Повесть о настоящем моменте

МИРЫ НАИЗНАНКУ.
МИР НАМБЭ ТУ.
ПОВЕСТЬ О НАСТОЯЩЕМ МОМЕНТЕ

Перед вами — продолжение литературной сказки про Иванушку-дурачка и его
своенравную принцессу. Сказка есть сказка, и практически все встречающиеся
в этом тексте бытовые реалии более чем условны (волшебство не любит
реализма). Что же до общего депрессивного тона повествования, то уж здесь
извините, какое время — такие и песни.

Если желание продолжить знакомство с текстом, после этих моих
предупреждений у вас не пропало, то — приятного чтения!

Автор

КРАТКИЙ СЛОВАРИК ТЮРЕМНЫХ ТЕРМИНОВ

АРСЕНАЛКА – женский следственный изолятор на Арсенальной набережной.

БАКЛАН – хулиган. Статья относится к категории неуважаемых.

БЕЛАЯ СТРЕЛА – мифический тайный ментовский отряд, якобы занятый
уничтожением воровских авторитетов. Явный плод арестантских фантазий.

ВАЖНЯК – следователь по особо важным делам.

ВАСЯ БРИЛЛИАНТ – легендарный вор в законе, повесившийся в пресс-хате. Что-
то вроде воровского Христа.

ГАЛЁРА – коридор между камерами.

ГОЛУБЬ – эвфемизм для слова «петух».

ДАЧКА – передача с воли (вещевая или продуктовая).

ДВЕСТИ СОРОКОВАЯ, ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ — вовлечение несовершеннолетних в
занятие проституцией.

КОРМУШКА – откидной ставень на двери в камеру, блокирующий окно для
раздачи пищи.

КРАСНОПЁРЫЙ – работник ФСИН.

КРЫТКА – тюрьма.

КУМОВСКОЙ – осведомитель.

КУХОННЫЙ (ударение на второй слог) МОКРУШНИК – бытовой убийца.

ЛЕБЕДЕВА – следственный изолятор для малолетних преступников на улице
Академика Лебедева в Санкт-Петербурге.

ЛОМЫ – сигареты «L&M».

ЛЮДИ – заключенные, живущие по понятиям.

ЛЮДСКОЕ – кодекс поведения таких зеков.

МАЛЯВА – письмо.

МАСЛИНА – пуля.

НАРКОМ – наркоман.

ОТРИЦАЛОВО – высшая каста блатных, не подчиняющаяся ментовским
правилам.

ОФАРШМАЧИТЬСЯ – нарушить правила поведения с опущенными.

ПЕРВОХОД – зек, впервые попавший на зону.

ПКТ – помещение камерного типа. Тюрьма в тюрьме. Пребывание в ней укрепляет
авторитет заключённого.

ПОДМЕТОВАННЫЙ – связанный с силовиками.

ПОЛОЖЕНЕЦ – авторитетный блатной, но ещё не законник.

ПРОКЛАДКА – поступок, противоречащий понятиям.

РАБОТАТЬ ПО ШИРМЕ – быть профессиональным вором-карманником.

РАСПИСНОЙ – блатной.

СЕАНС – любые положительные впечатления (как правило, эротические).

СИДОР — вещевой мешок.

СТО ВОСЬМАЯ – превышение необходимых мер обороны.

СТО ПЯТАЯ – убийство.

СТО ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ – изнасилование.

СТРОГАЧИ – заключенные-рецидивисты (или первоходы по очень тяжёлым
статьям).

УДО – условно-досрочное освобождение. В описываемое нами время считалась
вещью, неприемлемой для уважающих себя блатных.

ФИНБАН – Финляндский вокзал.

ХОЗЯИН – начальник зоны.

ЦИВИЛА – сигарета с фильтром.

ЦИРИК – надзиратель.

ШКОНКА – койка.

ШЛЯПА – пенис.

ШНИФТ – смотровая щель в двери камеры.
ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Да-а… давненько вы у нас не были, — прогудел из окна чей-то очень знакомый,
но основательно подзабытый голос. — Где-то годиков… пять?

— Да нет, вроде малость поменьше, — смущённо хихикнула Инна.

— Но три-то уж точно, — не согласился бас, — или, как вы, молодёжь,
выражаетесь, полюбасу. Но, несмотря на столь длительное отсутствие, вам,
дорогие Серёжа и Лидочка (я ничего не напутал?) всё равно полагаются о-очень
хорошие скидки. Ведь годы летят и то, что когда-то стоило тысячу, уже стоит вдвое
дороже, но для вас, дорогие Серёжа и Лидочка, как для моих самых-самых
любимых клиентов, цена остаётся прежней — пять сотен рублей за канистру. И вы
всё так же предпочитаете дагестанский коньяк русской белой?

Сам обладатель полузабытого голоса за все эти годы переменился не слишком и
по-прежнему напоминал слегка располневшего Хемингуэя, а вот ещё один —
буквально пару секунд спустя — донесшийся из глубины комнаты голос
повзрослел, налился обертонами и превратился из детского в девичий.

— Пап, скажи, — спросил этот голос, — а как лучше проинтегрировать это вот
выражение: по частям или по замкнутому контуру?

— Для без пяти минут студентки второго курса, — ответил бас, — ты задаёшь на
редкость идиотские вопросы. И я иногда самого себя спрашиваю: зачем вас
вообще оскорбляют вышматом? Какое, к чертям, интегрирование? Какие, к
дьяволу в печку, биномы Ньютона? Скажи-ка мне честно, ты сможешь прибавить…
ну, я не знаю… одну вторую к одной трети?

— Конечно, смогу! — оскорблённо пропело сопрано.

— Я жду. Прибавляй.

Секунд сорок спустя нежный девичий голос неуверенно произнёс:

— Шесть… седь… мых.

— Ответ неверный, — печально вздохнул Максим Африканович, которого все уже,
конечно, узнали. — И общий знаменатель для двойки и тройки в принципе не
может быть числом нечётным. Короче, доча, решай, а я пока что буду обслуживать
своих самых любимых клиентов.

И он со стуком поставил на подоконник огромную пятилитровую канистру.

*****

Если вы проживёте безвылазно целых три с половиной года в Европе, то на
исторической родине вас начнёт удивлять ни один математик-бутлегер. Так что
нас с Инкой в Эрэфии поражало практически всё: и огромные псы без
намордников, и деревянные покосившиеся домишки, и обитатели этих домишек,
умудрявшиеся сводить концы с концами на триста швейцарских франков в месяц,
и самое-самое главное — обстановка привычной войны всех со всеми, которую
местные жители, похоже, просто не замечали.

(«Нам, русским, хлеба не надо: мы друг друга едим и сыты бываем», — как писал
мудрый протопоп Аввакум ещё в самом конце XVII века).

Но к делу, к делу, читатель! Приехали мы в РФ не развлечения ради и не утоления
ностальгии для. Дело в том, что неугомонный Порфирий затеял процесс по поводу
спорного Инкиного наследства, и самым козырным моментом сей многолетней
тяжбы должно было стать появление на суде самой Инны, официально
числившейся в покойниках. Возвращение моей гражданской жены с Того Света
намечалось Порфирием на двенадцатое, из-за чего мы тайком (через Минск)
просочились в Россию ещё восьмого и до поры затаились на Псковщине.

Таиться в этом медвежьем углу было скучно, плюс — наш прежний тайник
оказался разграблен, так что свежеприобретённая канистра от Максима
Африкановича пришлась как нельзя более кстати. За один-единственный вечер
мы с Инкой почали её почти что на треть и расплатились за этот маленький подвиг
амнезией. Нет, я, в принципе, помню, как мы пили это псковское бренди и
яблочный сок, а потом бегали «К менту» за сигаретами (дура Инка, не курившая
целых полгода под хмельком развязала, ну, и я с ней чуток подымил за компанию).
Я даже помню (частично), как мы с Инкой, насигаретившись, вдруг решили
заняться законным супружеским сексом.

Секс сей, увы, недолго оставался супружеским и размеренным и вскорости стал и
разнузданным, и греховным.

А потом я ничего не помню.

****

…Проснулись мы с Инкой без четверти восемь на широкой, как Красная площадь,
постели. Все одеяла, подушки и простыни лежали горой на полу, а сама моя
голенькая жёнушка, свернувшись калачиком, беззащитно вжималась в стену. Ваш
покорный слуга (в одном правом носке), развалившись, как барин, занимал четыре
пятых ложа, а его вялый, поросший коричневой шерстью живот был почему-то
расцарапан до крови.

Повторяю, разодрана до крови была не спина, а — пузо. Как такое могло
получиться, сперва для меня оставалось загадкой. Расспросы приоткрывшей один
глазик Инны поначалу не привели ни к чему, потому что она не помнила даже того,
как мы бегали «К менту» за сигаретами. Но уже через час я эту шараду таки
раздраконил, хотя ответа читателями не сообщу.

У нас здесь серьёзная детективная повесть, а не приложение к «Кама Сутре».

*****

— Когда приедет Порфирий? — спросил я лежащую рядом жену.

— С минуты на минуту.

— Блин, а мы в таком виде!

— Ничего-ничего, — промурлыкала жёнушка, водя пальцем по стенке, — Не гони
волну, ведь Порфирий — мэн свойский.

— Настолько свойский, — скривился я, — что ты даже и норку свою не
прикроешь?

— Ладно-ладно, прикрою, — вздохнула жена и натянула трусишки с лифчиком. —
Только ты, Ванька, как все эгоисты, не замечаешь бревна в своём собственном
оке. Скажи-ка мне, миленький, — здесь она захихикала и очень больно
прищёлкнула по краю того, что секунду назад обозвала «бревном», — ты твёрдо
решил подразнить старикана демонстрацией своей возбуждённой
мужественности?

И не успел пристыженный я надеть майку и джинсы, как за окном зашуршало и
забибикало, после чего ступеньки крыльца заскрипели и на нашу входную дверь
пролилась торопливая дробь условного стука. Я торопливо приспустил майку,
стараясь хоть как-то задрапировать то, что вовсю выпирало сквозь тесные
джинсы, а потом выбежал в прихожую и, поднатужась, откинул чугунный крюк на
дверях.

А за дверями стоял сильно сдавший за эти три года Порфирий.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Короче, так, господа, — сообщил нам Порфирий часа два спустя, когда его
«Гелендваген» со скоростью ста километров мчал нас по шоссе по направлению к
Петербургу, — сейчас мы заедем к Борису Абрамовичу, а потом я вас спрячу на
конспиративной квартире.

— Это как понимать? — громко фыркнула Инка.

— Буквально. И вообще мне очень и очень не нравится царящая здесь атмосфера
студенческого капустника. Веселиться мы будем двенадцатого, когда, —
Порфирий Петрович сплюнул и, не найдя ничего деревянного, постучал себя по
голове, — выиграем процесс. А пока мы должны быть готовы к любым
неожиданностям. Повторяю, Инна и Ваня, к ЛЮБЫМ. На кону стоит четверть
арбуза (естественно, зеленью) и ради такого гигантского куша люди в России
готовы на ВСЁ. Вы меня поняли?

— Да, мы всё поняли, Порфирий Петрович, — виновато потупилась Инна, — и
впредь клянёмся вам быть серьёзными, словно памятник Барклаю де Толи на
Невском.

— Вот и давно бы так, — удовлетворённо буркнул кагэбэшник, — ибо здесь вам не
тут. Что, что ты сказал, Серёженька? — переспросил он шофёра. — Бензин на
нуле? Хорошо, тормозни возле той вон заправки. Ты нальёшь полный бак, ну, а мы
заодно перекусим.

*****

Потом я не раз себя спрашивал: а что бы они стали делать, если б мы тормознули
у соседней заправки? Не могли ж наши недруги разместить по засаде во всех
придорожных кафе? Ответы на заданный выше вопрос у автора этих записок
имеется, но они слишком похожи на сведение счётов и размещать я их здесь не
намерен.

Так что думайте сами.

…Итак, мы оставили джип на заправке, а сами всем скопом нырнули в кафе. «Мы»
— это Инна, Порфирий, ваш покорный слуга и величественный бодигард Валентин
без речей. Войдя, мы уселись всем табором за единственный сдвоенный стол и
зарылись в меню.

— Ну, и что господа будут кушать? — спросила нас местная официантка, отчаянно
строившая глазки всем сидящим за нашим столом мужчинам: и молодцеватому
Валентину, и непрезентабельному мне, и даже ветхому ветерану органов.

— Клюквенный морс, — прошипела Инна, на глазах хорошея от ревности (была у
моей половинки такая особенность — когда она злилась, она хорошела). — А ты
чего будешь, любимый?

— Наверное, тоже клюквенный морсик, — ответил я, изо всех сил стараясь не
смотреть на декольте официантки.

— А мне поджарьте яичницу с салом, — буркнул Порфирий, демонстрируя чисто
расейское равнодушие к своему здоровью, так меня удивлявшее после Европы. —
А тебе, Валя, что?

— А мне — ничего, — моментально ответил охранник, пунктуально соблюдая
инструкцию.

Дальнейший наш разговор из моей памяти выпал. Хотя, между прочим, это был
последний мой разговор одновременно и с Инной, и с Порфирием. Что же тогда
мы втроём обсуждали? Явно что-то популярное и нейтральное. А! Мы тогда
говорили о самом последнем романе Пелевина. При этом мы спорили насмерть,
хотя роман всем троим не понравился, но — по диаметрально противоположным
причинам.

Интеллектуалку Инну в романе мэтра (она называла его «Миллиметром»)
отпугивал полугазетный язык, шаблонная ковка характеров и чисто механические
парадоксы. Неискушённого меня (хотя я уже и не был тем ничего не читающим
варваром из «Злоключений Зебры», но до Инки мне было, конечно, ещё далеко),
итак, неискушённого меня всё время коробило от его казённого пессимизма: весь
мир, мол, бардак, все бабы, мол, тёти и всё в этом мире — дерьмо (кроме мочи).
Ну и, наконец, Порфирий ненавидел Пелевина априори, как представителя наглой
пятидесятилетней молодёжи, пишущей не так и не о том.

В течение этого литературного диспута оголодавший чекист не только умял свою
плавающую в прозрачном жиру глазунью, но и вытер остатки куском чёрного
хлеба, ну а мы с женою — сушняк есть сушняк — выдули целый кувшин ледяного
клюквенного морса (за минусом пары стаканов, выпитых бодигардом и Порфием).
Причём всё это время кокетливая подавальщица стояла в углу и не сводила с
нашего столика своих густо накрашенных глаз. Но — стоило Инке подняться, как
официантку сразу как ветром сдуло.

— Мать, ты куда? — спросил я возлюбленную.

— Да так, носик припудрить, — хихикнула Инна.

— Нет-нет, Инн, погоди! — не смог удержаться я и обрушил на голову бедной
Инуськи какие-то свои высокоинтеллектуальные соображения, вызванные
викторолеговичевым шедевром, каковые сейчас (всё это пишется пять лет спустя)
я, естественно, совершенно не помню. Да и бог с ними, с моими умными мыслями!
Для нас важно лишь то, что ваш покорный слуга, вовсю фонтанируя парадоксами
и экспромтами, пошёл провожать жену до уборной. Вслед за нами — согласно
инструкции — отправился и бодигард Валентин.

— Всё это свежо, необычно и верно, — вновь хихикнула Инна у самого входа в
женское lavatory, — но ты, я надеюсь, не собираешься продолжать эту дискуссию
из соседней кабинки? Подожди меня тута. Окей?

Я смущённо кивнул, а моя благоверная взялась уже было за ручку уборной, но её,
конфузливо пробасив: «Минуточку!» — оттеснил телохранитель, широко
распахнувший картонную дверцу и внимательно осмотревший место дальнейшего
пребывания охраняемого объекта.

Место, в общем, как место. Стандартный женский сортир с двумя унитазами,
одной раковиной, неработающей сушилкой и запертым на висячий замок
чуланчиком для тряпок и вёдер. Охранник всё это обвёл изучающим взором,
бесстыже проверил обе кабинки на предмет нахождения там посторонних и только
потом наконец-то кивнул, разрешая войти.

Инка сделала шутовской книксен, после чего возмущённо захлопнула дверь и
заперлась изнутри на щеколду.

*****

Последовало пара минут тишины.

Потом — отчётливое журчание извергаемой из организма любимой урины.

Оглушительный грохот воды из сливного бачка.

Деликатное чавканье двух намыленных ручек.

Простуженный хрип забивший из крана струи.

Какой-то малопонятный шум.

Женский вопль.

Шум борьбы.

Стук упавшего тела.

*****

Я и сейчас, если честно, не знаю, как ваш покорный слуга умудрился проникнуть в
уборную раньше профессионального бодигарда.

…Посреди туалетной комнаты стояла Инна.

Из её левого предплечья ручьём текла кровь, а в руке был зажат здоровенный
десантный кинжал. Неподалёку в луже красной, как кетчуп, крови лежало женское
тело с перерезанным горлом.

Дверь в чуланчик была распахнута.

Что здесь случилось, понять было несложно. Киллерша (в которой я без труда
узнал так странно державшую себя официантку) затаилась в чуланчике и
попыталась исполнить заказ, когда моя жена мыла руки. Но в жилах у Инны текла
кровь её папы и всё пошло не по плану: Инна сделала блок, потом вырвала нож и
вогнала его киллерше в горло.

— Я убила её, — монотонно твердила Инна. — Я убила её. Я стала убийцей.

*****

Все считают меня тугодумом. Но именно это решение я принял мгновенно: а
именно — отнял у Инки нож, протёр его ручку куском туалетной бумаги и крепко
зажал этот без малого полуметровый кинжал для перерезания строп в своей
правой ладони.

— А теперь выйди в зал, — приказал я охраннику, — и скажи, что я, защищая
жену, убил эту женщину.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
СУДЕБ СЛОМАННЫХ ПОЛВЕРСТЫ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Ну, и как самочувствие? — осторожно спросил Борис Абрамович и пододвинул
ко мне наполовину початую пачку дорогих сигарилл «Блэк Кэптн» (в тюрьме я
начал курить).

— Благодарю вас, нормально, — ответил я, осторожно прикуривая от адвокатского
«Зиппо» и с наслаждением заполняя соскучившиеся по никотину лёгкие ядовитым
и терпким дымом. — Ещё бы кормили получше, и был бы совсем санаторий.

— Такие байки ты маме и Инне рассказывай, — многоопытно хмыкнул Абрамыч,
— ну а мы, адвокаты, немножечко знаем, что такое «тюрьма». А что касается…
гм… — здесь Борис Абрамович напрягся и произнёс по слогам, — тво-е-го ра-ци-
о-на, то причина здесь… гм… до предела банальна: хоть процесс мы и выиграли,

но наши… гм… нед-ру-ги ещё минимум где-то полгода будут заваливать все
вышестоящие инстанции бесконечными апелляциями и опровержениями. Так что
наши финансы пока что поют… гм… ро-ман-сы, и мы даже, к стыду своему, не
можем тебе обеспечить отдельную камеру. В этом есть неотложная
необходимость?

— Да вроде бы нет, — беззаботно пожал я плечами. — Хата, вроде, спокойная.

— Очень рад это слышать, — закивал адвокат своей удивительно ровной,
переливающейся под лампами лысиной, ежегодный уход за которой (как я
мельком подумал), наверное, стоил дороже, чем все дачки в «Крестах» за неделю.
— Очень рад. Очень рад. А вот, Вань, твои письма от Александры Петровны, Инны
Степановны и друга Аркаши.

И он протянул мне послание мамы (как всегда, на пяти листах), трёхстраничное
письмецо от Кацмана и коротенькую записку от Инны, едва-едва прикрывавшую
половину листа А-4.

(Мы уже целых полгода два раза в месяц пересекались в «Крестах» с Борисом
Абрамовичем и передаваемые им письма от Инны с каждым разом становились
всё короче и короче. Что конечно… гм-гм… по-не-во-ле наталкивало на весьма
неприятные выводы, но я этим выводам вход к себе в мозг запретил).

— Дачка будет во вторник? — спросил я Абрамыча.

— Да-да, бе-зус-лов-но, — снова кивнул своей бриллиантовой лысиной самый
крутой в СПБ адвокат. — Что тебе нужно прислать?

— Да что угодно, — хихикнул я. — Абсолютно что угодно. Дорог ведь не подарок, а
внимание.

— Ну, как знаешь, как знаешь, — пробормотал Борис. — Хозяин, как говорится,
барин. А что касается… гм… тво-е-го у-го-лов-но-го дела, то здесь перспективы,
Ванюша, хреновенькие. Готовься к семи годам строгача. В лучшем… гм… слу-ча-е
— к пятёрочке.

— А чего так… Борис Абрамович? — ошарашенно выпалил я. — У меня ж что
восьмая. По ней максимум двушка.

— Х…шка! — в сердцах отрубил адвокат. — Ты хоть знаешь, каким большим
людям ты перешёл дорогу? Ведь если бы не твоё… гм… бла-го-род-ство, Инна
Степановна сейчас бы чалилась на Арсеналке и наши шансы выиграть главную
тяжбу, равнялись нулю. Но ты всё взял на себя и тем вынул у них из кармана
четверть арбуза зелёными. Да за такие бабки они тебе, Ваня, не то что сто пятую,
сто тридцать первую нарисуют! А мы… — адвокат безнадёжно развёл свои
холёные длани, — а мы сейчас, Ваня, никто и звать никак. В кармане — вошь на
аркане, и аппаратный ресурс — на нуле. И так ещё будет ближайших полгода. Так
что готовься тянуть срок по-полной. И да…

Абрамыч сделал драматическую паузу.

— Скажи мне, как на духу: в твоей… ти-хой хате всё точно… гм… спо-кой-нень-ко?
У меня есть четыреста тысяч подкожных, выделенных Инной Степановной на
самый-самый крайний случай, так вот… не пришла ли пора их потратить? На
отдельную… ка-ме-ру?

— Нет, Борис Абрамович, не настала, — твёрдо ответил я.

— Ну, как знаешь, как знаешь. Хозяин… гм… ба-рин, — ещё раз кивнул адвокат и,
сдёрнув с носа очки, в упор посмотрел на меня своим близоруким и напряжённым
взглядом. — Знаешь что, Ваня, — продолжил он после паузы. — Как говорится,
не для протокола, а для души мои тебе слова… Зря ты, Ванюша, во всё это
ввязался. Пропадёшь. Ни за грош. Вот такие… гм-гм… пи-ро-ги с котятами.

После этого величественный, словно памятник Ильичу на Финбане, Борис
Абрамович опять водрузил на нос очки и (его клиентов менты никогда не
шмонали) присовокупил к уже отданным письмам две пачки «Мальборо» и
двенадцать хрустящих бумажек с Ярославом Мудрым, после чего не по-
адвокатски крепко пожал мне руку и вызвал конвой.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Я немного лукавил, когда говорил Абрамычу, что обитаю, мол, в хате безмятежно-
покойной. На самом деле такою была моя прежняя камера, населённая сплошь
алиментщиками и наркомами. Народ это был безобидный и нищий, и моё
появление стало для них настоящим подарком судьбы. Передачи тогда я получал
ежедневно, а телевизор с холодильником и десятый айфоня приехали в хату
следом за мною уже через несколько дней.

Такая халява цвела пышным цветом примерно месяцев пять. Но с течением
времени всё изменилось. Во-первых, меня перекинули в другую камеру. Во-
вторых, передачи я стал получать один раз в две недели и уровень моего
благосостояния беспрецедентно снился. В-третьих, переезжая, я сдуру оставил в
своей прежней хате и телевизор, и рефрижератор, и гаджет. Но в моей новой
камере вообще не было сотовых и контакт с внешним миром я теперь мог
поддерживать только через адвоката.

Но хватит о грустном. Войдя к себе в хату, я бросил братве на общак пачку
«Мальборо» и, рухнув на шконку, начал читать письма с воли. Впрочем, «читать»
— это немножко наверное слово. «Читаете» вы сейчас этот рассказ — небрежно
скользите глазами по строчкам, размышляя попутно о чём-то своём.

Письма близких на крытке изучают не так. Их смакуют, растягивая удовольствие.
Так какой-нибудь семилетний сластёна может целые сутки сосать одну-
единственную карамелину, а его семнадцатилетний коллега — часами
рассматривать фото самой обычной девчонки с соседней парты.

…Итак, я бросил братве на общак пачку «Мальборо» и начал любовно
вылизывать взглядом пришедшие с воли строчки.

Самой первой, естественно, я открыл записульку от Инны. Причём поначалу я этот
листок осмотрел и даже обнюхал.

Так-так-так, духами (моя их не любит) не пахнет, но вовсю разит табаком (причём,
не Абрамычевым). Значит, так после той нашей пьянки и курит (вот дура!). Почерк
— крупный, размашистый и строчные «м», «т» и «ш» практически не различимы.
Заглавные «М», «К» и «В» снабжены залихватскими завитушками. Короче, очень
решительный и почти мужской почерк. Как, собственно, и характер моей
возлюбленной.

А содержание этой записочки было таким:

«Здравствуй, милый мой Ваня! — писала Инка. — Как ты там? Держишься? А у
меня всё по-прежнему: жду, когда решение этого идиотской суда наконец-то
войдёт в законную силу и попутно изучаю испанский. «Buenos deas, amigo!»
(Дальше этого мой роман с языком Сервантеса пока что, увы, не пошёл).

На днях нашла у Иосифа Бродского вот такой афоризм:

«Тюрьма — это недостаток пространства, компенсированный избытком времени».

Очень точно, по-моему. А ты как думаешь?

Прости, не умею писать длинных писем. Считаю дни и минуты до нашей
встречи. Б. А. говорит, что устроить свиданку в «Крестах» не получится.
Только на зоне.

Чертовски печально.

Целую тебя.
Твоя И.».

Эти четырнадцать строчек я перечёл десять раз, а потом перешёл к письму мамы.

«Здравствуй, милый мой сыночка! — писала maman своим старомодно изящным
почерком. — Как ты там? Держишься? Хорошо ли справляешься с окружающим
тебя кошмаром? Лично я каждый день молю Бога, чтобы Он там тебя уберёг, и
искренне верю, что Господь меня слышит. Ведь за все шестьдесят (без малого)
лет своей идиотской жизни я не очень-то обременяла Небесную Канцелярию
просьбами и надеюсь, что Там это учитывают.

Бог не станет лишать больную и старую женщину последней её опоры и
надежды.

Что же касается меня, многогрешной, то я существую себе потихонечку.
Получаю «огромную» пенсию в одиннадцать тысяч, а с позавчерашнего дня
устроилась в дом напротив консьержем (сутки через трое и, хотя ни разу ещё
не платили, обещают четырнадцать тысяч чистыми).

А вот в нашей с тобою двухкомнатной дела идут, к сожалению, неважнецки.
Наш кролик Гоша, как ты, наверное, знаешь, умер осенью, на девятом году
своей длинной по кроличьим меркам жизни. Характер этот «кролик-убийца», как
ты его всегда называл, имел, конечно, прескверный, но я его всё равно любила, и
он меня, кажется, тоже. Во всяком случае я была, наверно, единственным
человеком на свете, которому он разрешал почесать себя между ушами. Всех
остальных кусал до крови.

А две недели назад скончался наш Мейсон, и я, если честно, ещё до сих пор не
отправилась от этой потери. Смешно, наверное, так убиваться из-за
старенького двадцатилетнего котика, но он жил так долго, что я потихонечку
стала считать, что наш Мейсон — вечный.

А это, увы, оказалось не так.

Слабеть он начал давно. Почти ничего не кушал и исхудал до крайности. Наш
кот-здоровяк весом в добрых полпуда, которого и собаки-то во дворе
побаивались, превратился в крошечного старичка с далеко выпирающими
лопатками. А где-то месяц назад у него вдруг страшно раздуло живот.
Пришлось брать такси и везти его в клинику доктора Баранова, где ему
сделали пункцию (вышло больше двух литров). Женщина-врач объяснила, что
причины водянки могли быть следующими:

а) либо что-нибудь с сердцем,

б) либо что-нибудь с почками,

в) либо злокачественная опухоль.

К сожалению, мне пришлось дожидаться пенсии, чтобы сделать ему УЗИ сердца
(процедура не из дешёвых) и почти две недели были потеряны. Сердце у

Мейсона оказалось здоровым, но наутро он умер. Тихо угас, лёжа на бывшей
твоей постельке, в полседьмого утра.

Теперь я никак не могу привыкнуть, что по утрам никто больше не
заскакивает ко мне на грудь и не начинает царапать её когтями. Помнишь, как
мы с тобою когда-то (тебе было пять лет) смотрели мультфильм «Все псы
попадают в рай»? Я очень надеюсь, что это правило распространяется и на
котиков.

Теперь мы остались вдвоём с Полиграфом (Масяня давно умерла, а Тарапуньку
и Штепселя я сразу же после твоего переезда в Европу отдала тёте Томе: мне
было не справиться с такою оравой). Полиграфыч — пёс своенравный и
женщин, как ты, наверное, помнишь, ни в грош не ставит, но после смерти
своего друга Мейсона он как-то, Вань, присмирел и даже начал со мною
немножко считаться. Хотя не обходится и без казусов: на позавчерашней
прогулке наш зав. очисткой порвал одному прохожему брюки и тот начал
требовать у меня за ущерб десять тысяч, которых у меня, как ты понимаешь,
не было.

И когда потерпевший начал звонить своему адвокату, мы с Полиграфычем,
грешным делом, сбежали. Теперь придётся менять привычное место прогулки,
чтобы не встретить «товарища Тяпнутого» ещё раз.

Знаешь, Вань, мне немножечко дико, что в нашей довольно просторной
квартире, где жили когда-то и мы с тобой, и целый зверинец в придачу, теперь
обитаем лишь мы с Полиграфом. Но… ничего-ничего! Ведь тебя скоро
выпустят и мы заживём, как раньше. Все вокруг говорят, что тебя оправдают.
Разве можно карать человека, защищавшего свою Любимую? (Пусть даже и
такую, как Инна). А если тебя вдруг осудят, то я дойду до Медведева с
Путиным, но добьюсь справедливого приговора. Сто сапог истопчу, но добьюсь!

Ты ещё не знаешь свою маму.

…Если честно, то мне почему-то кажется, что это именно я виновата во всех
навалившихся на тебя несчастьях. Ведь я дала тебе имя в честь дедушки (для
тебя он прадедушка) Вани, отсидевшего при культе личности без малого
двадцать лет в лагерях. И боюсь, что ты вместе с именем унаследовал и его
судьбу. Искренне верю: частично.

Но всё это, конечно, галимая мистика, верить в которую бывшему комсоргу
факультета как-то даже не очень пристало.

Обещаю исправиться.

Прощай, мой сыночек! Целую тебя сто миллионов раз.

Твоя непутёвая Мама.

Р. S. Сегодня нашла в седьмом томе Бродского вот такой афоризм:

«Тюрьма — это недостаток пространства, компенсированный избытком времени».

По-моему, очень хлёстко и точно.

Ты согласен со мной и покойным певцом Полутора Комнат?

Твоя М.

Эти пять с половиной тетрадных страничек я перечитал три раза (последнюю пару
раз пропуская лишь колкость про Инну), после чего перешёл к письму Кацмана.
Аркашка писал от руки, но таким кривым почерком, что мне всё время казалось,
что я его слышу вживую и с трудом придираюсь сквозь Кацмановское
шепелявенье.

«Здорово, братуха! — писал мне Кацман («братуха» я прочитал как «барыга»). —
Как ты там, держишься? Шлю тебе весточку, (прочитал как «веточку») не
очень-то по чесноку понимая, как такое вообще вдруг стало возможным? То,
что ты совершил, — это подвиг, достойный не срока, а ордена, — (прочёл как
«ордера»). Но в нашем — пара сочных эпитетов, вставь их сам — государстве
всё, как известно, делается через жо… (зачёркнуто) через пятую точку, и этот
обычай переменить невозможно.

Кстати, ещё пара слов о нашем — пара хлёстких эпитетов — государстве: в
фирме «Терра Инкогнито», где я, как ты, может быть, помнишь, работаю,
жалованье начальника отдела составляет шестьдесят тысяч деревянными,
что почти вдвое меньше, чем зарплата араба-уборщика в славном городе
Хайфа.

Но я всё равно продолжаю тянуть лямку в «Терре» и проживать in Russia.

Почему?

А ху… (зачёркнуто) …А Господь его знает!

Наверное, в глубине своей не по-еврейски наивной души я продолжаю надеяться,
что при новой шефине Инне Степановне всё будет не сильно хуже, чем при её
папе.

(Кстати, Вань, это правда, что у тебя с нашей новой шефиней был бурный
роман и она тебя бросила?).

Но, ежели папина дочка не поднимет наши оклады жалованья хотя бы до
половины от уровня благословенного 2017-го, тогда, Ванька, всё: прощай,
Петербург, здравствуй, Хайфа!

Возьму в руки метлу и начну подметать ближневосточные улицы.

(Хотя, если б только ты знал, как мне хочется перебираться в это карликовое
государство на краю света! Переехав, наверное, стану антисемитом).

Прости, что я всё о себе. Ты-то как там, мой братуха? (второго «братуху» я
прочёл как «бушуга»). Недавно нашёл у Иосифа Бродского вот такой афоризм:

«Тюрьма — это недостаток пространства, компенсированный избытком времени».

Как ты думаешь, прав покойный певец Полутора Комнат или его, как это, в
общем, и свойственно стихотворцам, немного заносит?

Вань, с очень большим нетерпением ожидаю суда, а от суда — справедливости.
Все в нашем отделе уверены, что тебя просто ОБЯЗАНЫ оправдать. Иные
варианты просто не просматриваются.

Прощай, друг мой Ванька.

Скрестил за тебя все свои двадцать пальцев.

Твой кореш Аркадий Исаакович Кацман. Дважды Еврей Российской Федерации».

Оптимистичное Кацмановское послание я перечёл два раза. И во время
повторного чтения незаметно заснул.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Хотя я отбывал уже целых полгода, сны у меня до сих пор были вольные. Вот и
сейчас, едва смежив веки, я сразу же перенёсся в тот маленький городок на
севере Швейцарии, в котором мы с Инкой провели три самых, наверное,
радостных года нашей с ней жизни. Название этого городка мне категорически
запрещает озвучивать наша служба безопасности, но я всё-таки намекну, что он
был своего географическим курьёзом и делился границей на две половинки:
северная его часть располагалась в Германии, а южная — в Швейцарской
республике.

Сейчас никакой достойной упоминания разницы между югом и севером не
существует, но я всё время пытался представить наш город в апреле, скажем,
1945-го: немецкая часть хлебает все прелести Второй мировой полной ложкой, а
швейцарская пребывает в ленивом центрально-европейском спокойствии, где
украденная у герра Мюллера газонокосилка становится сенсацией месяца.

Но к делу, к делу, читатель!

Итак, той ночью в «Крестах» мне снился швейцарский конец нашей улочки, где в
домике фройлян Шутцхе мы и коротали на пару с женой свою
центральноевропейскую ссылку. Ну, и поскольку ни я, ни Инна так и не
удосужились выучить ни одного континентального наречия, фройлян Шутцхе была
вынуждена с нами общаться на языке, который ей казался английским. Вот и в
начале моего сновидения она решительно распахнула дверь нашей комнаты и
раздражённо произнесла:

— Stop-stop-stop sleeping, dear Inna and Vanja! Your breakfast are waiting for you.

(«Хватит спать! Хватит спать! Ваша завтрака вас дожидается» (искаж. англ.)

И хотя в реальности фройлян Шутцхе была чрезвычайно деликатным человеком и
в нашем присутствии никогда, естественно, не переступала порога нашей с Инкой
спальной, фройлян Шутцхе из сна бесцеремонно пропёрлась прямо к нашему
ложу и оглушительно гаркнула:

«That;s enough! That;s enough! I;m truly fed up with the matter. И посколку ви
катэгорычески отказывайтэс изучаться немецки, я есть вынужденный перейти на
родная вам русски изыг. Итак, каспадин, какого дурацкого шорта ви есть дрихнуть
без задни копыт в половина восьмого? Или ви занимайться здесь сэкс? Ха-ха-ха,
не смешите мой тапочка! Понимаете, Ванья, ви совсем не умеете делать хорошая
сэкс, и мне оченно жал бедный Инночка, которая должен терпеть то, что ви
називаете «сэксом».

(«Достаточно! Достаточно! С меня хватит» (искаж. англ.)

— Да-да-да! — поддержала её с постели жена. — Если б вы только знали, мисс
Шутцхе, как мне надоели эти его ежеутренние пыхтения и елозения.

— Я вам открыть один маленький тайна, — прошептала на ушко жене наша
домоправительница, — что хорошая сэкс в этот дом умейт делать только наш
старый садовник, он же серб Александр. Александр, подойдите сюда! — вдруг
позвала она почему-то совсем без акцента и минуту спустя в нашей спальне
появляется сам Александр — низкорослый брюнет в двухнедельной скрипучей
щетине и торчащей из носа зелёной соплёй.

— Как же я тебя долго ждала, дорогой! — кричит Инна и бросается сербу на шею.

И здесь наша с женою спальная неожиданно преображается в православную
церковь, в которой я с идиотской старательностью выполняю обязанности
свадебного шафера и с немалым трудом удерживаю над головами Инны и
Александра две тяжеленные свадебные короны.

Под заунывное пение певчих я и проснулся.

****

Было раннее-раннее утро. То ли трое, то ли четверо заключённых уже (а, может,
ещё) не спали и сидели рядком на застеленной койке красавца-грузина Биджо (он
же Джоник). Сам Джоник ходил взад-вперёд по камере и вполголоса что-то
рассказывал. И да — небольшая деталька: с точки зрения человека с воли Биджо
выглядел чуть ли не оборванцем, но тюремному глазу было заметно, что он всю
эту ночь, собираясь на суд, наводил красоту. Лицо его было тщательно выбрито,
зубы — добела вычищены, на его широченных плечах была идеально чистая
голубая рубашка, а на ногах вместо всегдашних стоптанных тапочек были баретки,
до блеска надраенные рукавом пиджака.

— Вот ты гаваришь, — разглагольствовал Джоник, обращаясь к кому-то из
сидевших на шконке, — что, мол, ... — это атлычно. А я тебе так на это
отвечу, что я того человека мама валял, который мне первый раз ... в ...
сделал! И я больше всего боюся его на турма сейчас встрэтить. Ведь если
встрэчу — зарэжу, а потом из-за этого сука пятнашку тянуть? И я вот что ещё вам
скажу: я, канэчна, в своей глупой жизни очень много разлычной херня-ерунда
натворил, но я мамой клянусь, что ни одын человека, который ещё не ...,
... в ... не делал. Потому что я помню тот сука, который меня на игла
подсадил, и которого — мамой клянусь! — я когда-нибудь встречу и, бл… буду,
в…бу!!!

При этих словах Джоник сделал энергичнейшую отмашку двумя руками.

— А какую фигню вы творили? — поинтересовался у Джоника лежавший на
верхней шконке маленький толстенький зек со странной кличкой Бабуля.

— Да много, Бабулькин, какую, — ответил Биджо. — Хаты чужие ставил. Детьми
своими не занимался. Дэвушкам обещал жениться и не женился. И всё из-за
... грёбаной! Ну, кроме, канэчна, — Биджо улыбнулся, — дэвушек. Ведь лубов
— путь обмана.

Красавец грузин сделал паузу.

— А ты знаешь, Бабуля, как я на дело всегда одевался? Думаешь, как все луди —
понэзаметней? А вот такого тебе, — Биджо показал, — понэзаметней! Я на дело
ходил в бэлой-бэлой рубашка, американском галстуке и австрийском костюме-
тройке. И — обязатылно! — с самым-самым щикарным букэтом. Стою себе,
Бабкин, на вассере и жду с понтом тёлку. И если всё тихо-культурно, даю братьям
сыгнал: букэт прячу за спину. А когда я в конце ухожу, никого не дождавшись, какие
ко мне могут быть вопросы? Кого баба не кидала? Ведь лубов — путь обмана.

— И что так каждый раз всё прокатывало? — снова спросил со своей верхней
шконки Бабуля.

— Да нет же, канэчна! — умудрённо вздохнул Биджо. — Ведь в нашей
жюликовской профессия всё тихо-культурно ныкагда не бивает. В позапрошлом
году мы с двоюродным братом спалились, как два пионэра, в этой… как там её?
…ну, такой русский город, в нём ещё пряники делают?

— В Туле? — крикнул Бабуля.

— Да, правылно, в Туле. Спалились, короче, как школьники, и сразу на тульский
турма загремели. А мы перед этим, короче, очень долго в этом пряничном городе
жили и знакомых было — пол-Тулы. И каждый знакомый был братом: за наш счёт
шампанское пей, за наш счёт гуляй, за наш счёт проститутка заказывай. Грузины
денег не считают! А потом к нам на крытку хотя б один сука хотя бы пачку
паршивых «Ломов» подогнал. Нет-нет, Бабулькин, — Биджо безнадёжно махнул
рукою, — даже слушать совсем нычего не хочу: гнилые там луди и город у них
беспонтовый!

— А дело с тюрьмой чем закончилось? — с большим интересом спросил Бабуля.

— А-а! — снова махнул рукой Джоник, как бы всем своим видом показывая, что в
таком гнилом городе ничего мало-мальски серьезного произойти не могло. — Брат
денег дал, кому надо, и мы с ним на Москва укатили.

Биджо сделал ещё одну паузу, прогулялся по камере и, приблизившись к двери,
попытался позырить сквозь шнифт, как дела на галёре, а потом, заскучав,
обратился к Бабуле.

— До отправки на суд ещё куча врэмени. Давай теперь ты, Бабуля, приколись ещё
разик за бабкин диван и за тёщу с бидоном. Подними пацанам настроение.

— Да все тысячу раз уже слышали! — как всегда, стал немного ломаться Бабуля.
— Неинтересно.

— Ну, Бабуль, ну, уважь. Вся хата просит.

— Ладно, — сдался Бабуля. — Ну, во-первых, и это самое-самое главное: я эту
старушку даже пальцем не тронул и у меня ничего с нею не было. Я вам клянусь!

— А, может, присунул разок на полшишечки? — захихикал Биджо. — Ну… в банэ…
по пьянэ?

— Говорю тебе, не было! — взвился Бабуля. — Мне даже и мой адвокат говорил,
что, если б я с ней состоял в отношениях, у нас было бы совместное ведение
хозяйства и её заявление никто бы не принял. Но я лучше на зону пойду, чем
возведу на себя напраслину…

(Не удивляйтесь слову «напраслина» — Бабуля был мужчиной интеллигентным).

— …и облыжно признаюсь в сожительстве с этой старушкой.

— Бабулькин, остынь, — улыбнулся Биджо, — какая зона и шмона? Дождёшься
суда, получишь свои три года расстрела жидким поносом и уже осенью будешь
пить пыво на воле. Я, если чэстно, вообще ни хрэна не въезжаю за что тебя,

Бабкин, закрыли вместе с нами, душегубами? Разве что Путын дал указание
максымално жёстко бороться с серийными похитителями диванов.

Услышав такое, полхаты заржало в голос и от этого гогота начала потихонечку
просыпаться и вторая половина камеры.

— В тюрягу меня упекли из-за тёщи, — скривился Бабуля.

— Из-за тёщи? Ни в жисть не повэрю! — продолжил валять дурака Биджо.

— Зуб даю, из-за тёщи! — ударил себя в грудь толстячок. — Короче, как только
моя старушенция вызнала, что пока она там на даче редиску сажала, я её диван с
шифоньером пропил, она сразу же накатала заяву ментам и прогнала меня к
чёрту. Ну, а Верка моя надо мною сжалилась и позвала к себе жить. «Только ты,
милый, учти, — мне сказала она, — что у меня мама немного со странностями». Я
подумал-подумал и — согласился. Ведь деваться-то некуда! Тем более, что
поначалу всё было нормально. И чего это, думаю, Верка на маму свою
наговаривает? Дай бог каждому такому тёщу! Откуда ж мне знать, что Мелетина
Терентьевна чудит редко да метко. Однажды смотрю: у ей губы накрашены. Ну,
немного про себя поудивлялся да и забил на это дело. Сижу себе, значит, на кухне
и кроссворды решаю. Откуда ж мне знать, что измазюканные в красной помаде
губы — самый верный признак осеннего обострения. Сижу, значит, на кухне и
кроссворды решаю. Мне во двор убежать и недельку пожить на помойке вместе с
бомжами, а я кроссворды решаю. А Мелетина Терентьевна всё и всё вьётся вокруг
кухонного столика, словно муха возле говна, и ответы подсказывает. «Пьеса
Шекспира из шести букв, третья «ка»? «Макбет!». «Да нет, говорю ей, ошибочка
вышла, третья — «эм». «Тогда «Гамлет»!» — говорит Мелетина, а потом эдак
глазки закатывает и быстро-быстро лопочет: «Ах, «Гамлет»! Ах, «Гамлет»! Ах,
лучше Кешеньки Смоктуновского эту ролю никто не играл!»

В этом месте братва всегда ржёт и от звуков её молодецкого гогота вздрагивают
даже цирики на галёрке.

— А потом Мелетина Терентьевна, — продолжает Бабуля, — вдруг осекается и
выдерживает трёхминутную паузу не хуже Кешеньки Смоктуновского. А потом
меня спрашивает: «А чего это ты, жук навозный, так на меня странно смотришь?».
«Да как я смотрю-то? — я ей отвечаю, будучи в полных, блин, непонятках. «А —
сла-дос-траст-но!».

Новый взрыв гогота.

— «Ты походу, — она продолжает, — жучара навозный, мечтаешь забраться в
постель одновременно к матери, и к дочери? Так вот, жук навозный, НЕ
ВЫЙДЕТ!!!».

— А я ведь, братва, — глядя в стену, продолжил Бабуля, — свою Верку… любил.
По-настоящему. И сейчас, блин, люблю, хоть она меня, сука, и бросила. И так мне,
короче, стало обидно, что схватил я бидон (моя Верка как раз за разливным
молоком собиралась) да и трахнул им тёщу по кумполу. Мелетина — с копыт!
Верка сразу на шум прибежала да как заорёт: «Ах ты, сволочь-скотина, ты маму
мою свою руку поганую поднял?!». Ну, и звОнит ментам. На убийства легавые по
три дня добираются, а к нам, ясное дело, примчались мгновенно, ну, а далее всё
идёт по-накатанному: я хожу под подпиской и хотя у Мелетины Терентьевны на
лбу даже царапинки не было, мне моментально меняют меру пресечения и вот я
здесь.

— Тебе бы, короче, — помирая от хохота прокричал с верхней шконки напротив
домушник Валера, — не бидоном её нужно было бы трахнуть, а — чем мужчине
положено. И не по кумполу, а — куда женщине нужно. До сих пор бы на воле
гулял!

— Ну, а я, дурачок, — откровенно подыгрывая, развёл в стороны свои пухлые
ручки толстяк, — сделать как надо не догадался и врезал бидоном ей прямо по
плеши. Ох, и грохоту было! На всю Веркину кухню.

— Когда Брежнева хоронили, — прогудел с нижней шконки Пахомыч — кряжистый
семидесятипятилетний старик, зарезавший на почве ревности свою
шестидесятилетнюю сожительницу, — тоже грохоту было порядочно. Большой
брежневский гроб нае…ли в могилу с высоты пяти метров.

— Это всё потому, что Брежнев был жид, — уточнил башковитый Валера. — И
ронять гробы в яму — старинный жидовский обычай.

— Не еврей, а хохол, — возразил со своего лучшего места (рядом с окном) Паша
Водянников, в силу юного возраста Леонида Ильича не заставший, но всегда и всё
знавший получше других. — Он был чистокровный хохол из Днепропетровской
области. А где хохол прошёл, там жиду делать нечего.

****

Полагаю, что Павел Петрович Водянников вполне заслужил в этой повести
персональную главу.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Когда Паша зашёл в нашу камеру, мне сразу бросились в глаза две необычные
вещи: его взгляд и его матрас. Матрас был просто великолепным и имел такое же
отношение к лежащим на наших шконках блинам, как «Майбах» — к «Ладе-
Калине». А что касается взгляда, то он тоже был… очень странным.

(Такие глаза я раньше видел лишь у блатных и опущенных. Да-да, ледяная отвага
во взгляде блатного внешне очень похожа на полную опустошённость во взгляде
тюремного парии и различить их удаётся не сразу).

…Итак, Паша застыл на пороге, буравя всех нас своим водянистым (под стать
фамилии) взглядом и изо всех сил прижимая к груди свой гигантский чудо-матрас.
Потом он едва слышным голосом озвучил свою статью и погоняло, после чего
домушник Максим Иванов, сам себя назначивший в нашей хате в смотрящие,
предложил ему сесть и рассказать обо всём поподробней.

Паша в ответ поведал нам целую повесть о каком-то строгаче и одновременно
стукаче по кличке «Хрипатый», буквально на днях перекинутом в его прежнюю
камеру, и о том, как они получили разоблачающую Хрипатого маляву и совсем уже
было решили устроить ему ночью тёмную, но буквально за пару часов до отбоя
всю их камеру раскидали, тем спасая строгача-стукача от возмездия.

История эта имела успех и Макс Иванов даже малость сконфузился, когда ему
пришлось предложить такому бывалому Паше для начала поспать на полу (в виду
отсутствия в камере незанятых шконок). Паша, видя, как ловко зашла его байка,
тоже заметным образом приободрился и теперь уже больше напоминал блатного,
чем отверженного.

Дальнейшее продвижение Паши по ступеням внутрикамерной иерархии было
стремительным. Он знал всё обо всём. Он был настоящим кладезем
всевозможных тюремных баек, которые он излагал всем желающим и не
желающим по любому поводу или даже без. Физически Паша был, кстати,
достаточно хилым, но всегда говорил, что целых четырнадцать лет занимался
восточными единоборствами и, в принципе, может начистить морду любому. Что
же касается уголовных понятий, то он и здесь был докой и уличал всех и каждого
во всевозможных прокладках. И хотя его папа был бизнесменом, а мама —
фотомоделью, он вёл себя так, как будто вырос в трущобах на Лиговке и впитал
все пацанские правила с детства.

Когда же речь заходила о женщинах, он намекал, что дарившие ему лоно жёны и
девы не поместились бы в нашу камеру. Ну, а если братва вдруг заводила беседу
о чём-нибудь умном (ведь разговорчики в камере метались в диапазоне, как
говорится, «от п…ды до космоса»), Паша принимался витийствовать с таким
видом, как будто недавно закончил Сорбонну, и т. д. и т. п.

Влияние на братву он имел большое и это влияние было полностью негативным.
Приведу лишь один пример. До Пашиного появления наша тихая, населённая
сплошь первоходами хата представляла собой что-то вроде пионерского лагеря, в
котором великовозрастные тинэйджеры почему-то играли не в индейцев, а в урок.
И примерно за неделю до Паши в нашу камеру подселили бомжа, которому
языкастый Валера почему-то сразу приклеил кличку «Бюльбюль» (в честь
Паллада Бюльбюль Оглы, хотя бомж был и русским). Личностью этот Бюльбюль
был достаточно мутной и на нормального седака не походил. После нескольких
дней экивоков и недомолвок прижатый к стенке Бюльбюль признался, что да, он
опущенный. После чего начал жить в нашей камере на положении не петуха, а
чёрта: был вечным дежурным по хате, каждое утро драил полы и намывал унитаз.
Мысль об интиме с Палладом никому даже в голову не приходила.

Никому.

Кроме Паши.

Однажды он целое утро о чём-то шептался с Максиком, а потом они вместе
завесили одну из нижних шконок шерстяным одеялом (языкастый Валерка сразу
прозвал это странное сооружение «шатром бедуина») и выдали Бюльбюлю
коробку с зубным порошком.

Тот сразу всё понял.

В первый день в бедуинский шатёр залезали лишь Иванов с Водянниковым. Через
несколько дней подключилась ещё пара-тройка дебилов. Все прочие зеки
обходили шатёр за версту, но атмосфера в камере переменилась безвозвратно и
детский дом отдыха она больше не напоминала.

. ГЛАВА ПЯТАЯ

В тот… назовём его «памятным» день жизнь в нашей 994-ой хате возобновилась
лишь ближе к вечеру, когда с суда возвратился Биджо (до этого хата почти
поголовно дрыхла). Возвратившийся Джоник долго частил на все корки какого-то
свидетеля Горбачёва, из-за неявки которого суд отменили. Ругал его Джоник не от
чистого сердца.

Ну, во-первых, сама поездка на суд — такое яркое пятнышко в жизни каждого зека,
что за возможность пережить её повторно он мог испытывать к однофамильцу
первого и последнего президента СССР только благодарность. Во-вторых,
неизбежное для Джоника послесудебное путешествие на зону тоже не сулила ему
ничего хорошего и его (пусть даже и очень недолгая) отсрочка не могла не
восприниматься как плюс. Но приличия требовали костерить Горбачёва и Биджо
не жалел на него матюгов.

Отматерившись, он уселся с Бабулей за партию в шахматы, а все остальные
начали играть в домино на вылет. Языкастый Валера, высаживая очередного
соперника, вовсю травил анекдоты, а Паша с Пахомычем затеяли яростный спор о
том, в каком году умер Сталин. И вот под этот нестройный гул, привычный мне, как
фронтовику — канонада, я мало-помалу и закемарил.

*****

Снился мне яркий кусочек из детства — поход в зоопарк. В этом походе
участвовала моя ещё молодая мама, четырёхлетний я и недолгий мамин жених
дядя Гена, через полгода куда-то исчезнувший. Стоял промозглый конец сентября
и на улице было довольно холодно, так что мы с мамочкой были в осенних куртках
и лишь один дядя Гена — как оно и положено жениху — молодечествовал и
щеголял в белоснежной рубашке с расстёгнутым воротом.

Во сне мы прошли все втроём к клеткам с хищниками, где я с ужасом вдруг
заметил, что дверца вольеры с волками распахнута настежь и четверо очень
похожих на лаек серых разбойников прыгают вокруг сторожа и пытаются лизнуть
его в губы. Я в испуге ныряю за спину дяди Гены, а он — явно рисуясь перед моей
мамочкой — выпячивает грудь колесом и раздвигает плечи.

— Не бойтесь! Не тронут! Ручные! — кричит нам старенький сторож, сладко дыша
«Беломором» и водкой.

— А ты знаешь, Ванечка, — загадочно улыбаясь, вдруг спрашивает меня мама, —
почему тот волчонок слева от дяденьки всё время облизывается?

— Почему? — удивляюсь я.

— Потому что он только что скушал одного маленького мальчика, а сейчас
начинает присматривать себе другого.

И я снова испуганно прячусь за дядю Гену, который нежно ерошит мне волосы и
отчитывает маму за то, что она издевается над ребёнком.

А потом мы приближаемся к старенькому дяденьке с телескопом, показывающему
через него золотого ангела на гриле Петропавловской церкви. Дяденька просит за
это всего два рубля, но к нему всё равно никто, кроме нас, не подходит и мне
становится его очень и очень жалко.

Жалость эта — как часто бывает во сне всё усиливается и усиливается, становясь
нестерпимой, и я, наконец, просыпаюсь в слезах.

Проснувшись, я вижу весёлую рожу Паши Водянникова.

*****

Он стоит у моей нижней шконки, почему-то опять прижимая к груди свой
гигантский матрас. Позади улыбающейся Пашиной хари я вижу ещё два лица:
недоумённое — Максика Иванова и разъярённое — Джоника.

— П…ец тебе, Рыжий, — своим, как всегда, еле-еле слышным голосом говорит
мне Паша. — Ты теперь пидор.

— С х… ли?!

— А вот доказательство! — шепчет мне Паша и показывает из-за матраса свой
девятый айфон (откуда он в нашей бомжатской хате?). — Здесь, бл…,
зафиксировано, как тебе шляпой по верхней губе провели. И этот видосик уже в
Телеге.

— Кто провёл?

— Я.

— Мачы его нах…! — вдруг крикнул Биджо и кинул мне в руки заточку. — Мачы
наглушняк! Толко так ты сумеешь очыститься.

Джоник был полностью прав и я безо всяких раздумий одною рукою рванул вниз
матрас, а рукою с заточкой — ударил Водянникова в горло. Но враг мой успел
отпрыгнуть чуть в сторону и мой самодельный ножик попал лишь в плечо,
разрезав куртку с матрасом.

И именно в эту минуту загрохотала кормушка и громкий голос дежурного цирика
произнёс:

— Водянников, с вещами на выход!

Я инстинктивно упрятал заточку за спину, а здоровенный цирик Семёнов, просунув
пунцовую морду в кормушку, довольно лыбился и делал вид, что ничего не
замечает — ни моего запрятанного за спину клинка, ни пропоротого Пашиного
матраса, ни сгрудившихся вокруг нас заключённых.

Намного логичней выглядело поведение Водянникова: прикрываясь, словно
щитом, своим чудо-матрасом, он отступил спиною к дверям к нашей камеры и,
просочившись в чуть-чуть приоткрытую цириком щель, ускользнул на галёру.

— Вот ведь бл… кумовская! — в отчаянии выкрикнул Джоник. — Ушоль! А ты,
Вано, свой едынственный шанс про…ль. Трогать тебя ныкто не будет, но спать ты
теперь будешь на полу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ОДИН НА ЛЬДИНЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Огромная тёмно-зелёная муха, жужжа, словно шмель, колотилась из последних
сил об стекло. Мне было искренне жаль насекомое, но помочь я ему не мог,
потому как и сам едва мог оторвать свою голову от подушки.

Моя шея и грудь были перебинтованы, а нога и рука были в гипсе.

Хотя с мухой мы были здесь не одни. Кто-то сидел на большой табуретке
примерно в метре от моей шконки. Рассмотреть его не получалось: моё зрение
было напрочь расфокусировано. Но вот наконец этот кто-то спросил очень-очень
знакомым голосом:

— Ну что, бл…, очнулся?

(Голос спросившего принадлежал Толе Львову по прозвищу «Лев» —
молоденькому блатарю из авторитетных).

— Очнулся. Лев, это ты? — спросил я.

— Ну а кто, бл…, ещё? Говорить можешь?

— Могу.

— Тогда объясни, нах… ты полез под маслины? Из-за своей?

— Да, — кивнул я и тут же скривился от боли.

— А чего так?

— Не хотел, чтоб она меня видела. Таким.

— По-нят-но, — констатировал Лев. — Опустили по беспределу?

— Ага. Спящему х… по верхней губе провели. И сделавший это сбежал на галёру.
Я за ним гнался с заточкой, но его цирик прикрыл.

— Как звали беспредельщика?

— Павел Водянников с погремухою «Вода». Ударение на первый слог.

— По-нят-но, — опять по слогам произнёс блатной. — А теперь слушай сюда,
друг пернатый. Сейчас ты расскажешь мне ВСЁ. И как в тюрьме оказался, и как на
зону заехал, и как докатился до жизни такой. Хотя бы слово сп…ишь — ответишь
по-полной. И головою, и жопой. Скажешь правду — чем можем, поможем. Ты
понял?

— Да, понял.

— Тогда излагай.

— Короче, Лев, так… — начал я.

*****

А началось всё с того, что ровно за одиннадцать дней до этой беседы я сидел у
себя в петушатнике и с ужасом думал о том, что завтра ко мне приезжает Инна.
Как она обещала в письме, так и сделала: лишь только меня перекинули с
осуждёнки на зону, она сразу же вытребовала свиданку и собралась в путь-дорогу.

Мои друзья по несчастью отнеслись к этой новости по-разному. Старый голубь
Михалыч вообще не понимал, в чём проблема. Михалычу было за сорок, эта ходка
была у него уже пятой, со своим статусом он давным-давно свыкся и жена
приезжала к нему раз в два месяца.

Мой ровесник Серёга вёл себя странно. Сперва говорил, что, если любит, поймёт,
но потом начинал вдруг истошно орать, что все бабы — стервы и даже мизинца
нашего не стоят.

Юного форточника Никитоса интересовало одно: богатая Инка или не богатая.
Узнав, что очень богатая, он презрительно хмыкнул и заявил, что молодая,
красивая и очень богатая тёлка давным-давно нашла мне замену, а сюда
приезжает только из вежливости.

Гей по жизни Стефан с трудом прятал усмешку.

— Понимаете, Ваня, — заявил он, — вам, натуралам, настолько легко находить
партнёров, что в какие-то ваши страдания по этому поводу я просто не верю.
Готов поспорить на тысячу баксов, что уже через год и она позабудет ваше
простецкое имечко, и вы с трудом вспомните, как её звали.

(Да, для справки: на воле у гея Стефана остались настолько влиятельные
покровители, что даже косо взглянуть на него мог позволить себе далеко не
каждый. Мускулистые щупальца голубой мафии охраняли гея по жизни не хуже
дюжины бодигардов).

Ну и, наконец, утончённо красивый Юлик в нашей беседе вообще не участвовал.
С окаменевшим лицом он сидел в самом дальнем и тёмном углу голубятни и не
произносил ни слова. Случившиеся с ним три недели назад здесь, на зоне,
(приехал он мужиком) до сих пор ещё не было им ни признано, ни осознано.

****

Короче, минут через двадцать я уже начал жалеть, что полез за советом к
коллегам и, достав сигареты, вышел наружу. Небольшое пространство позади
петушатника было единственным местом на зоне, где люди моей масти могли
передвигаться безнаказанно. С одной стороны этот крошечный участочек
ограничивала задняя стенка нашего барака, а с другой — запретка и вышка, на
которой нёс вахту хорошо мне известный вохровец Хидиятуллин. Вышка возле
нулёвки тоже считалась местом нечистым и дежурство на ней обычно несли
вертухаи-изгои. Хидиятуллин был именно из таких.

Я знал, что больше всего на свете этот тщедушный, словно подросток, мужчина
мечтает съездить в отпуск на родину и повидать молодую жену и трёхлетнюю
дочь.

«Ну вот и отлично, — с усмешкой подумал я. — Every cloud has it;s silver lining.
Теперь бедный татарин наверняка съездит в отпуск и на целую пару недель
воссоединится с семьёй».

(«У каждого несчастья есть свои небольшие выгоды». (англ.)

На зоне был самый конец апреля, но снег ещё до конца не сошёл и лежал то
здесь, то там скукожившимися серыми сугробиками. А в маленькой рощице рядом
с запреткой незримая птаха давала весенний концерт.

«Наверное, нужно дождаться, — подумал я, — когда он допоёт свою песенку».

Но отчаянный птиц был, похоже, готов тюрлюлюкать до самого вечера.

Ладно, надо идти.

Ноги, сука, не слушаются.

С огромным трудом поднимая чугунные ступни, я начал медленно-медленно
приближаться к запретке.

— Фьюить-фьюить-фьюить-фьюить! — разрывала полуденный воздух птаха.

Ну вот, Ваня, и всё. Отбегался.

Я накинул на низкорослую в этом месте колючку свой промасленный ватник и уже
полминуты спустя отпечатки моих сапог сорок второго размера начали
вдавливаться в рыхлую землю запретки.

— Ты куда, блат, пошла? — заорал с верхотуры татарин. — Назад, блат, назад!
Моя стрэлат в твоя будет.

— Я на волю иду! — закричал в ответ я. — Мне в тюрьме надоело.

— Назад, блат, назад! Моя стрэлат сейчас будет!!!

— Извини, но мне пох… .

И я сделал ещё один крошечный шаг вперёд.

— Моя стрэлат сейчас будет! Боевыми!

Я скептически хмыкнул и сделал ещё полшажочка вперёд. И здесь, наконец,
долгожданная автоматная очередь сперва пропорола студёный апрельский
воздух, а потом очень грубо и больно ударила меня в грудь и повалила на землю.

И последнее, что я увидел, была не мама, не Инна и даже не Златка Сгущанская,
всегда обитавшая где-то в глубинах моего подсознания. Последнее, что я увидел,
был мой улыбающийся от уха до уха убийца, сходящий с отпускного поезда и
подкидывающий высоко в воздух свою трёхлетнюю дочку Айгуль.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Ну это понятно, — ответил Толик. — И попка на вышке тоже всё подтвердил. Но
ты объясни, друг пернатый, как ты вообще оказался на зоне да ещё и по мокрому?
Ты же, с понтом, мокрушник?

— Формально мокрушник, — ответил я. — Нарисовали сто пятую, хотя по факту
была сто восьмая.

— Нет, голубок, — усмехнулся Лев, — ты и на сто восьмую не тянешь. Ты такой же
мокрушник, как я балерина. У тебя на е…ле капслоком написано, что ты никого,
окромя комаров, не убивал. Короче, колись и выкладывай мне весь расклад. И не
ссы, до ментов не дойдёт.

…И хоть я хорошо понимал, что слово, данное обиженному, не значит для вора
вообще ничего, Толику я почему-то поверил. И впервые за весь этот год сказал
правду.

— Да… я взял на себя чужую вину.

— А кто был реальный убийца? Твой босс?

— Нет, жена.

— Это та, что к тебе приезжала?

— Да.

— Т. е. ты хочешь сказать, — задрал брови Толик, — что обычная тёлка так чисто
сработала пёрышком? Чего-то ты снова темнишь, друг пернатый. Давай-давай не
юли, излагай. И, сука, запомни: по краешку ходишь. По самому-самому краешку.

— А она не обычная тёлка, — спокойно ответил я. — Моя бывшая — дочка
Степана Вершинина.

— Кого? — не расслышал Толик.

— Степана Аркадьевича Вершинина.

— Самого Стивы Питерского?!!

— Да, Лёва, Стивы. Правда, я всегда его звал по имени-отчеству.

— Ты с ним… лично… общался?

— Даже водку с ним пил. Ведь я тогда ещё был… нормальным.

— Погоди! — взвился вор. — Погоди, не спеши: на какой руке у него не хватало
пальца? Не дай бог, ошибёшься. Урою!

— На правой. Мизинца.

— Правильно! — выкрикнул Лёва и выдержал длинную-длинную паузу. — Ну и
дела-а… — наконец, выдал он. — Так ты Стивин зять и на зону пошёл вместо его
дочери… Ну и дела-а… Ведь тебе по-хорошему нужно жить с нами, ворами, в
пятёрке, да ещё занимать там почётное место, а ты в петушатнике паришься. Ну и
дела-а… Прямо какой-то бином Эйнштейна!

Толик выдержал ещё одну паузу, явно о чём-то усиленно размышляя.

— Ладно! — прервал наконец он молчание и ловко поймал и раздавил в кулаке
всё так же бившуюся об оконное стёклышко муху. — Хотел я немного бабла
приподнять, но Стивина память дороже. Место очень хорошее. Кочегаром в
котельной с проживанием там же. Узбек Рамазан мне хотел отслюнить за него
пять тысяч баксов, но получит з….пу на воротник, а не место в кочегарке. Как
поправишься, выйдешь туда на работу. За бесплатно. Пока!

И Толик резко направился к выходу.

— Благодарю вас, Анатолий Васильевич! — крикнул я ему вслед. — Я должник
ваш навеки!!!

Лев брезгливо махнул рукой.

— Благодари не меня, а Стиву. Это был Человек. Таких больше не делают.
Понимаешь, семь лет назад на Лебедева его малява меня из таких непоняток
вытащила, что… Короче, сейчас мы немножко сквитались. Хотя и не до конца.
Если кто-нибудь будет щемить, сошлись на меня. Разрешаю, — произнёс на
прощание Лёва и вышел.

****

…Санчасть я покинул через три с половиной недели, потом почти месяц провёл в
ПКТ (спасибо Судьбе, а, вернее, Борису Абрамовичу за то, что хоть срок не
добавили), а когда меня выпустили из внутритюремной тюрьмы на «свободу», на
зоне царило почти настоящее лето.

Стояла жара (градусов восемнадцать-двадцать), солнце за горизонт вообще не
закатывалось, а в маленькой рощице рядом с запреткой к «моему» певуну (его
голос я узнал бы из тысячи) добавилась целая дюжина конкурентов,
закатывавшая такие концерты, что даже у нас, в ПКТ было слышно.

…Толик Львов своё слово сдержал и сразу же после «освобождения» я
действительно начал работать в котельной. Ночевать мне позволили там же, на
застланном двумя ватниками топчане и в нулёвке я числился лишь номинально.
Свободного времени у меня теперь было столько, что я даже начал вести дневник,
большая часть которого, став этой повестью, в конце концов выплеснулась и на
ваши мониторы.

Ещё одним развлечением в минуты свободные от кочегарной работы (довольно,
кстати, тяжёлой, ведь печи топились углём) стало моё участие в подготовке
спектакля ко Дню Российского Флага. Курировал этот спектакль сам начальник
Культурно-Воспитательной Части майор Петров, поделивший его на две части.

Первую половину — патриотическую (отрывок из «Судьбы человека») он доверил
капитану Загорулько, а вторую — лирическую («Сцена на балконе» из «Ромео и
Джульетты») режиссировал сам. Мересьева и компанию играли какие-то
малознакомые зеки, а вот в роли Ромео выступил лейтенант Смирнов, а в роли
Джульетты — наш Юлик, действительно очень похожий на ослепительно красивую
девушку.

Несмотря (а, может быть, даже и благодаря) оголтелой своей гомофобии майор
верил в мою эрудицию безгранично и назначил меня кем-то вроде помощника
режиссёра. И наша первая с ним бескомпромиссная дискуссия случилась в
первый же день из-за выбора между тремя переводами: Пастернака, Лозинского и
Щепкиной-Куперник.

Ваш покорный слуга — в качестве бывшего интеллигента — топил, естественно,
за Пастернака, а вот всесильный товарищ майор — по никому неизвестной
причине — за Щепкину. И вся наша зона так бы, наверное, и посмотрела
«Джульетту» в этом безнадёжно устаревшем переводе, если бы нам с Борисом
Леонидовичем неожиданно не пришёл на помощь лейтенант Смирнов.

— Товарищ майор, — произнёс он примерно на третьей нашей репетиции, —
разрешите обратиться?

— Разрешаю, — кивнул Петров.

— Считаю необходимым довести до вашего сведения, что переводчица Щепкина
во время войны сотрудничала с немецко-фашистскими оккупантами.

Майор после этой тирады остолбенел, а одетый в женское платье Юлик еле
слышно хихикнул, прикрывшись веером.

(Причина этих хихиканий заключалась в том, что все мы в процессе работы стали
немножечко шекспироведами и, естественно, знали, что с немецко-фашистскими
извергами сотрудничала другая переводчица Барда — Анна Радлова, а старушка
Куперник всю войну провела в Москве и ни единого не пленного немца так никогда
и не увидела. Лейтенант перепутал).

Но товарищ майор не был филологом и, задумчиво почесав уже ставший немного
скрипучим к шести часам вечера подбородок, сказал:

— Спасибо, Лёш, за наколку. Не дал мне накосячить. Пойдёт тебе в плюс. Так-так-
так… так-так-так… теперь, хочешь — не хочешь, придётся брать этого…
ПастернакА. Он-то хоть с немцами не сотрудничал?

— Никак нет, не сотрудничал! — вытянув руки по швам, отчеканил Ромео. — К
тому же, товарищ майор, Пастернак был евреем и немцы бы с ним на контакт всё
равно не пошли.

— Еврей, говоришь? — опять загрустил Петров. — Тоже, конечно, хорошего мало,
но всё-таки лучше, чем пособник нацистов. Ладно, Лёша, берите с Джульеттой

пастернакОвские книжечки и опять начинаем читать за столом (Ваня, тоже бери и
следи по тексту). Ох-хо-хох… что ж я маленьким не сдох… Неделя работы —
собаке под хвост. Эх, жизнь моя, жестянка!

*****

— И кто это проникает в мечты мои заветные? — прочитал, раскрыв сборничек,
Юлик.

(Юлиан был, конечно, актёром от бога: перед нами сидела, как бы выразились
англичане: «a pretty young girl in her teens» — очаровательная девочка-подросток,
и все мы сразу попали под её обаяние. Меня, правда, смущало одно: сейчас эту
метаморфозу вижу лишь я и лейтенант с майором, но что будет с Юликом, когда
эту girl in her teens вдруг увидит вся зона?

Догадаться несложно. Неужели он этого не понимает?).

— Не смею называть себя по имени, — отозвался Смирнов-Ромео, — оно,
благодаря тебе, мне ненавистно.

Товарищ майор расплылся в золотозубой улыбке и оба актёра продолжили: Юлик,
на мой личный взгляд, почти гениально, Смирнов — с тем дубовым советским
пафосом, с которым, если верить моей маме, коммунистические дикторы
зачитывали первомайские призывы. Я же, слушая их, всё время сам себя
спрашивал, почему, чёрт возьми, эти пронзительные пастернаковские строки
всегда попадают не в ту обстановку?

Создавались они в октябре сорок первого (до шекспиров ли было кому-то?).
Потом лет пятнадцать томились без сцены (Шекспир не нравился Усатому), потом
— после нобелевского скандала — снова попали в полуопалу, а сейчас, в первой
четверти XXI века, проговариваются с клубной эстрады ментом и опущенным.

Возможно ль придумать судьбу фантастичней?

— Они тебя увидят и убьют! — встревожился Юлик.

— Твой взгляд опасней сорока кинжалов, — отрапортовал Ромео, — взгляни с
балкона дружелюбней вниз и это будет мне от них кольчугой.

— Стоп! — крикнул майор. — Вот зека Еремеев играет отлично, а ты, Алексей,
хуже некуда. Чего ты отчётный доклад мне с трибуны зачитываешь? Алёша,
пойми, ты пришёл в гости к тёлке и, если тебя Капулетти поймают, сразу яйца
отрежут. Но тебе это пофигу, потому что ты эту тёлочку — что? Ты, бл…, её
любишь! Так любишь, что пуговицы от ширинки отскакивают. Ты меня понял?

— Да, я всё понял, товарищ майор! — оглушительно гаркнул Ромео.

— Тогда ещё раз попробуй.

— Твой взгляд опасней сорока кинжалов! — снова крикнул Смирнов, учетверяя
пафос.

— Уже лучше, — кивнул майор. — Значительно лучше. Но всё равно херово. Вот
тебе, Алексей, какая актриса нравится?

— Лиза Боярская, — неохотно признался Смирнов.

— Вот ты и представь, что это не Еремеев, а Лизонька Сергевна. Вышла к тебе на
балкончик в халатике и голенькой ножкой тебя сквозь перила дразнит. А титечки,
титечки из-под халатика так, сука, жаром и пышут! Представил?

— Представил, — вздохнул лейтенант.

И т. д. и т. п.

****

Через час, когда репетиция наконец-то закончилась, на выходе из клуба ко мне
подошёл Сева Бык (Толикова пристяжь) и, глядя куда-то вбок, произнёс:

— Короче, Рыжий, ты завтра это… вместе со всеми пойдёшь на промку. Так Лёва
сказал. У тебя там халтурка. Да не бойся ты, разовая. Потом снова к себе в
кочегарку вернёшься.

— Хорошо, — кивнул я.

— И ещё, — всё так же пряча свой взгляд, продолжил Сева, — Лев, короче,
сказал, чтобы ты обязательно взял на халтуру ту штуку, что лежит у тебя в
изголовье под ватником. Запомнил?

— Запомнил.

*****

В изголовье был спрятан огромный десантный кинжал. Точно такой же, каким моя
Инка когда-то зарезала киллершу.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Но чудеса на этом не кончились. Сразу же после отбоя меня посетил воровской
палач Костя Глечик и битых пару часов обучал азам ножевого боя. В конце концов
он добился того, что я попадал нарисованному на двери профилю ножом в горло
не глядя.

(Само собою, во время урока Костя пользовался собственным пёрышком, потому
что десантный кинжал, побывавший в руках у меня, мог его «офаршмачить»).

…С утра на разводе меня не шмонали и я пронёс свою «штуку» без приключений.
А на промке меня принял Костик.

— Вещь с собою? — спросил меня он.

— Да, с собою, — кивнул в ответ я.

— Тогда покандёхали.

И уже минут через пять мы с ним оказались возле лифтёрской.

— Что здесь и находится эта «халтурка»? — спросил я своего спутника.

— Ты, бл…, Рыжий, меньше п…ди и больше, бл…, слушай! — ни с того, ни с сего
взорвался вдруг Костя. — Но вообще-то да, здесь. Заходи.

И мы, открыв дверь, оказались в большой и очень плохо освещённой комнате,
куда спускали из цеха палеты со стульями. Худой и высокий приёмщик стоял
рядом с одной из палет и проверял крепления. Костя приблизился к нему почти
что вплотную и с размаху ударил его рукой по плечу.

Зек обернулся и удивлённо воззрился на Костю. Худое лицо обернувшегося я
узнал сразу.

Это был Паша Водянников.

*****

— Ну, вы промеж себя здесь побеседуйте, — гоготнул Костя, — а я пока что на
улице подожду. Двоим любо — третий не суйся.

И Костя вразвалочку вышел из помещения.

****

…Водянников же окаменел от ужаса и стоял неподвижно, как статуя. А я… а я,
наконец, наяву сделал то, что уже тысячи раз совершал в своих грёзах:
молниеносно вынул перо и вогнал его Паше по самую ручку в горло. Тот сразу же
рухнул, словно подкошенный, и растёкся, как тёплый кисель, по бетонному полу.

Но крови почему-то не было.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

— А ну-ка быстро вставай! — через пару минут приказал Водянникову неожиданно
вышедший из-за колонны Толик. — Вставай, говорят! Обоссался от страха?

— Ага… обмочился немного… — сконфуженно пискнул Павел, вставая.

— Ничего-ничего-ничего, — утешил его юный вор. — Ну, обоссался и обоссался.
Делов! Ты главное делай, что тебе скажут, и тогда мы тебя не убьём. Доживёшь до
старости. Будешь делать, что скажут?

— Буду, — простонал Паша.

— Ну, вот и умничка. Тогда для начала чуть-чуть освежись. Да пей ты, не бойся,
она не отравленная.

И он всучил Паше (предварительно её обтерев) початую бутылку «Столичной».
Водянников жадно припал к её горлышку и всосал в себя чуть ли не треть.

— Ну что, освежился? — спросил его Лёва. — И больше не хочешь? Ну что ж…
хозяин — бл… — барин. Тогда стань вон в тот угол, — Толик ткнул пальцем в
тёмный угол под самым лифтом, — повернись носом к стене и думай о чём-нибудь
приятном. Да не бойся, придурок, никто здесь тебя не замочит. Никому ты нужен.
Просто стой и мечтай.

Водянников мало-помалу расслабился, а Толик, выждав мгновение, вдруг резко
ударил его кулаком по загривку, отчего тот опять рухнул на пол.

— А теперь, друг пернатый, — обратился Толик ко мне, — настала пора чуток
поработать. На, одень рукавицы, — он сунул мне пару рабочих перчаток. — Одел?

А теперь нажимай эту красную кнопку. На спуск. Всё… теперь пошли к выходу. Но
не бежим, а просто идём. Быстрым шагом.

*****

— Понимаешь, Иван, — негромко продолжил Лев уже после того, когда пустая
громада рабочего лифта опустилось на то, что минуту назад было Пашей
Водянниковым, а мы с ним минуту спустя оказались метрах в трёхстах от
лифтёрской, — менты ведь специально сюда подослали этого чмошника, чтобы
ты его замочил, а потом сгнил на зоне. Но Хозяин с Пахомом решили, что им
хватит и просто несчастного случая. В жопу пьяный лифтёр раздавлен
погрузчиком — да, хорошего мало, но всё-таки лучше сто пятой. Всем, Ванечка,
лучше: и нам, и тебе и ему. Вот такой вот бином Эйнштейна.

Толик выдержал паузу.

— А теперь у меня для тебя, — продолжил он, — есть целых две новости. Новость
хорошая — ты теперь снова мужик, — Толик демонстративно пожал мне руку. — А
новость плохая, Ванёк, заключается в том, что ты послан на промку для чистки
сортиров. Но ты ведь, наверно, откажешься?

— Ясен х…, откажусь! — крикнул я.

— Не ругайся ты матом, — покачал головою Толик, — а то ведь опять попадёшь в
непонятное. Нах… матом ругаться, когда дох… хороших слов есть? Согласен?

— Согласен.

— А раз согласен, отправляйся за сутками. Двадцать дней ПТК за отказ от работы.

— А почему так много?

— Но ты же повторник, — Толян гоготнул. — Почти отрицалово. Иди, оформляй
свой отказ. Ну, и сам понимаешь: чего там случилось в лифтёрской, мы знать —

не знаем и ведать — не ведаем, ибо мы вообще были на совсем другом конце
промки, чему есть куча свидетелей. Усёк, васёк?

— Да, Лёва, усёк. Один вопрос можно?

— Можно.

— А что за ху… а что за фигня случилась с кинжалом?

— А его подменили. Всамомделишный на игрушечный.

— Кто и когда?

— Неважно. Важно лишь то, что ты теперь ни при делах. Вот такой, Ваня, бином
Эйнштейна.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Три эти недели в помещении камерного типа дались мне намного труднее, чем
предыдущие. Главным бичом ПКТ был, естественно, голод. Весною, на стрессе, я
его попросту не заметил, но сейчас мой пупок прилипал к позвоночнику и жрать
хотелось до галлюцинаций.

Второй жупел внутритюремной тюрьмы — это бессонница. Отчасти из-за того же
голода, а отчасти… нет-нет, ни малейших «мук совести» я ни тогда, ни сейчас не
испытываю и, если бы Паша воскрес, я б убил его снова, но… тот пронзительный
вопль, что издало его тело, встречаясь с трёхсоткилограммовой клетью, будил
меня раза три за ночь и страх снова услышать его мешал мне заснуть.

Но всё на свете имеет конец. И через двадцать честно отсиженных суток я
возвратился в родную котельную, после чего, закупившись в тюремном магазе по
полной, устроил себе пир горой. Потом закрыв дверь на щеколду и, выудив из
тайника заветный номер «Пентхауса», совершил несколько мысленных

путешествий в мир прекрасного. Ну а потом, подбросив в котлы уголька,
завалился на боковую.

Но проспал я недолго. Меня разбудил Сева Бык.

— Рыжий, подъём! — гаркнул он.

— А? Чего? — пролепетал я спросонья.

— Через плечо! К тебе тёлка приехала.

— Какая, бл…, «тёлка»? Я же злостный нарушитель режима. Полгода без
свиданий.

— Там, Рыжий, такая краля, — хохотнул Бык, — что её везде пустят. Таким
никакие законы не писаны. Красивая, как… — здесь Сеня напрягся, подбирая
словцо не из лагерного лексикона, — как… Мона Лиза.

— Нихера не понятно. Но всё равно иду.

Я встал, навёл, как мог, марафет, вызвал сменщика и вместе с Быком похилял в
оперчасть, откуда — после неутомительных трёхчасовых формальностей — на
крыльях любви полетел в блок свиданий. Конвоировал меня туда, кстати, мой, так
сказать, «крёстный» — тот самый казанский татарин Хидиятуллин, уже месяц
назад возвратившийся из отпуска.

— Тебя такой баба отличный там дожидает, — с нескрываемой завистью произнёс
конвоир, — что я такой даже в кино не видел.

— Что, такая красивая? — спросил я его, немножечко про себя удивляясь, что же
такого случилось с Инной, что практически все — от Быка до вохровца — вдруг
начали величать её супермоделью.

— Очен-очен красивый, — кивнул конвойный. — Такой, сука, красивый, что я бы за
эту свиданию даже местом с тобой поменялся. Тебе сидеть целых шесть лет, а у
меня через семьдесят восим суток — дембель, но я бы с тобой всё равно
поменялся. Такой баба отличный!

После этой Хидиятуллинской исповеди меня вновь обшмонали и, наконец,
провели в блок свиданий, в прихожей которого меня повстречала действительно
очень красивая и совершенно мне незнакомая женщина.

И лишь услыхав: «Здравствуй, Ванечка!» — я (больше по голосу) понял, что в
прихожей стоит на несколько лет повзрослевшая и фантастически похорошевшая
Златка Сгущанская.

*****

— Златка, — выпалил я, почти умирая от робости, — ты стала такая… красивая.

— А до этого, — фыркнула Златка, — была, типа, страшилка?

— Нет-нет-нет, — вконец засмущался я, — ты и раньше выглядела великолепно,
но сейчас… сейчас — это что-то, блин, с чем-то! Вся зона на уши встала: мол, к
Ванечке Рыжему какая-то киноактриса приехала. Анжелина, бл…, Джоли! Реально
вся зона стоит на ушах. И зеки, и вохра.

— Тебя здесь «Рыжим» зовут? — спросила Златка, меняя тему.

— Ага, — кивнул я.

— Ты ж не рыжий ни капельки.

— Не знаю… прилипло.

— Бывает, — вздохнула Сгущанская, — и, кстати, про всё остальное ты можешь
мне не рассказывать. Я и так это знаю.

— Откуда?

— От верблюда.

— И… всё-таки?

— Ой, какой же ты, блин, любопытный! — усмехнулась красавица. — Ладно-
ладно, скажу. Мне Мишель обо всём рассказал. Т. е. Михаил Илларионович.

— Ты что… — в изумлении выдохнул я, — знакома с… Хозяином?

— Ага, и достаточно близко.

— Насколько… близко?

— Достаточно. И я всё про всё знаю: и как ты в тюрягу попал, и вместо кого, и как
в петушатнике оказался, и как умудрился оттуда выбраться. Короче, Вань, всё.

— И теперь я тебе, — произнёс я, глядя куда-то в сторону, — ясен… перец…
противен?

— Нет, Ванечка, наоборот, — улыбнулась Златка. — Нифига не противен. Ну… и
чего стоишь? — спросила она после паузы. — Ты ведь пришёл сюда не
философствовать? Скажи честно, ты сколько без секса?

— Год с лишним.

— О, господи! Правда?

— Да, правда.

— И ты что… уже больше двенадцати месяцев вот ЭТО не видел?

И здесь она скинула белую блузку, оставшись полностью топлес. Два её
остреньких холмика, столько лет снившихся мне по ночам, наконец-то явились
воочию.

Сбылась мечта идиота.

****

— Ты нашу встречу выбила через Хозяина? — часа через два спросил я Златку.

— Ага.

— А как же ты его… уболтала?

— Догадайся с трёх раз.

— Вот ведь с-скотина! — не выдержал я. — У него же жена на четырнадцать лет
моложе.

— Причём уже третья по счёту.

— Предлагал стать четвёртой?

— Естественно.

— А ты?

— А я ответила, что мне надо подумать. Что на нашем девичьем языке означает:
«пошёл нах…».

— А если… а если вдруг, Златка, — покраснел ваш покорный слуга, — если я тебе
предложу тоже самое, ты чего мне ответишь?

— Ты мне что, — засмеялась Сгущанская, — предложение делаешь?

— Да.

— Без трусов не считается.

— Хорошо! — не на шутку обидевшись, выпалил я. — Если хочешь по форме,
пусть будет по форме.

Я тут же спрыгнул с кровати, натянул свои брюки и куртку и, встав на одно колено,
продолжил.

— Дорогая Злата Геннадьевна, умоляю вас выйти за меня замуж и быть со мной
вместе и в горе, и в радости, покуда смерть нас не разлучит. Извини, но колец с
бриллиантом в наш тюремный ларёк сегодня не завезли.

— Знаешь, Ваня, до слёз, — улыбнулась Сгущанская и что-то даже смахнула с
ресничек. — Но… мой ответ будет — нет.

— Почему?!

— Ну, во-первых, ты уже немножко женатый. А во-вторых…

Здесь красавица встала и, накинув халатик, начала расхаживать по комнате.

— А во-вторых, милый Ваня, жениться после годичного воздержания на первой же
подвернувшейся дырке — это верх глупости. Сперва нагуляйся, а после женись.
Это, Ваня, азы. Ты согласен?

— Хорошо, отвечаю по пунктам, — продолжил беситься я. — Во-первых, я НЕ
ЖЕНАТ. И формально, и по сути. Мы все эти годы жили с Инкой без записи, и
наша с нею любовь, к сожалению… в прошлом.

— Я знаю, — кивнула Злата.

— Снова Мишка донёс?

— Нет, Ваня, не Мишка.

— А кто?

— Дед Пихто.

— Ну, дед так дед, — хмыкнул я и, покинув свою коленопреклонённую позу, уселся
на стоявшую рядом с альковом табуретку. — А по поводу ещё одного твоего
возражения, то, милая, как я могу «нагуляться», отбывая на зоне? А мне ещё,
между прочим, целых шесть лет предстоит здесь почалиться. До 2026 года.

— Целых шесть лет?

— К сожалению.

— Бедный ты, бедный, — вздохнула Златка и по-матерински погладила мой
жёсткий ёршик. — Но не бойся, я буду к тебе приезжать. Регулярно.

— И каждый раз давать Мишке?

— Послушай-ка, Рыжий, — накуксилась Злата, — Я тебя хоть когда-нибудь учила
раскатывать «Доту» и бегать по крышам автомобилей?

— Нет, — честно ответил я.

— Вот и ты, пожалуйста, не учи меня вить верёвки из вашего брата. Запомни: я
больше вашему Мишке ни разу не дам, но он будет, как миленький, делать, всё,
что мне надо. Или я не Злата Сгущанская! Это раз. А, во-вторых, полный срок
тебе, Ваня, высиживать не придётся.

— Ага, соскочу по УДО, — саркастически хмыкнул я. — С моим-то послужным
списком.

— Нет, Ванечка, не по УДО.

— А как?

— Увидишь.

— Горбатого лепишь?

— Нет, Ванюш, не горбатого. Идеально прямого. Но чего-то мы, милый, с тобой
заболтались и забыли о главном. А это неправильно.

И здесь Златка, распахнув мою куртку и коснувшись губами моих враз
одеревеневших сосков, опять утащила меня в омут похоти.

****

Златка — при всей своей страстности и опытности — занималась любовью почти
что бесшумно, а вот за стеною в соседнем блоке любились, словно дрова кололи:
с оглушительным скрипом, предсмертными ахами-охами и гортанными выкриками
на неизвестном мне языке.

— Это кто там в такой великолепной форме? — отдыхая после очередного сеанса
любви, спросил я подругу.

— А то ты не знаешь! — засмеялась Сгущанская.

— Злата, честно не знаю.

— Не трынди, — отрубила красотка.

— Злата, я не трынжу: ведь зона большая и с этим тюркоязычным сексуальным
гигантом я пока что ни разу не пересекался. Что, может, и к лучшему.

— Да нет, Ваня, пересекался, — очень-очень серьёзно ответила Злата и в упор
посмотрела на меня своими огромными тёмно-зелёными глазищами. — Это, Вань,
Хайрутдинов. Азад Аббасович.

— Пиз-дишь…

— Нет, это точно Азад. Я с евонной старухой сюда из Архангельска на одном
частнике ехала.

— Со старухой… понятно, — ошарашенно вымолвил я. — Но сам-то он что здесь
делает?

— Тоже, Вань, что и ты. Отбывает. Срок не очень большой, но статья грязноватая:
двести сороковая, часть третья. Ты что, действительно ничего об этом не
слышал?

— Нет, Злат, не слышал.

— Странно, Вань, странно. Дело-то было громкое, на всю Расею. Даже у
Малахова показывали.

— Я, Злат, не смотрю телевизор. Тем более, русский.

— Ну и зря, — засмеялась красотка. — Так и сдохнешь дерёвня-деревней.
Рассказать поподробней?

— Да, я буду признателен.

— Короче, Вань, так, — Златка снова надела халатик и, сбегав на кухню, принесла
на подносе две чашечки кофе. — Давай, Ванечка, пей. Разговор будет долгим.
Сахар дать? Хорошо, пей без сахара. Ну… короче… после той катастрофы Азад
больше года валялся в больнице и вышел оттуда в чём мать родила. Никаких,
блин, доходов, кроме жалких доцентских копеек. Но Хайрутдинов был не такой
человек, чтобы есть хлеб без масла, и достаточно быстро нашел себе выгодный
промысел — секс-торговлю. Вовлёк в это дело меня…

— Как?! — крикнул я.

— Сери да никак, — отрезала Златка. — И не делай такую чугунную морду:
проституция в прошлом. А потом, — она перешла на шёпот, — денег Азаду стало
катастрофически не хватать и он переключился на малолеток.

— Обоего пола?

— Естественно. Причём он вовлекал в это дело не грудастых лолиток и не
пятнадцатилетних отроков, а реальных детей лет восьми. Из сиротских приютов.
Ну, а крышу себе Хайрутдинов надыбал такую, что вообще ничего не боялся. До
поры и до времени. А потом эта крыша его не спасла и он оказался на зоне.

— С такой грязной статьёй, — с отвращением выдавил я, — он ведь, естественно,
загремел в…

— …петушатник, — закончила фразу Злата. — Теперь он король всех изгоев. Ну
что, Ваня, — сказала она после паузы, — накормил ты своё любопытство?

— Вполне.

— А похоть?

— Зачем ты так грубо?

— О, боже, какие мы нежные! Хорошо, чашу нашей любви ты испил не до дна?

— Да, Злат, не… совсем.

— Мы продолжим?

— Продолжим!

И мы вновь завалились на нашу уже слегка покосившуюся от бесконечных амуров
койку. А Азад за стеной продолжал вовсю громыхать матрасом и что-то
выкрикивать по-азербайджански.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
РЕВОЛЮЦИЯ НЕПРИКАСАЕМЫХ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Уже через несколько дней после этой свиданки наступило долгожданное двадцать
первое — День Российского Флага и нашей премьеры. И хотя, волей Рока, в
подготовке спектакля я почти не участвовал, но всё равно волновался смертельно,
не хуже Смирнова с майором (и только наша Джульетта была абсолютно спокойно
и лишь улыбалась всегдашней своей улыбкой Джоконды).

За двадцать минут до начала зал был наполнен уже на три четверти: в двух
первых рядах восседало начальство, в третьем — блаткомитет, на четвёртом и
дальше — все прочие зеки и вохра. А когда до звонка оставалось буквально семь-
восемь минут, на глаза мне попался пожилой голубь Михалыч, что-то активно
разыскивавший за кулисами.

— Чего тебе надо? — спросил его я.

— Извините, Иван Сергеевич, — сверхпочтительным тоном ответил Михалыч,
считавший меня — как и все представители его касты — чем-то вроде петушиного
святого, — но вы не могли бы позвать сюда Юлика?

— Ну ты, бл…, нашёл время! А попозже нельзя?

— Извините, нельзя.

— Ладно, хрен-то с тобой. Позову, — проворчал ваш покорный слуга и сбегал за
Юликом.

Когда разряженный и напомаженный Юлик, шелестя юбками, подошёл к
Михалычу, тот что-то пихнул ему в руку и прошептал: «От Азада».

— Так, что он тебе передал? — строго спросил я нашу премьершу.

— Таблетки от головной боли, — нагло глядя мне прямо в глаза, ответил Юлик.

Так-так-так.

*****

И здесь в башке у меня что-то щёлкнуло и весь этот пазл наконец-то сложился.

Все кусочки притёрлись друг к другу: и необъяснимое спокойствие Юлика, и его
странное равнодушие к почти неизбежному послепремьерному групповому
изнасилованию, и странный визит ветерана броуновского движения в наше
пыльное закулисье, и — самое-самое главное! — один ненароком подслушанный
мной разговор — всё вдруг стало частями единой картины и соединилось цепями
железной логики.

А разговор был таким.

*****

…Каким бы секс-монстром ни был Азад, но даже и он не мог заниматься любовью
круглосуточно. Случались и перерывы и во время одной такой паузы он завёл
вдруг с женой один очень длинный и очень, видимо, важный для них разговор.
Говорили они, естественно, по-азербайджански с небольшим вкраплением
международных слов: «таблэтка», «шмон», «шухер», «лэкарство» и «ускорытэл».

— О чём они так оживлённо беседуют? — спросил я подругу. — Ты ведь
понимаешь по-азербайджански?

— С волками жить — по-волчьи выть, — засмеялась Злата. — Мал-мала понимаю.
Так-так-так… — моя квазиневеста прислушалась, — короче, бабуля ему говорит,
что лекарство лучше запрятать в гандон, а потом проглотить, а он ей отвечает, что
она дура и на шмоне всё схвачено, и он понесёт его просто в кармане.

— А что это за «лекарство»?

— Не говорят.

— Походу… ... (запрещённые психотропные препараты)?

— Ис-клю-че-но, — отрезала Злата. — Азад — зожник по жизни и, прежде чем что-
нибудь съесть, всегда подсчитывает калории. Так что он и ... —
несовместимы.

— Может быть… на продажу?

— Ваня, ты меня разочаровываешь. У нас здесь что — смена ролей? Кто из нас
очаровательная дурочка, а кто — прошедший огонь, воду и медные трубы
сиделец? Ведь ..., побывавшая в петушином кармане, становится… как это по-
вашему?

— Офаршмаченной.

— Вот именно! И кто ж её купит? Это — во-первых. А, во-вторых, он мне тысячу
раз говорил, что презирает ... и почему-то считает, что
сутенёрствовать — лучше.

— Так что же это, блин, за «таблэтки», которые нужно прятать от шмона в
желудке? Просто лекарства?

— Навряд ли. Во-первых, в санчасти не звери и разрешили бы их пронести, а, во-
вторых, Аббасыч здоров, словно бык, и, как все абсолютно здоровые люди,
лечиться не любит и врачей презирает.

— Так что же это такое?

— А хрен его знает, Ванюша. Хрен его знает. Ладно, Вань, хватит сплетничать.
Make love not war!

— Ой, Злат, ты любого заездишь, — тяжело вздохнул я.

— Но ты-то, Вань, не любой?

— Нет, Злат, не любой. Поехали!

*****

Нет, конечно, я мог ошибиться.

Хотя нет, не мог.

Тем более, что и сам Хайрутдинов несколько раз назвал свою дурь
«ускорытэлем».

Он что-то явно готовит, но… но мне этот жабогадюкинг — до феньки. Чума на оба
ваших чума. Ведь это совсем не моя война и до планов Азада Аббасовича мне
дела нету.

Вернее, до планов Аббасовича мне совсем бы не было ни малейшего дела, если
бы… если бы в третьем ряду не сидел человек, чью жизнь я был должен сберечь.
Даже, сука, ценою собственной жизни.

Ибо долг — платежом.

Вот такой вот бином Эйнштейна.

*****

Я встал и решительно подошёл к сидевшему в центре третьего ряда Толику.

— Слушай, Лев, извини, — сказал я ему громким шёпотом, — тебя можно отвлечь
на минутку?

— Ой, как же ты, Рыжий, не вовремя! — прошипел Толик. — Ну, что там ещё у
тебя?

— Давай выйдем на воздух. Ещё раз извини. ОЧЕНЬ нужно.

****

— Ну, — спросил Толик, когда мы с ним вышли из клуба, — и чего тебе там вдруг
приспичило?

— Понимаешь, Лёва, — издалека начал я, — ты согласен, что я тебе должен?

— Не гони порожняк! Ну, допустим, согласен.

— И ты веришь, что я этот долг возвращу да ещё и с процентами?

— Этот как? — насторожился Лев.

— А вот пошли со мной вместе в котельную. И там всё увидишь.

— А попозже нельзя?

— Извини, но нельзя. Дело срочное.

— Что, настолько?

— Да, Лёва, настолько.

— Короче, Рыжий, смотри, — ощерился Толик, — если мы опоздаем с тобой на
Мересьева, ты отделаешься просто пи…лями. А вот если пропустим «Джульетту»,
то я тебе натяну глаз на жопу и скажу, что ты таким и родился. Согласен?

— Согласен.

— Что же, Ваня, е…ло твоё. Если хочешь, рискуй. Покандёхали.

****

Когда мы вошли с юным вором в котельную, я его сразу подвёл к сплошной стенке
за дальним котлом.

— Ничего не замечаешь? — спросил его я.

— Ничего, — пожал плечами Толик.

— А теперь? — спросил ваш покорный слуга и с огромным трудом отодвинул в
сторону деревянную палету со сваленной на неё грудой хлама.

— Них.. себе, дверь! — свистнул Лев. — Ключи есть?

— Да, имеются, — кивнул я и открыл ключом дверцу.

Согнувшись в четыре погибели, мы со Львом осторожно спустились по лишённой
половине ступенек лестнице и оказались в неосвещённом подвальчике, в конце
которого смутно чернела ещё одна дверь, за которой располагалась довольно
большая и светлая комната площадью метров в восемь.

— Них…, бл…, хоромы! — опять удивился Лев. — И кто о них знает?

— Никто, только ты да я.

— Что же, Рыжий… ништяк! Свой должок ты закрыл, а сейчас давай быстро
пойдём на «Джульетту». Ещё можем успеть.

— Сейчас, Лев, сейчас! Извини, но сюрпризы не кончились. Посмотри за столом.

Анатолий нагнулся, а я сложенными в замок руками (зажав между ладоней для
верности ещё и тяжёлый латунный подшипник) со всей силы ударил его по
загривку.

Лев упал на пол и отключился.

А я, заперев все две двери и задвинув палету, поспешно вернулся в зрительный
зал, оставив для Льва на столе вот такую записку:

«Толя!

Прости, но так было надо. Умоляю, НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ не поднимай сейчас
шума и ТИХО дождись меня. Я скоро буду.

А вот если тебя обнаружат чужие, нам обоим — П…ЕЦ.

Поверь мне, пожалуйста, на слово.

Ещё раз извини.
Ваня Рыжий».

ГЛАВА ВТОРАЯ

Уже где-то минут через пять я успел возвратиться на своё место и практически не
опоздал к началу «Сцены на балконе».

— И кто это проникает в темноте в мечты мои заветные? — прошептал Юлик и по
залу тут же пронёсся вздох восхищения. Сидевший прямо передо мной старый

вор с погонялом «Кирпич» пробормотал себе под нос: «Ох, и классная тёлка!
Лучше, сука, чем настоящая».

— Не смею называть себя по имени, оно, благодаря тебе, мне ненавистно! —
сдавленно крикнул Смирнов (он же Ромео).

— Десятка слов не сказано у нас, — промурлыкал Юлик, — а как уже знаком мне
этот голос. Ты не Монтекки? Не Ромео ты?

— Ни тот, ни этот! — постучал себя в грудь лейтенант. — Имена запретны.

И т. д. и т. п.

Успех, настоящий большой театральный Успех нарастал с каждой минутой, и вот
уже так и не появившаяся на сцене нянька прокричала баритоном майора:
«Голубушка!» — и вот уже Юлик своим колдовским тихим голосом произнёс
заключительную фразу: «Прощай, прощай, а разойтись нет мочи! Так и твердить
бы век: «Спокойной ночи!» — а Ромео, вытянув руки по швам, отбарабанил
финальное четверостишие, потонувшее в громе оваций, и вот уже оба
исполнителя чуть ли не дюжину раз успели выбежать на поклоны, а потом, под
громкие крики: «Автора! Автора!» — к ним присоединился и улыбающийся
товарищ майор, а грохот оваций всё не стихал и бесконечные: «Бис!», «Браво!»,
«Ништяк!» — всё не стихали и не стихали.

Меня удивляло одно: в этих бурных восторгах почему-то вообще не участвовал
третий ряд. Ни единого возгласа или овации оттуда не доносилось.

Неужели я… прав?

Это и хорошо, и плохо: с одной стороны, теперь есть с чем вернуться в котельную,
а с другой — всё равно жутковато.

Ладно, надо проверить.

И я осторожно дотронулся до седого загривка сидевшего передо мной Кирпича.
Старый вор завалился вперёд, не издав ни единого звука.

Так-так-так.

Зае…сь.

Протестируем и остальных. Место слева от Кирпича пустовало (там должен был
сидеть Толик), а справа виднелась необъятная спина лучшего Толикова друга
Серёги Калины (наверно, единственного вора в РФ, носившего очки «минус
десять»).

Я потянул на себя огромную Серёгину голову и она безвольно завалилась назад,
ударившись бритым затылком о холку. При этом очки с его носа так и не слетели и
вчетверо увеличенные толстыми стёклами Серёгины глаза продолжали смотреть
на меня в упор.

Так-так-так.

Зае…сь.

На всяких случай я проверил ещё пару-тройку сидевших в том же ряду блатных (с
тем же, естественно, результатом), а потом резко встал и незаметно вернулся к
себе в кочегарку.

*****

— Эй, Рыжий, ты лучше сюда не входи! Урою, бл…! Насмерть урою! — заорал мне
Лев через дверь.

— Хорошо, я согласен, — ответил я. — Мочи меня наглухо. Но перед этим,
пожалуйста, выслушай. Ты готов?

— Ну допустим, готов.

— Ты сидишь?

— Нет, стою. И как только войдёшь, за..у тебе сходу в лобешник.

— Нет, ты всё же, пожалуйста, сядь.

— Нах..?

— Говорю тебе, сядь. Там ведь есть табуретка. Ты сел?

— Да, я сел.

— Точно?

— Да точно. Не выводи меня, бл…, из себя!

— Так, Толя, короче… — наконец выдал я, вплотную приблизившись к двери, — у
меня для тебя… ужасные новости: всех твоих замочили. Весь блаткомитет. И был
бы ты в зале, тоже стал бы покойником. Мне можно войти?

— Заходи.

— Драться точно не будешь?

— Не буду.

Я открыл дверь, вошёл внутрь и впервые за эти пять месяцев увидел притихшего
Льва, безвольно сидящего на табурете.

— Всех вообще замочили? — чуть слышно спросил он меня.

— Да, Лёва, всех.

— И Калину с Пахомом?

— Да, Лев, и дружка твоего, и смотрящего. Я их проверил отдельно.

— Как ты думаешь, кто это сделал?

— Не знаю, — ответил я (не совсем искренне). — У всех убиенных поломаны
шейные позвонки и даже наполовину оторваны сами шеи.

— Так их что… не ножом?

— Нет, Лёва, голыми руками и какую силу для этого надо иметь, мне даже
подумать страшно.

В разговоре повисла тяжёлая пауза.

— И, Толенька, самое-самое главное, — продолжил я, — покуда хоть что-нибудь
не прояснилось, ты должен сидеть в этой комнатке и не высовываться.

— То есть как?! — крикнул Толик.

— Сери да никак, — сурово отрезал я. — Нельзя воевать с невидимкой. Это,
Толя, во-первых. А, во-вторых, не ори. Нас ведь могут услышать и тогда нам
обоим — пи…ц. Ты согласен?

— Согласен, — прохрипел Лев. — Но как, сука, противно: пацанов мочканули, а я
в щёлку забился. Как таракашка.

— Но ведь выхода нет? — спросил его я.

Лев потупился и промолчал.

— Нету ведь выхода? — повторил я вопрос.

— Нету, — наконец буркнул Лев.

— И тогда дай мне слово… но сначала ответь: я ведь спас тебе жизнь?

— Да, спас.

— И теперь уже ты мне немножечко должен?

— Ну, должен.

— И тогда дай мне честное слово, — попросил я, — что ты ровно сутки не
выйдешь из этой своей тайной комнаты.

— Хорошо, Вань, не выйду, — поклялся Лёва. —Честное пацанское.

*****

Пацанское слово, конечно, дороже золота, но нарушено оно было ровно три с
половиной часа спустя. Всё это время Толик метался по своему подвалу, словно
волк по зоопарковской клетке, но потом постучался в железную дверь и спросил:

— Ваня, ты спишь?

— Да, я сплю. Не мешай.

— Вань, проснись. Очень надо.

— Ну, чего там ещё?

— Отпусти меня, Рыжий, на зону. Хочу, бл…, прошвырнуться по ней и посмотреть,
что почём.

— Толян, ты сдурел?! — крикнул я. — Весь лагерь в омоновцах. Уже часа два, как
ввели усиление.

— А мне, Рыжий, насрать. Я, бл…, ниндзя.

— Ху…дзя! Никаких прогулок. Дискуссия окончена.

— Вань, я шум подниму. И будь, что будет.

— Какой, Толик, шум? — ошарашенно вымолвил я. — Ты совсем мозги пропил?
Нас обоих за яйца подвесят!

— А мне, Рыжий, насрать. Пусть попробуют. У меня под рукой монтировка, так что
ежели гады войдут с огнестрелом, прихвачу с собой парочку, а ежели просто с
дубинами, то рыл пять или шесть. Наплевать! Но помру, сука, вором.

Спорить было бессмысленно и я, тяжко вздохнув, произнёс:

— Тогда оба пойдём.

— Да нет, Вань, я один.

— И не мечтай. Обои полетим.

— Ну, как хочешь, как хочешь. Только, Рыжий, ты это… постарайся под ногами не
путаться.

И мы, словно два настоящих японских шпиона, бесшумно выскользнули из
кочегарки и стали короткими перебежками приближаться к пятёрке. На зоне и
вправду ввели усиление: с вышек били прожекторы, а между бараками ходили
дозором вооруженные космонавты. Но не Толика Львова можно было остановить
такой чепухой, и где-то минут через двадцать мы оба, никем не замеченные,
оказались возле пятёрки.

Там дежурил ещё один караул — воровской. Костя Глечик и где-то с десяток
блатняжек попроще держали под неусыпным контролем все входы и выходы. Но
караульщики из воров — никакие, и примерно минут через сорок вся Костина
кодла сбилась в кучу у главного входа.

Лёва этим воспользовался и, осторожно прокравшись вдоль стенки, привстал на
цыпочки и заглянул в одно из окон.

— Нихрена же себе! — еле слышно присвистнул он. — Рыжий, это пи…ц.

— Что такое?

— А ты сам, блин, позырь.

И он отодвинулся в сторону, освобождая мне место возле окошка. Я тоже глянул в
окно и с огромным трудом удержался от крика.

Так-так-так.

Зае…сь.

На бывшем месте Пахома лежал Азад, а по бокам от него — Юлиан и Михалыч. А
в метрах трёх-четырёх от шконки Азада стоял на вытяжку Костя Глечик и
выслушивал руководящие указания.

— Слышишь, Вань, что случилось-то? — шепнул мне на ухо Толик. — Что, сука-
бл…, происходит?

— Что-что, — вздохнул я, — Революция Неприкасаемых.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Лев, ты мне обещаешь? — спросил я Толика уже после того, как мы с ним
возвратились в котельную, — что пока мы хоть что-нибудь не прокумекаем, ты
дёргаться больше не будешь?

— Обещаю, — прошептал Лев, — но лишь с одним, сука, условием.

— Ну и каким же?

— Что я этого, бл…, чуркобеса замочу наглушняк. Сдохну, но замочу. Слово
Толика.

— Да мочи ты его, сколько хочешь. Только не сразу. Договорились?

— Договорились! — прорычал Лев.

— И знаешь что, Толик, — добавил я после паузы, — если ты до него в конце
концов доберёшься, я, может быть… в Бога поверю.

****

Этим повторно взятым с Толика словом я снова спас ему жизнь. Потому что за час
подъёма, когда космонавты расслабились, а вохра на вышках клевала носами в
предвкушении смены, случилось вот что: остатки блатных вперемежку с
отдельными, метящими в блатоту мужиками пошли на штурм бывшей пятёрки.

Спецназ прибыл на место с небольшим опозданием в результате чего остался
вообще без работы. У самого входа в пятый барак лежало четырнадцать трупов с
наполовину оторванными шеями, а все его обитатели безмятежно дрыхли.

…С этой минуты Революция Неприкасаемых победила окончательно и
бесповоротно.

*****

Прошли ровно сутки. В нашем лагере продолжался режим усиления, а
приехавший срочно важняк из Москвы буквально рыл носом землю, но никаких
результатов, похоже, не добыл. По зоне ходили самые разные слухи: от
спецоперации Белой Стрелы до нашествия зомби, — но отчего в течение суток
погибли загадочной смертью эти тридцать без малого человек, никто сказать
толком не мог. Никаких мало-мальски не фантастических версий не было ни у
следаков, ни у братвы.

…Кстати, меня, как сидевшего сразу за третьим рядом и, следовательно,
имевшего теоретическую возможность незаметно свернуть кому-нибудь из
невинно убиенных шею, вызвали к важняку одним из первых. Ваш покорный слуга,
идя в оперчасть, если честно, готовился к встрече с каким-нибудь дубинноголовым
солдафоном, народе того, что когда-то вёл моё дело, но Афанасий Данилович
Книга (так звали следователя) оказался иссиня-выбритым средних лет
джентльменом в сверхмодных очках, чем-то очень похожим на Бориса
Абрамовича Школьника.

— Присаживайтесь-присаживайтесь, Иван Сергеевич, — тепло поприветствовал
меня Афанасий. — Располагайтесь, как вам удобней. Вы курите?

— Да, я курю, — кивнул я.

— Тогда угощайтесь, — и Афанасий Данилович пододвинул ко мне початую пачку
дорогих сигарилл «Блэк Кэптн». — Вам чай или кофе?

— Благодарю вас, не надо, — ответил я. — Сыт. Государство обеспечивает.

— Что ж… вольному — воля, — усмехнулся следователь. — Конечно, в этих
стенах сия поговорка звучит несколько… гм… дву-смыс-лен-но, но я надеюсь, что
вы не поймёте меня превратно.

В процессе дальнейшей беседы выяснилось, что свернуть ничью шею (для чего
нужны были руки армрестлера) я не мог и интереса для Афанасия Даниловича не
представляю. На прощание он вызвал двух лаборанток в белоснежных халатиках
и приказал им взять мою кровь на анализы.

— Что, на допинг меня проверяете? — расслабленно пошутил я.

— А у вас есть голова на плечах, — улыбнулся Книга.

— Неужели и вправду на допинг? — продолжил я, вдруг начиная о чём-то
догадываться.

— Ну, откуда здесь допинг, Иван Сергеевич? — открестился важняк таким
искренним тоном, что я сразу же понял, что проверяют меня именно на допинг.

*****

Ну, а ночью ко мне постучались с такой сумасшедшей силой, что мой
самодельный запор едва не сломался.

— Кто там? — спросил я спросонья.

— Вань, открой, это Юлик, — донеслось из-за двери.

— Чего надо?

— Вань, спаси, за мной гонятся.

— Кто гонится?

— Люди Азада.

…А теперь разрешите мне маленькое отступление. Зона — это страна с нулевой
эмпатией , и циничное «тебя не е…т — не подмахивай» — это базовый принцип
выживания в лагере. Ни один мало-мальски вменяемый зек ни за какие коврижки
не станет вписываться в чьи-то разборки. Но я был — как вы, может быть, помните
— Ванечкой Ё…тым и периодически клал с прибором на любые законы — и
божеские, и человеческие.

Так что я открыл дверь и впустил таки Юлика.

— Ну, и где мне теперь тебя прятать? — в лоб спросил я его.

— А, Ваня, там же, куда ты запрятал Толика Львова, — ответил мне Юлик.

— ???

— Я ведь видел вас с Толиком возле пятёрки. Но никому ничего не сказал.

— Вот чёрт глазастый! — в сердцах выпалил я. — Хорошо, подь сюды.

И я снова с огромным трудом отодвинул забитую хламом палету и уже без труда
— большой лист фанеры, дополнительно драпировавший секретный ход.

— Ну, и что ты там не поделил с Азадом Аббасовичем? — спросил я его.

— Долго рассказывать, — ответил мне Юлик.

— Ладно, после расскажешь. А пока лезть вот в эту дыру.

И я открыл дверь в подвал.

*****

А минут десять-пятнадцать пятнадцать спустя ко мне вновь постучали. И снова —
с такой фантастической силой, что дверь кочегарки едва не слетела с петель.
Включив всю силу воли, я выдержал необходимую паузу и нога за ногу
приблизился к двери.

— Ну и кто там? — спросил я преувеличенно заспанным голоском.

— Открывай, бл…, в момент! Это мы!! — прогремел из-за двери басок Кости
Глечика.

Я отодвинул щеколду и распахнул дверь. На пороге стояли Костя и Сева.

— Ты Юльку не видел? — спросил меня Глечик.

— Не-а, Костя, не видел, — широко зевнул я. — А что хоть случилось-то?

— Потом, бл…, объясню, — отмахнулся Костик. — Эй, Бычара, — приказал
некогда воровской, а теперь непонятно чей палач своему подельнику. — Обыщи
помещение. Без туфты обыщи. От и до.

Бык обнюхал в котельной буквально каждый вершок и даже чуть-чуть отодвинул
палету (не тронув, к счастью, фанеру), но ничего, ясен пень, не нашёл.

— Нету здесь них…, — доложил запыхавшийся Сева. — Он, наверное, в клубе, в
гримёрке.

— В гримёрке-ху…ке! — громким матерным эхом отозвался палач. — Ну, пошли,
сука, в клуб. Делать нечего. Ведь иначе Азад нам окуляры на жопу натянет. А ты,
Рыжий, если увидишь вдруг Юлика, сразу дай знать.

— Всенепременно! — поклялся я и, терпеливо выждав часа полтора, спустился к
Юлику.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

В подвале стояла такая непроглядная тьма, что не только стены и пол, но даже
собственные руки и ноги рассмотреть было практически невозможно.

— Они не вернулись? — спросил меня Юлик.

— Нет, — ответил я. — И, похоже, уже не вернутся. А чего ты им сделал-то?

— Вань, не им, а ему. Эти двое не обладают субъектностью и делают то, что им
скажут. А приказ обнулить меня отдал Азад.

— Для чего?

— Это долго рассказывать, — ответил мне из темноты бархатистый голос Юлика.

— Ну, не хочешь, не надо, — не стал спорить я. — Но хотя бы признай для начала:
ведь это ты на премьере блатных замочил?

— Да, Ваня, я, — после гигантской (почти двухминутной) паузы ответил мне Юлик.
— А как ты догадался?

— Интуиция, — ответил я и, выдержав ещё одну паузу, поменьше, негромко
спросил. — Ты ведь был тогда на Ускорителе?

— Да, — пискнул Юлик. — Откуда знаешь про Ускоритель?

— Жизненный опыт. Но я одного не пойму… ты ведь их замочил в самом-самом
конце, между выходами?

— Ага, между выходами. Как только товарищ полковник перестал нас снимать на
видеокамеру.

— А общее видеонаблюдение?

— Его расстроил Михалыч.

— А если бы кто-то из вохры снимал вас на личный смартфон?

— Исключено, — хмыкнул Юлик. — Ты же знаешь этот Мишкин пунктик: за любую
несанкционированную съёмку на территории зоны — расстрел на месте.

— Да, складно звОнишь, — пробормотал я и, почесав невидимым пальцем
невидимую переносицу, продолжил, — но я всё равно одного не пойму, — здесь
ваш покорный слуга вытряхнул из пачки предпоследнюю сигарету и, оглушительно
выстрелив спичкой, прикурил её от жёлто-синего огонька. — Как ты успел всё за
пару секунд?

— Такое, Вань, средство, — ответил мне освещённый спичечным пламенем Юлик.
— Там даже доля мгновения — за год.

— Не звезди! — оборвал его я. — Я ведь тоже не раз принимал Ускоритель и
изучил все нюансы: там лаг две минуты, отвратительный ацетоновый запах и
скорость движения пусть и с трудом, но всё же заметная глазу. Так что, Юлик, не
сходится.

— Это старые модификации, — ответил мне Юлиан, похоже обидевшийся на «не
звезди», — а новейшая в сотню раз эффективней и в сотню же раз токсичней.

— Это… как?

— А вот так. После первого раза у меня ещё сохранялись какие-то шансы на
жизнь. А вот после повторного…

— «Повторный» — это возле барака?

— Ага. После повторного всё: гуттен морген, Юхан Борген. Я уже мочусь кровью и
жить мне осталось дней двадцать.

— Может, всё-таки выкарабкаешься?

— Нет, Ваня, пи…ц. Полный и окончательный пи…ц внакладку.

— Так нахрена ж ты повторно его принимал?! — не выдержав, выкрикнул я. — Там
что, других челов не было?

— Челы, может, и были, — скривился Юлик, чьё идеально-правильное лицо, было
подсвечено огоньком моей сигареты. — А вот Человеков не было ни одного. И,
если б блатные взяли нашу пятёрку штурмом, то «живые, — как говорил старый
Сильвер, — позавидовали бы мёртвым». А они б её взяли, какие из петухов
бойцы? Вот и пришлось мне повторно взойти на Голгофу.

— А как же Глечикова гвардия?

— А они первые сдристнули. У них ведь кто победил, тот и папа.

— По-нят-но, — ответил я и, глубоко затянувшись, на миг осветил малиново-
красным огоньком сигареты пол и стены подвала, а потом затушил огонёчек
слюной и заныкал окурок обратно в пачку. — А Аббасович хочет убрать тебя, чтоб
избежать проверки на допинги? Типа, нет тела — нет дела?

Ещё одна порция до предела спрессованной тишины.

— Ну и голова у тебя, Ваня! — наконец выдал Юлик.

— Это да, — кивнул я, — что есть, то есть. А дальше ты что хочешь делать?

— Дальше? — прошептал Юлиан. — Да нет у меня никакого «дальше». Но эти
несколько считанных дней я хотел бы употребить…

Новая длинная пауза.

— Ну?! — поторопил его я.

…на то, чтобы замочить Азада.

— С концами?

— Естественно.

— По-нят-но.

*****

— Эй, — постучал я кулаком в стену, — Лев, ты всё слышал?

— Да, от и до, — ответил из-за перегородки Толик.

— И что ты имеешь сказать?

— Многое, Ванечка, многое, — Толик выдержал паузу. — Если, бл…, по-хорошему,
то я должен сейчас посадить на перо твоего театрала. И, был бы я малолеткой с
Лебедева, я так бы и сделал, и х… бы меня кто остановил. Но мы с тобой, Рыжий,
на строгом, и я принимаю другое решение: Господь твою Джулю и так наказал, а
враг у нас с нею общий. И я отпускаю ствол, чтоб подвесить за яйца заказчика.
Вот такой бином Эйнштейна.

Лёва выдержал полуминутную паузу.

— Так что, Юль, заходи, — наконец-то продолжил он. — Я тебя, бл…, не трону.
Слово Толика.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Вся ночь и полдня ушли у нас на обсуждение плана вендетты, а ещё пара суток —
на её подготовку. Безрукому мне поневоле пришлось ограничиться ролью
снабженца, а вот рукодельники Юлик и Толик все дни напролёт пилили, строгали и
свинчивали нашу вундервафлю. И работы уже подходили к концу, когда в дверь
кочегарки опять постучали.

И опять — Сева Бык.

— Рыжий, срочно к Азаду! — заорал он.

— Типа, прямо сейчас?

— Ясен х…!

Спорить было бессмысленно и мы уже где-то минут через восемь приблизились к
бывшей пятёрке. Подойдя, я вошёл вовнутрь, а Сева замер в дверях.

****

— Ну, здравствуй, Тихомиров, — поприветствовал меня сидевший на застланной
шконке в центре пустого барака Азад. — Судьба снова нас сводит. Ты не находишь
это странным?

— На то она и Судьба, Азад Аббасович, — ответил я. — Её пути неисповедимы.

— Разумно, — кивнул Азад, — Более чем разумно. А что ты мне можешь сказать
по поводу самых последних событий?

— Опасную шутку вы шутите, гражданин Хайрутдинов, — старательно глядя куда-
то вбок, ответил я. — Очень и очень опасную шутку.

— А иначе я, Вань, не умею. «Сей повар, — он ткнул себя в грудь, — нам будет
готовить исключительно острые блюда». Кто автор цитаты?

— Владимир Ленин.

— Удивил, Тихомиров. Как есть удивил. Садись, пять, — пошутил бывший доцент.
— Ставлю сто баксов против позавчерашней газеты, что девяносто девять
процентов нынешних молодых не то что цитату, имени её автора не вспомнят. Ко
мне в замы пойдёшь?

— Нет, не пойду, Азад Аббасович, — всё так же старательно избегая смотреть
этому монстру в глаза, ответил пишущий эти строки. — Острые блюда — не мой
профиль. Хотя и благодарю за доверие.

— Что ж… как хочешь, как хочешь. Неволить не буду. А как у тебя дела со
Сгущанской?

— По большому счету, никак, Азад Аббасович.

— Скромничаешь, Ванечка, скромничаешь. Из-за ваших «никак» мы с супругой
полночи глаза не смыкали. Да, кстати, Ванечка… а как долго ты пребывал в своём
прежнем статусе?

— Почти что полгода.

— А-а… ты уж прости меня, старика, за прямоту, а… некоторые специфические
функции, связанные с этим статусом, тебе выполнять… приходилось?

— Нет, — твёрдо ответил я.

— Прости, но не верю.

— Не хотите — не верьте, — пожал я плечами. — Мне, в общем-то, пофигу.
Думайте, что вам угодно. Но, ежели вам интересны детали, то меня сохранило вот
это письмо.

И я достал из-за пазухи мелко-мелко исписанный бумажный клочок.

«Воровской Прогон для всех Честных Арестантов, — говорилось в нём. —
Голубь Ванечка Рыжий был опущен по ментовскому беспределу и щемить его
дальше — не по-Людски.
Иван Молодой, Жека Малый и Рафик Колпинский».

— В «Крестах» мы часто гуляли, — продолжил я, — в одном прогулочном дворике
со строгачами и они с подачи Биджо (грузина-наркома из нашей хаты, удивительно
светлого человека) сочинили мне этот прогон. Что лично мне — помогло. В
отличие от — насколько я понимаю — вашей светлости?

— Вань, не хами, — без особенной злобы ответил мне Хайрутдинов. — Тебе это
не выгодно. И ты заруби-ка себе на носу, что это наш… бунт? мятеж? восстание?

— Революция Неприкасаемых, — подсказал я.

— Как ты сказал?

— Революция Неприкасаемых.

— В точку, Вань, в точку! А ну-ка, Севочка, — приказал новый босс слуге всех
господ Быку, — приведи ко мне Стёпу.

…И где-то минут через пять в пятёрку зашёл непривычно встревоженный гей по
жизни Стефан, конвоируемый равнодушным Севой.

— Вот скажи-ка мне, Стёпочка, — елейно спросил Хайрутдинов, — тебе твоя
нынешняя работа нравится?

— Да, Азад Аббасович, нравится, — смущённо потупив глаза, ответил
смотрящему гей по жизни.

— Так почему же простой кочегар, — Азад ткнул в меня пальцем, — подбрасывает
мне яркий и точный мемчик «революция неприкасаемых», а ты, мой спичрайтер,
сопли жуёшь? Ты у нас что заканчивал?

— МГИМО, — буркнул Стефан. — Отделение зарубежного регионоведения.

— А я так и думал! — печально вздохнул Хайрутдинов. — Похоже, что правильно
умные люди бают, что этот столичный ваш институт — простая тусовка элитных
бездельников и реальный уровень даваемого им образования — это уровень
Мелитопольского сельхозтехникума. И что скажешь, Степан? Правду шепчут
зоилы?

Гей по жизни смущённо молчал.

— Кстати, ты вообще знаешь значение слова «зоилы»?

Стефан отрицательно помотал головой.

— Не дошло ещё до Мелитополя? — захихикал Азад. — Ладно, Стёпа, запомни:
ещё один твой косяк, и я вас поменяю местами. Ты пойдёшь в кочегарку, а
Ванечка станет моим пресс-секретарём. А пока что иди и работай. Бог в помощь.

И пристыженный пресс-секретарь удалился.

****

— А теперь возвратимся к нашим баранам, — продолжил свою мысль
Хайрутдинов. — Итак, заруби-ка себе на носу, что эта наша… Революция
Неприкасаемых возникла отнюдь не спонтанно и пользуется мощной поддержкой
на самом… верху. Конкретных имён, как ты и сам понимаешь, не будет, но поверь
мне, пожалуйста, на слово, что немало… да, Ваня, немало… весьма и весьма
высокопоставленных краснопёрых и очень и очень влиятельных расписных… да,
Вань, расписных! …смотрят на происходящее здесь с одобрением. Так что я здесь
надолго и ссориться с новым смотрящим тебе не с руки. Нет, я хорошо понимаю,
что ты сейчас для нашего брата примерно тоже, что Вася Бриллиант — для
блатных, и посему полагаешь себя лицом неприкосновенным, но, Ваня, подумай:
ведь живая легенда в любую минуту может стать неживой и её популярность от
этого только увеличится. Сотрудничать с нами я тебя не неволю, но
демонстрировать нам некую публичную поддержку — если не хочешь пасть от
руки недругов и стать вечным знаменем нашей движухи — ты, Ваня, обязан. Да,
Ванечка, я понимаю, что ты чистоплюй и номер моей статьи для тебя — почти что
непреодолимое препятствие (а уж что наболтала тебе по этому поводу Злата
Геннадьевна, мне даже подумать страшно), но… ты должен запомнить: там
девственниц не было. И девственников, кстати, тоже. Все эти чёртовы малолетки
начинали трахаться едва ли не с пелёнок. А вот впервые покушали досыта они у
меня, в VIP-салоне. И ни единого грубого слова ни от меня, ни от клиентов они не
услышали. Так что греха на мне нет и жизнь этих приютских крысок с моей
помощью стала не хуже, а лучше. Ты с этим согласен? — здесь бывший доцент
испепелил меня раскалённым от ненависти взором. — Молчишь? Ну, и чёрт с
тобою! Не хочешь, не отвечай. Но Еремеева вместе со Львовым тебе всё же
придётся отдать. Они мне нужнее.

— Какого Львова и Еремеева? — ошарашенно вымолвил я.

— Говняного, — отрезал Азад. — Даю тебе сутки. Свободен.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

— Вот такие дела и делишки, малята, — сообщил я Юлику с Толиком, заканчивая
кратенький пересказ приведённой чуть выше беседы. — Все входы и выходы под
наблюдением. Что делать будем?

— Что-что? Начнём действовать прямо сейчас! — громко выкрикнул Юлик.

— А это реально? — спросил его я.

— Да, реально, — поддержал Еремеева Толик. — Через час чуркобес пойдёт на
свою ежедневную встречу с Хозяином и вот там мы его и подловим.

— Но как? — спросил я. — Он ведь будет с охраной. И она тебя близко к нему не
подпустит. Ты сможешь попасть метров где-то с пятнадцати?

— Нет, Ваня, вряд ли, — пробурчал Лев. — Не та у нас техника. Ну и чёрт с ним!
Не догоню, так согреюсь. Ведь выхода всё равно нету.

— Нет, Толя, есть! — ещё раз крикнул Юлик. — Ты метров с трёх-четырёх в него
попадёшь?

— Как два пальца.

— Тогда слушай сюда, — продолжил Еремеев, — короче, ответь… извини, я
сейчас отлучусь на минутку.

Он сбегал к параше и помочился в неё чистой кровью.

— Вот ответь-ка мне, Толя, — продолжил он, — Азадовские охранники —
профессионалы?

— Кто «профессионалы»? — гоготнул Лев. — Они? Ты чего, издеваешься? Там
половина бакланов и половина — кухОнных мокрушников.

— И, стало быть, — торжествующе заключил Юлиан, — если я брошусь с пером
на Азада, что они будут делать?

— Собьют тебя с ног и затопчут насмерть.

— Во-о-от! — воздел кверху палец Юлик. — И профессор наш Мориарти в эту
минуту останется — что?

— Без прикрытия?

— Именно! И ты его, Толя, спокойно оформишь.

— Звучит, конечно, красиво, — задумался Лев. — Очень-очень красиво. Но… ты,
Юлька, сможешь? В одиночку? С пером? И без допинга?

— Смогу, — кивнул Юлик и, выдохнув: «Хэх!», — метнул в стену заточку.

Толик, буркнув себе под нос что-то вроде: «Сейчас поломает, придурок, последнее
пёрышко!» — попытался вытащить её из стены и не смог.

Клинок ушёл в дерево сантиметров на восемь.

****

К половине четвёртого всё уже было готово. Юлик и Толик, выбравшись через
боковое окно, затаились в узеньком тупичке между угольным складом и
кочегаркой, а ваш покорный слуга притулился с выменянной на шесть коробков
анаши подзорной трубой у другого окна.

В 15-38 перед выходом из пятёрки замаячили ватные спины Костиных гоблинов.
Потом появился Азад в чёрной форменной куртке, пошитой на заказ на промзоне.
По левую руку от Хайрутдинова переминался с ноги на ногу согнувшийся в четыре
погибели под тяжестью своего портфеля пресс-секретарь, а справа шествовал
неизменный Михалыч.

В 15-40 вся эта процессия направилась к оперчасти: в самом центре — Азад,
почти что впритирку к Азаду — Михалыч, потом кольцо серых охранников и чуть-
чуть позади — с трудом поспевавший за ними Стефан.

В 15-48 расстояние между котельной и Хайрутдиновым сократилось до минимума
и я подал подельникам знак — со всей дури ударил совковой лопатой о стенку
пустого котла.

В 15-49 о бритую голову Глечика ударился остроугольный булыжник, а секундою
позже из тупичка выбежал Юлик с ножом и попытался прорваться к Хайрутдинову.
Он был остановлен в двух метрах от цели — Костя сбил его с ног и тотчас же все
пять охранников принялись добивать нападавшего: затаптывать насмерть что-то
живое им было значительно интересней, чем обеспечивать безопасность своего
босса.

В 15-52 к этому суду Линча присоединились и не сумевшие преодолеть искушения
Стёпа с Михалычем.

— Не до смерти, идиоты, не до смерти! — закричал им Азад и тут же осёкся.

В 15-53 из узкой щели между котельной и складом выскочил Толик с заряженным
арбалетом (именно это чудо-оружие и создавали оба наших самоделкины) и с
расстояния трёх с половиной метров вогнал — как мы и планировали —
сорокасантиметровую арбалетную стрелу прямо в левый глаз Азаду.

Бывший доцент рухнул наземь, а Лев тут же перезарядил своё оружие и заорал:

— Хоть одна сука дёрнется — вгоню стрелу прямо в глотку! Костя, ты меня
знаешь. Зови ментов.

Но звать краснопёрых особенной надобности не было: больше дюжины
автоматчиков (среди которых я сразу признал и своего друга Хидиятуллина) под
командованием лейтенанта Смирнова уже подбегали к котельной.

— Начальник! — крикнул Смирнову Толян и положил своё чудо-оружие наземь. —
Я сдался и сопротивления не оказываю, — он синхронно завёл руки за спину. —
Давай, командир, пакуй.

— Слышишь, начальник! — прохрипел он минуту спустя, согнувшись в четыре
погибели и почти упираясь лбом в землю. — С другом дашь попрощаться? Ведь
лично тебе я плохого не делал.

— А подлянку не кинешь? — с тревогой спросил лейтенант.

— Нет, начальник, не кину. Слово Толика.

— Ладно, прощайся, — пробурчал экс-Ромео и изогнутого, словно знак интеграла,
блатного подвели к тому кровавому месиву, которое ещё минут десять назад было
живым и красивым зека Еремеевым.

— Вот ведь уроды! — прошептал Толик. — Говорил же вам старший: не до смерти.
Один хрен замочили.

Здесь Толик, ещё глубже нагнувшись, приблизил лицо к тому, что только что было
Юликом, и вдруг — на минуту мне показалось, что моя психика не выдержала и я
всё же сошёл с ума — заговорил стихами:

…Ах, злодей!
Всё выпил сам, а мне и не оставил?
Тогда тебя я в губы поцелую
И в этом подкрепленье смерть найду.
Какие тёплые!

И здесь положенец действительно поцеловал опущенного в его разорванные и
окровавленные губы.

— Не бойся, начальник, — сказал он Смирнову, из чьих глаз в два ручья текли
слёзы, — перо у него я забрать не смогу: мои длани в браслетах, так что
шекспировского результата не будет. Веди меня к следователю. Такой вот,
начальник, бином Эйнштейна.

И Толик в сопровождении четырёх автоматчиков и зарёванного лейтенанта
зашагал в оперчасть.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Минут пять спустя оставшийся в оцеплении Хидиятуллин подошёл к
бездыханному трупу Азада и весьма непочтительно тронул его носком сапога.

— Ну что, сдохнул, шайтан? — спросил он. — Совсем-совсем сдохнул или
частичная? Нет, вроде, совсем неживая.

— Тенгиз! — прокричал я ему из-за внешней стороны оцепления. — Он же твой
единоверец. Неужели тебе его совсем не жалко?

— Шайтан он, Ваня, а не муслим! — ответил мне крошечный вохровец. — Этот
шайтан совсем-совсем маленький девочка неоднократно подкладывать под
старых козлов с седым яйцым. Совсем-совсем маленький девочка, как мой
Айгуль. И я так тебе, Ваня, скажу: и в жоп его правильно трахнули и замочили за
дело. Здесь всё по кабачку… т. е. по чесноку, вот что я, Рыжий, думаю.

— Т. е. вообще ни капли не жалко? — спросил его я, немножечко про себя
удивляясь, как возмужал и подрос за этих неполных полгода Хидиятуллинский
русский.

— Слушай, Ваня, — не на шутку разошёлся татарин, — если я рядом с Ростовом
родился, я что, должен Чикатило любить? Если я в Гори живу, я что, на Сталын
обязан молиться? И почему я обязанный любить эта шайтана только за то, что она
тоже обрезанная и тоже делал намаз? Мусульманов на свете сто миллиардов и
там разная человека попадается!

— Хидиятуллин, разговорчики в строю! — прикрикнул на него кто-то из старших. —
А зекам снаружи — не скапливаться! Проходите, здесь вам не цирк.

И я поневоле вернулся в котельную.

*****

Впрочем, греться у этих котлов мне, походу, осталось недолго. Даже если вдруг
Толик (как он утром божился), так и останется в с глухой несознанке, догадаться о
моём соучастии в этом убийстве Афанасию Даниловичу будет нетрудно, а уж
доказухи собрать — при мало-мальски профессиональном обыске — он сумеет
вагон и маленькую тележку.

Так что если Толяну светит червонец, то мне за соучастие — полновесный
пятерик, и году где-нибудь в 2031 я таки выйду на свободу с чистой совестью.

Нужно это принять и не дёргаться. Хорошо хоть живой.

И вот именно в эту минуту (под кем лёд трещит, а под нами, рыжими, — ломится)
дверь в кочегарке распахнулась настежь и на пороге возник лейтенант Смирнов а
сопровождении двух автоматчиков.

— Тихомиров, на выход! — приказал он.

— С вещами?

— С клещами!

— По-нят-но, — пробормотал я и, сунув в сидор всё самое ценное, поплёлся к до
боли родной оперчасти. Но зайдя в кабинет важняка, натурально — опешил.

За широким столом Афанасия Даниловича сидела Инна. На последнем сроке
беременности.

ЭПИЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Здравствуй, Ванечка, — прошептала она.

— Здравствуйте, Инна Степанова, — ответил ей я, продолжая держать за спиной
руки с сидором.

— А почему так официально?

— Потому что вы, Инна Степановна, мультимиллионерша, а я — простой русский
зек. И между нами пропасть.

— Нет между нами никакой пропасти, — всё тем же еле слышным шёпотом
произнесла она и вышла из-за стола, в результате чего её огромный живот
заполнил, как мне показалось, половину кабинета. — с этого дня ты такой
свободный гражданин России, как и мы все. Вот твой паспорт.

И она протянула мне тонкую красную книжечку с золочёным двуглавым орлом на
обложке.

— Ты это… серьёзно? — спросил её я, лихорадочно перелистывая странички: нет,
оформленный позавчера русский паспорт был и вправду моим, включая подпись,
прописку и фото.

— Да, Вань, абсолютно серьёзно, — улыбнулась бывшая. — Твой приговор
аннулирован.

— ???

— Бабки, Ваня, творят чудеса. И это конкретное чудо мне стоило два миллиона
зелёных.

— Ну что же… Инуська… — ошарашенно вымолвил я. — Большое тебе…
человеческое спасибо. Когда мне можно будет двигать на волю?

— Да хоть прямо сейчас, — ещё раз улыбнулась Инна. — Тебе сколько нужно на
сборы?

— Нисколько. Так мне что, уже можно… идти?

— Да, конечно, иди, — прошептала Инка.

— Ты, наверное… шутишь?

— Нет, Вань, не шучу. Попрощаться не хочешь?

— Хочу. Ну что… руки друг другу пожмём на прощание?

— Ванюш, не юродствуй, — вздохнула бывшая и, плотно прижавшись ко мне
безразмерным своим животом и втрое увеличившимися грудями, поцеловала в
губы.

— Стало быть, мы с тобой, Инна Степановна, — произнёс я, пьянея от бесконечно
родного запаха, — расстаёмся сейчас… навсегда?

— Да, Ваня, наверное. Ведь ты не из тех, кто остаётся друзьями?

— Нет, Инн, не из тех.

— Так значит… покедова?

— Да, Инка, пока. Встретимся в аду.

И я (до сих пор почему-то сложив за спиною руки) направился к выходу.

— Вань, постой! — закричала мне в спину Инна.

— Ну чего там ещё?

— Ванюш, понимаешь, — покраснела бывшая, — хотя мы и жили с тобой в… в
гражданском браке, тебе всё равно полагается часть… моих денег.

— За что? — хмыкнул я. — За ударный труд в совместно нажитой койке?

— Ванюш, не юродствуй. Это деньги Степана Аркадьевича и они…

— И-ну-сик! За-пом-ни, — перебил её я, задыхаясь от злости, — я был с тобою не
из-за денег и, уходя, не возьму ни копья. Меня ещё дядя Гена учил…

— Какой дядя Гена? — спросила Инна.

— Неважно. Меня ещё дядя Гена учил, что настоящий мужчина уходит с одной
зубной щеткой. А мне от тебя даже щётки не надо. Расстанемся так.

— Иван! — в свою очередь рассвирепела Инна. — А ты вообще слышишь, что я
говорю? Эти деньги мой папа оставил тебе в своём завещании. В сво-ём за-ве-ща-
ни-и. Да ты сам почитай…

И она протянула мне ворох каких-то бумажек.

— Только, Вань, извини, — продолжила бывшая, — разбираться в этих скучных
делах тебе лучше на пару с Борисом Абрамовичем. Он сейчас подойдёт, ну, а я…
я, наверно, пойду. Хорошо?

— Хорошо.

— Всё, Вань, я пошла.

И моя первая и — по какому-то высшему счёту — единственная женщина ушла от
меня навсегда.

Я, вздохнув, проводил её взглядом: актрисы в кино, изображая беременность,
всегда упираются руками в поясницу, но Инка этому правилу не подчинялась. Она
шла нога за ногу, а её руки, словно две плети, безвольно свисали по бокам.

****

ЗАВЕЩАНИЕ С. А. ВЕРШИНИНА

Всё моё движимое и недвижимое имущество, — далее следовало перечисление
на пяти с половиной листах, — а так же и всё остальное имущество, что будет
мне принадлежать на момент моей смерти, а так же все находящиеся у меня
на счетах финансовые средства, я завещаю своей дочери Вершининой Инне
Степановне 1995 года рождения, место рождения — город Цюрих. При этом из
доставшихся ей оборотных средств в течение, максимум, полугода с момента
вступления в права наследования она должна выплатить:

А) 25 000 000 (двадцать пять миллионов) рублей должны быть переведены на
счёт бывшего заместителя начальника Колпинский колонии для
несовершеннолетних преступников Корнейчука Александра Петровича 1949
года рождения, место рождения — город Барнаул, а в случае его смерти — его
законным наследникам.

Б) 50 000 000 (пятьдесят миллионов) рублей следует перечислить на счёт
музея-усадьбы Л. Н. Толстого «Ясная Поляна».

В) 50 000 000 (пятьдесят миллионов) рублей следует выплатить Тихомирову
Ивану Сергеевичу 1995 года рождения, место рождения — Санкт-Петербург, а
в случае если моя дочь к моменту вступления в права наследства Тихомирова
бросит, эта сумма должна быть удвоена, но лишь при условии, что Тихомиров
не попытается после разрыва получить с моей дочери денежную компенсацию.
В противном же случае вся вышеназванная сумма должна быть потрачена на
гонорары юристам с тем, чтоб Тихомиров И. С. не получил ни копейки.

Решение о выплате или невыплате в указанной пункте «В» суммы должен
принимать Школьник Борис Абрамович 1965 года рождения, место рождения —
город Мозырь, а в случае его смерти…»

— И я, Вань, уверен, — пророкотал у меня за спиной бархатный баритон Бориса
Абрамовича, — что ты этих денег достоин. Деньги не Бог весть какие, но всё-таки
лучше, чем ничего. Вот такие… гм-гм… пи-ро-ги с котятами.

Ваш покорный слуга, на какую-то долю мгновения опешив, не ответил ему ничего.

— Так ты бабки берёшь? — поторопил меня Школьник и, выстрелив «Зиппо»,
закурил неизменный «Блэк Кэптн». — Сумма, согласен, немного обидная, но в
твоём положении не выбирают.

— Нет, не возьму, — наконец произнёс я хоть что-то.

— И почему?

— Потому что мне это ВПАДЛУ.

*****

Окончание этой беседы я пока что от вас утаю и сообщу о лишь о том, что когда
фантастически быстро — часа через два — я действительно вышел на волю, у
ворот нашей зоны меня поджидала… угадайте-ка, кто?

Правильно, Златка Сгущанская.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Вань, при-ы-ывет! — закричала она

и, взвизгнув, повисла на моей шее. — Вот видишь, всё так и вышло, как я
обещала.

— Да, ты просто Кассандра, — во все свои двадцать восемь зубов (два резца,
один клык и один премоляр года зоны не пережили) улыбнулся пишущий эти
строки.

— Кто? — не расслышала Злата.

— Кассандра. Так звали одну древнегреческую тётеньку, умевшую безошибочно
предсказывать будущее и наказанную за это тем, что её предсказаниям никогда и
никто не верил.

— Красивая хоть была тётка?

— Нормальная. Ну, и чем мы, Златуля, сегодня займёмся?

— Угадай с пяти раз, — захихикала Златка.

— Угадал. Но лишь «что», а не «где».

— Ну, уж точно не в этом паршивом посёлке, — скривилась красавица, —здесь
всё зоной пропахло. Я для нас заказала в Архангельске трёхкомнатный люксик с
джакузи.

— Нихренашки себе! — удивлённо присвистнул я.

— Привыкай жить, как люди. Здесь тебе не котельная. И ещё, учти, Ваня…

— Извини, перебью. У нас есть минут сорок?

— Ну, в принципе… есть, — наморщила лобик Златка. — Я такси заказала на
восемь.

— Вот и отлично! Тогда мы, наверно, зайдём вот в это фешенебельное
заведение? — и я небрежно ткнул пальцем в подслеповатый шалман с
покосившейся вывеской «Монте-Карло». — У меня есть для тебя пара слов.

*****

В фешенебельном заведении было пусто и тихо, как в церкви. И лишь за столиком
возле окошка начальник Культурно-Воспитательной Части майор Петров угощал
коньяком незамужнюю повариху из офицерской столовой. Мы с майором
церемонно раскланялись, после чего я уселся за столик возле колонны в строго
противоположной стороне зала.

— Пятьсот конька, литр персикового сока, два по двести мороженого с двойным
сиропом и две больших шоколадки, — продиктовал я заказ официантке и, когда
мой нехитрый набор был доставлен, расплескал коньячок по стаканам и спросил у
достаточно странно выглядевшей в этом шалмане красавицы. — Ну что, Злат, за
любовь?

— Нет, Ванюша, за волю, — очень-очень серьёзно ответила Златка и мы с ней
торжественно опустошили бокалы.

(Да, читатель, для справки: пятисотрублёвый коньяк незабвенного Максима
Африкановича в сравнении с этим заполярным пойлом казался напитком
элитным).

— Больше года не пил, — отдышавшись, признался я. — Представляешь?

— С трудом, — улыбнулась Сгущанская.

Повисла неловкая пауза.

— Представляешь, Азада только что грохнули, — в качестве чуть ли не светской
нейтральной новости сообщил я подруге. — Ты в курсе?

— Да, в курсе.

— И тебе его жалко?

— Ты что, издеваешься?

— Покойный, конечно же, не был нравственным человеком, — печально вздохнув,
констатировал я, — но мне, если честно, всех жалко. Даже монстров, навроде
Хайрутдинова.

— Ну и дурак, — припечатала Златка, — уж он бы тебя нифига не жалел, поменяй
вас судьба местами.

— Возможно-возможно. Уж такой я урод уродился: у нормальных людей тюрьма
убивает эмпатию, а у меня наоборот — удесятеряет. Да я и вообще, если честно,
сейчас, как в тумане: где я и что я? В бокале — коньяк, на столе — относительно
чистая скатерть, а напротив — прекрасная женщина. Но ведь так не бывает!
Сейчас я проснусь и снова увижу котельную, а в своём изголовье — засаленный
ватник.

— Ванюш, успокойся, всё это реальность, — ответила Златка и с почти
материнской нежностью провела ладошкой по колкому ёжику у меня на голове. —
Всё реальность: и я, и кафе, и коньяк. Ибо бабки, Ванюша, творят чудеса и за пару
лимонов зеленью можно купить и не такие метаморфозы.

— Метаморфозы? Я что, снова на лекциях? И откуда ты знаешь про пару
лимонов?

— Сорока на хвосте принесла.

— Хорошие у тебя сороки. Ты чего, вообще в курсе всех-всех моих дел?

— Ну… всех не всех, — пожала плечами Сгущанская, — а кое-что знаю. Ты ЕЁ,
кстати, видел?

— Да, видел.

— Прямо — глобус на ножках! А ведь всего седьмой месяц. Знаешь автора
глобуса?

— Не надо об этом, — попросил я. — Умоляю, не надо. Короче, — я сделал паузу,
— короче… если ты непонятным мне образом в курсе всех моих дел, то ты,
видимо, знаешь и о завещанной мне сотне кислых деревом?

— Да, Ваня, в курсе.

— Так вот… — здесь я напрягся и выдал фразу, ради которой, собственно, и
затащил эту фифу в наш грязный шалман, — от этих денег я отказался.

— Как?! — не поверила Злата.

— Легко и просто. Гусары денег не берут.

— Вань, ты… ДЕБИЛ?!!

— Да, именно так меня после этого и называли Инна Степановна с Борисом
Абрамовичем. Но брать деньги с женщин я всё равно не могу. Я ведь всё же,
какой-никакой, а… мачо.

— Вань, — после зияющей полуминутной паузы спросила меня Злата, — можно
я… выпью сотку вне очереди?

— Пожалуйста, пей.

— Ваня… пойми… — продолжила Златка, после того как залпом, словно
заправская алкоголичка, выпила полстакана этого подкрашенного чаем
денатурата, — я с тобою… не из-за денег. Ты мне реально нравишься, и как
мужчина, и как человек, а уж женихов побогаче тебя в моём мужском гареме — до
Майами раком переставить. Ты, Ванечка, классный, но… — Златка сделала паузу,

— но замуж за нищеброда я не пойду. И даже без записи жить с ним не буду. Так…
пару раз полежать кверху пятками — это, Ванечка, всё, на что ты можешь
рассчитывать. Извини за честность.

— Я допью? — спросил я.

— Пей, — прошептала красотка.

Я резко выплеснул в глотку целый стакан этой дряни, а потом произнёс:

— Ты права на все сто. Тебе нищий не пара. Так что мы разбегаемся прямо
сейчас.

— Как… разбегаемся?

— В разные стороны.

— А как же номер… с джакузи?

— Извини, в другой раз.

— Ну ты, Ваня, и сволочь!

— Извини, какой есть.

И смачно чмокнув и эту бывшую в её презрительно сжатые губы, я бросил на стол
пару тысяч и вышел вон.

****

Я за порогом шалмана меня уже поджидал Порфирий Петрович. Я не видел его
больше года, но при встрече ни капельки не удивился. В тот сумасшедший день
все флаги были в гости в наш занюханный городишко.

— Очень рад тебя видеть на воле, — прошепелявил старик. — На держи, — и
протянул мне целый ворох бумажек вперемежку с парой предметов. — Вот твой
загран, вот твоя вэтэбэшная карточка с деньгами на первое время, вот твой
смартфон, вот твой вид на жительство, вот билеты на «Боинг». Ну, а сто кислых
деревом (в швейцарских, естественно, франках) уже перечислены на твой
зарубежный счёт. Что скажешь, Ванюша?

— Порфирий Петрович, вы — гений! — совершенно искренне выдохнул я.

— Это да… что есть, то есть, — довольно пробормотал старик, а потом добавил
после паузы. — Знаешь, Ванечка, вообще-то я человек, максимально далёкий от
любых проявлений сентиментальности, но, может быть, всё-таки… поцелуемся на
прощание?

Я молча кивнул и мы обнялись. Старик оцарапал мне щёку щетиной и, всхлипнув,
пошёл к стоявшему за углом такси. А ваш покорный слуга, замерев столбом на
одном и том же месте, всё смотрел и смотрел на глубоко пропечатанную в билете
на «Боинг» дату:

«29 августа 2021 года».

Мой самый последний день на исторической родине.

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ

С тех пор прошло уже целых четыре года. Я всё так же живу в двухэтажном
домике фройлян Шутцхе, крошечный садик которой, к слову сказать, всё так же
обхаживает вечно небритый серб Александр.

Полгода назад я получил гражданство (случай беспрецедентный и
объясняющийся, как шутят мои друзья, какими-то старыми связями Степана

Аркадьевича в женевской резидентуре) и сразу же после этого женился. На
русской.

Но о моей новой избраннице в этой книге не будет ни слова.

Толика Львова по моей просьбе защищал Борис Абрамович, добившийся
невозможного: за убийство Азада Толяну добавили к сроку только семь лет. В
позапрошлом году заматеревшего Льва возвратили на нашу с ним зону, где он —
несмотря на свою вопиющую молодость — стал смотрящим.

Правит зоной он круто и зеки его недолюбливают. И хотя ни единого доброго слова
о Львове до меня до сих пор не дошло, я не могу не испытывать к этому человеку
ничего, кроме благодарности. Но справедливости ради прошу вас учесть, что
каким бы обаятельным и благородным он бы не выглядел в этих записках, Лев —
блатной, а мы — нет, и волк овце не товарищ.

Инна через несколько месяцев после моего отъезда вышла замуж за своего
шофёра Сергея и через пару недель после свадьбы родила очаровательную дочь
(свою копию). Клянусь чем угодно, что желаю всей этой троице только добра.

Златка тоже стала дамой замужней и год примерно назад сменила свою
шляхетскую фамилию на непритязательное «Вигдорчик». Златкин муж — пожилой
бизнесмен, круто поднявшийся на оборонном заказе.

Порфирий Петрович почти сразу же после Златкиной свадьбы умер. От старости
(ему было шестьдесят восемь — в РФ это старость).

Мама моя, слава богу, жива. Наш пёс Полиграф Полиграфович — тоже, хотя,
конечно, с годами и высох, как щепка, и весь поседел, как барсук.

Аркадий Кацман уехал в Израиль.

Биджо умер от ... (злоупотребления психотропными .
веществами)

Бабуля воюет в «Шторм-Z».

Михаил Илларионович снова женился.

Ну вот, вроде, и всё.

Моя половинка минуту назад позвала меня в спальную.

Бегу, лапка, бегу!

Прощайте, читатель.