости из студенческого чата — снова ищут добровольцев. Всё на своих местах. Всё знакомо, предсказуемо, безопасно.
И тут взгляд зацепился за последнее сообщение. Отправитель — незнакомый номер, заканчивающийся на 01-17. Время — 10:17 утра. Я открыл его.
Там не было приветствия, не было вопроса. Там была лишь одна короткая, отчеканенная фраза, которая выжгла всё ощущение покоя, как кислотой:
«Сообщи, как снова будешь несчастлив»