Неспящие. Глава 17 Лука и голуби

Нот трансгрессировал на запах.

— Подумай, чего ты хочешь, возжелай до боли, представь этот запах и телепортируйся, — в редкие минуты благорасположения учил его Господин. — Будь ты хищником, сам догадался бы...

Джон желал «Войнича»: старинный манускрипт, по непонятной для Великого мага причине, названный именем польского колдуна и алхимика Михаила Хабданк-Войнича, поэтому трансгрессировал на него. Терпкий букет из запахов раннего Ренессанса, старинного пергамента и протороманского языка,[1] лучше всякого навигатора, мгновенно привёл его к нужному месту. К счастью, Фергус был именно там, где Нот и рассчитывал его встретить: в любимой библиотеке.

От испуга – обратное схлопывание пространства всегда сопровождалось громким хлопком, – читавший в кресле Фарлей вздрогнул и выронил томик Толстого. Сердце бешено колотилось: не каждый день в твой дом без предупреждения трансгрессирует самый опасный в мире колдун.

— В-ваше П-превосходительство? Приветствую Вас в моём скромном жилище.

Джон как раз оправлял свою мантию и с холодной ухмылкой парировал:

— Для меня богатство дома определяется количеством книг в библиотеки, и судя по тому, что видят мои глаза, вашу библиотеку нельзя назвать скромной. Напротив, она выглядит как место, где среди тысяч томов вполне бы мог затеряться некий тайный манускрипт, за которым я столько лет безуспешно гоняюсь.

Фергус, как мы уже говорили, дураком не был. Он сразу смекнул, о какой книге шла речь, но предпочёл сделать вид, что намёка не понял. Не потому, что считал себя лучшим чем Джон игроком – чтобы выиграть время для выбора тактики. Ведь не за Войничем же Джон в самом деле явился. Или не только за Войничем...

— У меня много старинных книг. Если бы Ваше Превосходительство намекнуло о каком конкретно манускрипте идёт речь...

Джон, как и Фергус дураком не был и ответил весьма раздражённо:

— О манускрипте Войнича, конечно.

— А-а, вы об этой поделке?.. — Фергус состроил вполне убедительную гримасу недоумения. — Сэр Монтгомери был так рад избавиться от него...

Хитрость не сработала. Кто-кто, а Нот знал, что старина Элфи никогда не избавился бы от книги только потому, что не мог её прочитать или что кто-то весьма недалёкий считал эту книгу подделкой.

— Неужели?

— Я дал ему взамен первое издание книги «Гарри Поттер и философский камень», — признался Фарлей.

— С автографом?

— С дарственной надписью. Некой мисс Эмме.

Джон понимающе кивнул.

— А давайте меняться, — предложил он весьма ожидаемо. — Вы мне Войнича, а я вам...

Не дослушав Верховного мага, Фергус, как хороший слуга, поспешил к красного дерева стеллажу и с помощью откатной лестницы достал с верхней полки желаемое. Отдавая ценную вещь, сэр Фарлей сделал усилие над собой, и улыбка вышла естественной.

— Не знал, что этот нечитабельный манускрипт так для вас важен. Я бы подарил его вам ещё при первой встрече, — сказал он почти равнодушно.

Только книжник смог бы понять охвативший Нота трепет. Скрудж и тот не был бы так счастлив обретя мешок золота, как в эту минуту был счастлив Джон. Он вцепился бы зубами в пахнувший прелестью фолиант, не стой рядом бывший – о да, теперь уже бывший! – хозяин сокровища.

Фергусу оставалось лишь молча смотреть, что он и делал, давя в себе злость. Та нежность с какой Нот прикасался к дорогой его книжному сердцу рукописи, немного облегчила горечь утраты; Войнич попал, как раньше писали в газетной колонке «Животные даром», в добрые ручки.

— Чем ещё могу служить Вашему Превосходительству?

— Сэр Фарлей, вы хороший слуга, но плохой слушатель, — выдернутый в реальность, Нот не смог сдержать недовольства. — Я согласен принять от вас эту книгу в обмен на не менее ценный для вас документ.

С этими словами Джон достал из кармана мантии сложенный вчетверо лист.

— Читайте вслух.

— Сим извещаю Ваше Превосходительство, что маг Третьей Ступени Фергус Фарлей тайно похитил и вывез из Варравы моего бастарда, и сейчас силой удерживает его в своём Гондонском доме. Прошу Ваше Превосходительство принять меры для возвращения мне моей собственности. Всегда искренне Ваш Отто Бассет.

Чтобы Нот не увидел, как от накатившего приступа бешенства дрожат его руки, Фергус скомкал листок и сунул в карман бордового кардигана.

— У меня нет кубинских сигар, но хороший коньяк найдётся. Не желаете выпить...?

— ДЖОН.

— Не желаете выпить, Джон?

— Я бы с удовольствием, но для хорошего коньяка нужно время, а у меня его нет. Где бастард?

— В моём замке на Влтаве.

— Кто ещё знает, что он там?

— Никто. Я сам его отвозил.

Нот с облегчением выдохнул. Он развернулся лицом к ближайшему стеллажу и стал рассматривать книги. Книги, как и музыка Баха, всегда его успокаивали.

— Пушкин, Чехов, Толстой. Вы так любите варваров?

— Моя прапрабабка, насколько я знаю, была русской.

— Это многое объясняет, — пробормотал маг. Он отвернулся от книг и глядя в глаза Фарлея, добавил: — Вы чертовски везучий, сэр Фарлей. Если бы я в это верил, сказал бы, что о вас кто-то молится. Я собирался с вами ругаться, а вынужден признать, что ваша самодеятельность, пошла нам на пользу. Кстати, почему вы решили всё переиграть, да ещё и не поставив меня в известность? Что такого произошло за то время пока мы не виделись, что вы решили наплевать на наш план?

Фергус пожал плечами.

— Я снова стал отцом.

— И что?

— А то, ВАШЕ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО, что Алекс мой сын. Чистильщик сказал, что сбросил его в озеро, а мальчик даже плавать не умеет...

— Жив ваш Алекс, — перебил его Нот. — Жив и прекрасно себя чувствует со своей матерью.

— Откуда вы знаете?

— Вот уж действительно сумасшедший родитель, — Нот кисло сморщился. — Знать всё – моя прерогатива. К счастью, ваша глупость сыграла нам на руку. Мне даже не придётся врать сэру Бассету.

— Как он узнал?

— В отличии от хорошо вышколенного шофёра сэра Бассета, ваш шофёр Оливер слишком болтлив, особенно, когда выпьет. В баре для зелёных шофёров, он случайно проговорился, что у вас гостит негр.

— Я представил его как племянника.

— Отто присматривал за мальчишкой. Старому вивисектору хватило ума, сложив две новости, сделать правильный вывод.

— Что же мне делать?

— Отправьте шофёра на пенсию.

— Но... Я не могу.

Джон лишь устало вздохнул.

— Однажды, жалость к субъектам погубит вас Фарлей. Ну да ладно. Как я уже сказал, ваша отцовская глупость пошла нам на пользу. План изменился. Бастард отправится к Алексу. Не сейчас, — он поднял руку, не давая Фергусу возможности возразить, — а когда найдёт подходящую для нового дела компанию. Двух надёжных субъектов будет достаточно.

— Что случилось такого, что ваш план изменился?

— Я нашёл способ убить Господина.

 

***

 

После завтрака пришли быки. Звуки ломаемых веток, человеческой брани и детского смеха были услышаны задолго до того, как морда полуторатонного, чёрного бугая по кличке Борис, показалась из чащи.

В холке со взрослого мужика, с рогами, что два острых клевца и мощным хребтом бык вызывал уважение. Мало кто отваживался с ним фамильярничать, а уж смельчаков прокатиться не было и подавно. И тем удивительней было видеть, как без узды и хлыста, и всякого для себя напряжения, Живчик правил животным. Случайный зритель, пожалуй, возразил бы, мол, бык подчинялся гнавшему следом второго быка пастуху, стадному чувству, чему угодного, только не немощному калеке, и был бы не прав. Все, кто имел дело с Борисом, знали: бык как стихия – подчинялся лишь Господу Богу. Уговорить его было сложно, заставить – практически невозможно.

Вызвав невольный восторг у собравшихся воев, Живчик подвёл рогача к воеводе и, крикнув что-то вроде: «Йахор-р-р!» – заставил зверюгу остановиться. У Добрыни челюсть отвисла, когда он увидел сидящего на быке ребёнка. Он помог мальчишке спуститься и со словами: «Тятя вот там отдыхает», — отправил Живчика в безопасное место.

Как только малец отбежал на приличное расстояние, Добрыня набросился на первого попавшего под руку воя. Себе на беду им оказался Игорь. Сидя на лошади, он выгонял из леса второе животное: рыжего вола по кличке Егор, в отличие от шагающего налегке Бориса, тащившего на своей спине разобранное ярмо.

— Кто позволил ребёнку сесть на Бориса?!

От такого приветствия Игорь опешил и поспешил откреститься:

— А я почём знаю?

В эту минуту из леса, ведя в поводу гружёного инструментами битюга выехал Гордей. Плотник был славен тем, что без единого гвоздя смог поставить хоть баню, хоть храм и всё у него выходило споро и ладно. Серебряная серьга в ухе и длинная в две косы борода хотя и добавляли лицу привлекательности, красавцем его не делали. Правда, Гордей не страдал. Ночью рожи не видно, а любить он умел. Бабы Анфисе завидовали.

— Ты только не кричи, — ловко спрыгивая с чёрного как смоль мерина, опередил Гордей воеводу. — Ты же знаешь, акромя Семёна парню никто не указ. Вечор в загоне Живчика не было, утром пришли, а он уже на быке. Я было сунулся снять паренька, так тот орать; Борька, будь он не ладен, за мальца заступаться – башку пригнул и ну на меня. Так и не дал к себе подойти, бычара тупой. К тому же, если б не Живчик, мы бы тут до обеда плутали.

— Я ж вам метки оставил!

— Энтих метков в лесу что грязи.

— Как же Живчик их отыскал?

— Поди разбери... Сдаётся мне, малец как зверь, не по меткам, на запах отца быка вёл. Сам-то где?

— Отдыхает Семён. Ночь выдалась бурной. В общем, так... Без меня вертолёт не трогать. Площадку готовьте.

— Собрался куда?

— Кое-что забрать нужно. Гости у нас.

— Какие ещё гости?

— А вона, под берёзкой сидят с нашим Михаем.

— Ёптмн... Спящие что ли?

— Они самые. С миром пришли.

— А бородатый, получается, случайно о берёзу башку разбил?

— С Семёном не разошлись, — буркнул Добрыня.

 

Привалившись к дереву, Фра разглядывал варваров. Руская каша если и не примирила его с унижением – так глупо попасться! – то, заставила на время забыть об обиде. Голова почти не болела. Как объяснил ему Алекс, положенная на рану мазь обладала помимо антисептических свойств ещё и обезболивающим действием.

Не так он представлял себе встречу с товарищем, да теперь это не имело значения. Первую часть своей миссии они выполнили, и Алекс их не прибил. Дальнейшее зависело от того, поверят ли русы той невероятной правде, в которую он и сам с трудом верил.

Умявший две порции Лешек лежал на земле и блаженно таращился на раскачивающиеся под утренним ветром верхушки деревьев, и, не появись из леса процессия, скоро уснул бы – так ему было хорошо. О стычке с Семёном он перестал думать сразу, как только Алекс принёс им еды.

Сложно передать ту бурю эмоций, что захлестнула любителя бабочек при виде «живого эльфа». Лишь крепкая хватка бывшего сослуживца и весьма убедительная угроза капрала переломать ему ноги заставили чистильщика повременить со знакомством.

— Очнись, Лешек. Эльфов не существует, — увещевал его Микс. — Это просто ребёнок, хотя и необычный... Зовут Алексеем. Тот, с кем ты дрался его отец.

— Что у него на спине? — поинтересовался Дэвид.

Микс нахмурился.

— Ты ведь никогда не заглядывал в контейнеры. А зря.

В глазах капрала промелькнуло понимание.

— Так это наше изделие?

— Не изделие, Дэвид. Человек. Несчастный, брошенный нами умирать ребёнок. Если захочешь, я потом покажу тебе кладбище, где русы хоронят, как ты выразился, «изделия».

Дэвид смутился. Он действительно ни разу не вскрыл ни одной посылки, но не потому, что был хорошим работником – сколько всего запрещённого он переделал лишь одной скуки ради – что-то всегда мешало ему. Тогда он объяснял себе нежелание видеть ублюдков чувством брезгливости. Теперь он сказал бы, что так как сам был «изделием», подсознательно бежал от всего, что хоть как-то могло спровоцировать его память.

Подошёл Добрыня.

— Как твои подопечные?

— Жить будут, если ты об этом. Только вот Лешек из-за Живчика слегка возбудился, — Микс растёкся в улыбке. — Решил, что сказочный эльф к нам пожаловал. Как думаешь, разрешит Семён ему познакомиться с сыном?

— Это после того, как твой леший ему рёбра сломал? — Добрыня хмыкнул. — Может и разрешит.

— Hey, Leszek, — Микс решил подбодрить, но больше остеречь приунывшего чистильщика от спонтанных решений. — Dobrynya said that if you behave yourself, the elf’s father will allow you to meet his son.[2]

Чистильщик выпалил не задумываясь:

— Be cool, boss. I’ll be good.[3]

— Вот и хорошо, — выдохнул воевода. — Let’s go. Time is short,[4] — обратился он к Дэвиду и видя, что тот его понял, довольно крякнул.

 

Утро уже во всю хозяйничало в наполненном суетой и мычанием лагере, когда первый удар топора вспорол воздух, призывая к работе незанятых и здоровых мужчин.

Кирилл, хотя и знал теперь «спящий», подойти к гостям не решился и наблюдал за одетыми во всё чёрное пленными с расстояния. Особенный интерес у него вызвали странные сапоги на шнурках. Вырубая кустарник, парень нет-нет да и скашивал глаз на добротную обувь, страстно желая такую же.

Рядом бездельничал заслуженно отдыхал Игорь. Ранний подъём, всю дорогу орущий уродец (была б его воля утопил бы калечную тварь) но, больше утренних бед, незаслуженный выговор воеводы («чтоб его бер разорвал!») сделали его день едва ли не худшим днём в его жизни. Хуже был только тот, когда глупые близнецы упустили свой шанс стать героями – не утопили в Лютом шпиона. В том, что хитрый гад Мишка был засланным казачком, Игорь не сомневался.

Единственный сын, он рос усыплённый душевной болезнью «мамани», после гибели мужа, зачем-то решившей, что её Игорёк достоин самого лучшего в жизни, и что Озерки слишком мелкая гавань для такого красавца как он.

Семён как мог корректировал поведение парня, но вся его строгость тотчас разбивалась о «Нюркину глупость». Чтобы не натворил её сын, Анна Макаровна Полищук тут же, с отчаянием кошки, бросалась на помощь любимому дитятке.

В редкие минуты без сна, когда в блаженном беспамятстве ночи забывались даже собаки, Игорь любил помечтать. Вот он, непонятый всеми, одинокий герой, разоблачает предателей: поганого Мишку и ведьму Елену и спасает из-под венца дуру Алёнку. Но больше всего Игорю нравилось представлять, как он убивает всех спящих, царь Борис вручает израненному ему соболью шубу и назначает своим воеводой.

«Они ещё пожалеют, что отмахивались от меня как от назойливой мухи, — думал он, исподлобья наблюдая за машущим топором Кириллом. — Я буду тем, кто...» — он не успел додумать сладкую мысль, так как на шею сел слепень.

Игорь вскочил и размахивая руками принялся отгонять от себя как он подумал пчелу. Пятясь, он споткнулся и чуть было не упал на Кирилла, и тут же поспешил оправдать свою трусость:

— Ненавижу пчёл.

Внук бортника не понимал боящихся пчёл людей, ведь, как любил повторять его дед: «Пчёлы создания Божьи, пользу приносят и абы кого не трогают», — а уж спутать слепня с пчелой...

— Это слепень, дурила.

— Какая нахрен разница?

— А такая, что слепень, в отличии от пчелы, не жалит, а пьёт кровь. Ты для него – еда.

— Это ты еда, а я – воин.

— Сидит под кустом и воет, — фыркнул Кирилл.

— Может и под кустом, зато не предатель, — тут же парировал Игорь. Чтобы скрыть своё малодушие, он решил, что будет не лишним указать сопляку его место.

Сын Богдана Кирилл считал себя патриотом и злобы не принял.

— Кого это ты предателем назвал?

— Для меня каждый, кто дружит со спящим – предатель. Думаешь, я не видел, как ты на пленников пялился? Будто в друзья к ним напрашивался.

Кирилл почувствовал себя глубоко оскорблённым. Он действительно «пялился», но не на спящих, а на их обувь, что было не одно и тоже.

— Заткни свою пасть, — для пущей острастки, он понизил голос до возможного в его возрасте предела.

Игорь был выше Кирилла и смотрел на него свысока.

— А то что? — спросил он презрительно.

— А то в глаз дам.

— Лучше сестре своей дай, потаскушке. А то снюхалась... — Игорь не договорил.

Красивое лицо Кирилла исказила гримаса ненависти. Он поднял топор и молча пошёл на охальника.

— Э-э-э, ты чего! — завопил Игорь.

Лицо злослова превратилось в бледную маску с расширенными, полными паники глазами. Игорь стал отступать, зацепился пяткой за корень и кулём повалился на землю. Вся его недавняя бравада куда-то делась, оставив после себя лишь дрожащую оболочку с едким запахом страха и мокрым пятном на светлых портах.

Кирилл навис над ним тучей, тяжело дыша и сверля его гневным взглядом.

— Только подумай о моей сестре плохо, — прорычал он, борясь с желанием пустить топор в действие. — Богом клянусь, убью.

— Отставить дружинник, — раздался за спиной спокойный, но пугающе ровный голос Коваля.

Во взгляде Семёна не было осуждения – лишь опыт и мудрость познавшего цену крови воина. Рядом с отцом, прижавшись к ноге, стоял Живчик. Следы размазанных слёз на щеках, покрасневшие веки и обвисшие «крылья» говорили о том, что мальчик по-детски бурно переживал за раненого отца.

— За что ты его?

Пойманный на горячем, Кирилл не нашёл ничего лучшего, как только сказать правду. Опуская топор, юноша поцедил:

— Этот ушлёпок Алёнку потаскухой назвал.

— Это правда?

Поднявшийся с земли Игорь лишь сплюнул в ответ. Присутствие Семёна придало ему смелости, а стыд – злости.

— Извинись, — не попросил – приказал Коваль.

— За что?

— За оскорбление девушки.

— Какая она девушка...

Игорь не заметил, как снова оказался на земле, только теперь на бледной щеке его багровела «длань Коваля» – редкая и позорная метка коей отмечал богатырь особо упрямых во зле молодчиков.

— Месяц конюшни чистить! Обоим! — рявкнул он так, что было поднявшийся Игорь зашатался от страха.

— А мне-то за что? — Кирилл спросил это так, хорошо понимая за что.

— За то, что топор на ближнего поднял!

 

Микс был занят расчисткой и, в отличии от внимательно наблюдавшего за бранью Фра, драки не видел. К тому времени как уставшие люди сели передохнуть, вернулись Добрыня и Дэвид с ног до головы увешанные брошенным после стычки в овраге хозяйством. Оба выглядели уставшими, но вполне довольными сделанным. На одном плече воевода нёс сразу три автомата, на другом солдатский рюкзак. Чистильщику достались два рюкзака и неопасная мелочь. Следом экскортом волочился Кирилл. Вплеснув гнев, он словно стал меньше и тише обычного. Правда любопытства от этого не убавилось.

Оставив поклажу, Дэвид поспешил к своим. Добрыня же, наоборот, чуя нутром, что оружие спящих, как пойманного в силки волка, нельзя отставлять без присмотра, сбросил только рюкзак.

— Лука говорил, что трубка сия бьёт аки молния, наповал, — поедая глазами «диковинки», проговорил Кирилл.

Он было потянулся потрогать, но был тут же осажен Добрыней:

— Не трожь! Нам только смертей по глупости не хватало.

— Да я только проверить. Вдруг ненастоящие.

— К сожалению, самые что ни на есть настоящие, — ответил за Добрыню подошедший взглянуть на оружие Микс. — Штурмовая винтовка Steyr AUG Z 6, выполненная по схеме булл-пап, со встроенным оптическим прицелом и дальностью выстрела в пол километра, и да, бьёт такая дура действительно наповал. Хотя конкретно вот эти убить никого не смогут, разве что прикладом по голове кто стукнет. У всех магазины отсутствуют.

— Что ещё за мага;зины такие? — нахмурясь, спросил богатырь.

— Это такие коробочки с пулями, ну...

— Да знаю я что такое пули! — Добрыня услышал знакомое слово и был рад, что сможет не выглядеть дураком. — У царёвых стрелков видал, когда они по соломенным чучелам из пищалей стреляли. Грохоту было столько... а вони и того больше. Так говоришь, без мага;зинов эти не выстрелят?

— Дай-ка сюда. Да не бойся ты. Я из такого по зомби стрелял. Не настоящих, конечно, — добавил он быстро, заметив, как вытянулось у воеводы лицо. — В общем, знаю, как обращаться.

Получив винтовку, Микс направил ствол в землю, сняв с предохранителя, оттянул рукоятку затвора, заглянул внутрь коробки и нажал на курок. Прозвучал щелчок, но выстрела не последовало.

— Видишь? Оружие безопасно. Это доказывает, что Дэвид с ребятами действительно пришли с миром.

— Как по мне, ничего это не доказывает, — встрянул Кирилл. — Ведь мага;зины, — он произнёс это слово точь-в-точь как Добрыня, — можно и вставить.

— Дело говоришь, — похвалил воевода смышлёного парня. — Кстати, где они?

Рожки нашлись в рюкзаках: два в одном, три в другом, пять в третьем. Все десять штук вместе с винтовками Добрыня унёс подальше в лесок и там припрятал.

 

Ох и трудная это работа из болота тащить бегемота вертолёт.

Быков поставили под ярмо. Под полозья завели ветки, концы пенькового каната закрепили за передние стойки шасси, сам канат прикрепили к длинному дышлу. Под крики погонщиков и удары кнута, натужно ревя, сантиметр за сантиметром тянули машину из грязи Борис и Егор.

Вертолёт упирался, словно за проведённые в болоте годы, он не только привык, но и полюбил это тихое место. Тянули не торопясь, больше из-за боязни погнуть рессоры, чем перетрудить животных.

В один из таких перекуров Дэвид подошёл к отдыхавшему от трудов Миксу. Тот лежал на спине подложив под голову руки и расслабленно пялился в небо.

— Насколько я знаю, у чистильщиков никогда не было Z-66, — усаживаясь рядом, заметил капрал. — Как думаешь, что стало с тем магом?

— Откуда мне знать? Штурвал не запаролен – я проверял, значит человек, кем бы он ни был, не боялся, что вертолёт уведут. Скорее всего, какой-нибудь богатенький искатель приключений или сбежавший из дома подросток.

— Сможешь поднять?

Помогая себе руками, Микс сел и, облокотив слегка согнутые руки на колени, свесил голову.

— Попробую, — произнёс он устало. — Через лес мы год его будем тащить. Полетишь со мной? — юноша поднял голову и вопрошающе посмотрел на Дэвида.

Капрал покачал головой.

— Останусь с ребятами. Кстати, — добавил он, указуя на лапти, — классные тапки.

Микс не успел ответить на шутку, так как подошёл Добрыня. Без меча и кольчуги он выглядел не так грозно. Ворот замашной рубахи был расстёгнут, одна штанина сермяжных штанов и вовсе «сбежала» из сапога.

— Семёна с собой заберёшь.

И пока Микс осмысливал просьбу, воевода заправил штанину и как ни в чём не бывало отправился дальше.

Сказать-то Добрыня сказал, да Семён – не тот человек, чтобы слушаться глупых приказов.

— Да я лучше сдохну на этом болоте!

Не помогли ни уговоры, ни нахмуренный вид командира. Семён наотрез отказался залезать в «поганое брюхо».

— Ребятам предложи, — сказал Коваль напоследок, — Мож дурак и найдётся.

Дураков не нашлось. На предложение Микса «увидеть мир сверху», Кирилл лишь промямлил:

— Я лучше на лошади, а то что-то у меня живот разболелся.

Посмотреть на то, как Мишка будет взлетать, собрались все, кроме отправленных с быками Гордея и Игоря. Чтобы скрыть свой позор, горе-герою пришлось найти лужу и, создав видимость, что он поскользнулся, плюхнуться в неё задом, так что всё время, пока другие вытаскивали машину, Игорь сушил штаны.

 

Пальцы привычно щёлкнули тумблерами: «Аккумулятор – вкл», «Насосы – вкл». Каждое движение выверено до миллиметра, но ладони у Микса всё же вспотели. Он нажал кнопку запуска – «работает тварь!» Лопасти завертелись: вначале, лениво, затем всё быстрее, появилась вибрация. Новая система управления, использующая вместо привычных РППУ и РОШ удобный штурвал-джойстик, позволяла управлять вертолётом без особых усилий и, всё же, Микс нервничал – на реальной вертушке не было кнопки «Reset». Если что-то случится или он ошибётся, встать и уйти уже не получится.

Без шлема он сразу оглох, адреналин поднялся до уровня, когда человек перестаёт быть разумным и становится восторженным идиотом.

«Я это сделал!»

Он так волновался, что забыл посмотреть на стремительно удаляющихся от него таких же восторженных русов.

Уже над лесом пришло осознание: он больше не гость, он – часть бесконечного неба. Страх отступил, оставив место пьянящему чувству всевластия.

Без карты и спутниковой навигации ориентироваться пришлось на Лютое: отражённый от поверхности свет был хорошо виден среди тёмной зелени леса. В качестве местного хелипорта Микс выбрал единственное безопасное для людей место: огород матери. Сорок соток было достаточно, чтобы в случае внештатной ситуации посадить птичку и не разрушить при этом пол улицы.

 

Год обещался быть щедрым на урожай, и Елена вот уже второй день трудилась на картофельном поле вырывая опутавшую ботву «берёзку» и наглую, выживающую на любых почвах «цыганку». Заслышав приближающийся грохот, женщина поспешила убраться с грядок и, зажав уши руками, с ужасом наблюдала как Микс сажал вертолёт.

В выцветшей блузе и юбке с подоткнутым за пояс подолом, босая, в линялом платке она не спускала глаз с монстра, пытаясь разглядеть за стеклом фонаря любимого сына. Механический рёв оглушал. Желание убежать стало почти осязаемым. Превозмогая страх, Елена стала молиться:

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небесного водворится...[5]

Создав мощный вихрь, «птичка» зависла над полем. Как известно, сажать вертолёт намного сложнее, чем поднимать. Микс смог выдохнуть, когда полозья, с характерным для руского овоща хрустом, коснулись земли и стихли двигатели. В наступившей затем тишине было слышно, как лают собаки и стучат по обшивке вперемешку с ботвой ошмётки картошки. Шатаясь, юноша вылез из птички и едва не упал от накатившей на него слабости.

К нему уже торопилась Елена.

— Слава Богу ты жив!

Сложно было поверить, что женщина его сейчас обнимавшая была когда-то женой столичного мага. Простая одежда, грязь под ногтями и любовь от неё исходившая, никак не вязались с образом красной ведьмы.

Взрослость – это ведь не про возраст. Уткнувшись в её плечо, Микс едва не расплакался.

— Я в порядке..., мама, — он всё же нашёл в себе силы произнести это слово.

Всё, о чём спросила Елена, отстраняясь от сына, было испуганное:

— Он здесь?

— Только его посыльный.

 

— Ты знаешь кто такие неприкасаемые?

Микс кивнул. Он отдал кулон и рассказал всё то, что с ним приключилось и теперь, накормленный и умытый, слушал исповедь матери. Нужно отдать должное её выдержке: Елена не закатила истерики – буря осталась за рёбрами. На вопрос: «Почему ты мне раньше не рассказала», — она ответила просто: «Я боялась тебя потерять».

— Считается, что в фиолетовые попадают лишь умственно отсталые и неуправляемые объекты, но это не так. Существует неафишируемый запрос на детей и, если воспитанница или воспитанник подпадает под один из критерий отбора, их определяют как фиолетовых.

— Что это значит?

— Это значит, что если какому-нибудь извращенцу из магов нравятся голубоглазые девочки блондинки и ты в свои двенадцать подходишь под описание, то тебя клеймят фиолетовой и затем отдают – хотя как я теперь понимаю, корпорация «Жизнь» детей продаёт, – похотливому старику в качестве служанки и тот может делать с тобой всё, что только взбредёт в его нездоровую голову.

— Фергус тебя купил?

— Нет. Я росла в Барселонском Доме Развития; шла на жёлтый. Мне так хотелось стать медсестрой, — Елена вздохнула. — Перед самым выпуском к нам с инспекцией приехал сэр Фарлей, — заметив удивлённый взгляд Микса, женщина пояснила: — Иногда маги делают вид, что им интересно наше существование. Нас построили в актовом зале. Где-то около часа, все, кому исполнилось двенадцать и старше, ждали, когда «его магейшество» соизволит закончить устроенный в его честь ужин. Наконец, он вошёл: высокий, красивый, в шёлковой мантии изумрудного цвета. Не мужчина – мечта. В сопровождении мэра и директора Дома он шёл мимо нас со скучающим видом. Он как раз поравнялся со мной, когда мой друг Тим, шутки ради, дёрнул меня за косу. Представь: тишина и вдруг на весь зал словно выстрел из пушки, мой: «Ай!»

Наши взгляды пересеклись. Фергус отправился дальше, а меня... меня наказали. На следующий день я узнала, что за недостойное поведение в присутствии мага меня понизили до фиолетовой и что оставшуюся жизнь я буду работать служанкой в Гондонском доме сэра Фарлея.

— Он взял тебя силой?

Елена покачала головой.

— В этом смысле, твой отец не был похож на красное большинство...

— Да, но ведь я как-то появился на свет.

— Я была его вещью и со страхом ждала дальнейших событий, но ни в первую ночь, ни в последующие Фергус ко мне не пришёл. Вскоре он и вовсе уехал. Я решила, что я как любовница ему не нужна и что он изначально брал меня как просто служанку, и стала ненавидеть его ещё больше, ведь он мог взять любую другую девушку и не ломать мне судьбу. Через год он вернулся и больше не уезжал... Говорят, от любви до ненависти один шаг, но и от ненависти до любви, поверь мне, недолгое расстояние. Я влюбилась в него без всякой надежды, а через год, совершенно для меня неожиданно, он сделал мне предложение. По его словам, он влюбился в меня, как только увидел в Доме Развития, а уехал потому, что боялся, что соблазн взять своё победит и убьёт в нём любовь. Мы поженились. Через год родился ты. А ещё через восемь месяцев неожиданно позвонил Нот и попросил о встрече. Я была не в том положении, чтобы отказать Верховному магу. Он сказал, что тебе грозит опасность и что нужно срочно увезти тебя туда, где Господин тебя не станет искать. Так ты стал объектом, а я... — Елена сделала вздох, — преступницей перед мужем и сыном.

— Никакая ты не преступница, — Микс взял в ладони руки Елены и тихонечко сжал их. — Понимаешь? Если кого-то и нужно винить, так это задурившего тебе голову Нота...

Как это часто бывает, на самом интересном месте в дверь постучали.

— Дома, хозяюшка?

Впервые за полтора года приветливый голос Добрыни был встречен Миксом без радости. Меньше всего ему сейчас хотелось объяснять воеводе почему для посадки он выбрал свой огород, а не что-то более на воеводин взгляд подходящее.

— Я на минуту. Зашёл сказать, что с огорода всех выгнал и выставил караул, и что картошкой на зиму выручим. Лично соберу с топтунов. Особливо с Луки. Ему понимаешь ли надо...

Елена ахнула. Микс от услышанного вспыхнул.

— Я думал, как лучше...

— А получилось, как всегда. Надо ж было понимать, что на диковинку как дурни на ярмарку половина деревни сбежится.

Вместо того, чтобы расстроиться, Елена неожиданно рассмеялась.

— Что, всё так плохо?

— Не знаю, но по огороду будто Мамай прошёл. Ну, бывайте. Мне ещё к Семёну нужно зайти.

— Как он?

— Живчик за ним приглядывает.

— А что случилось с Семёном Семёновичем? — встрепенулась Елена.

— Михайло не рассказал?

Правильно говорят: бедность учит, а счастье портит. Вместе с матерью Микс обрёл целый мир, и этот же мир вытеснил всех, в том числе, и раненого Семёна. Опустив глаза долу, парень промямлил смущённо:

— Забыл.

Добрыня лишь покачал головой.

— Я сейчас, — засуетилась Елена. — Только сумку возьму.

Когда мать с Добрыней ушли, Микс ещё покорил себя за забывчивость, но бессонная ночь вкупе с эмоциональной перегрузкой им за день полученной сделали разум тупым, а совесть бесчувственной.

Впустив и накормив кота, Микс забрался на печь и, как только его голова коснулась подушки, мгновенно уснул.

 

Усадьба Коваля напоминала крепость в миниатюре. Став отцом, Семён сделал всё, чтобы оградить приёмного сына от всякого, кто по доброте душевной желал его увечному сыну скорой и безболезненной смерти. Пять лет, пока Живчик боролся со смертью, внутрь детинца, допускались лишь избранные, в первую очередь, пользовавшая ребёнка Елена.

Стоявшие по периметру и соединённые друг с другом с помощью высоких заплотов и крытых сеней дом, конюшня, сарай, баня и кузня надёжно защищали пространство от любопытных; самых непонятливых Семён учил лично. Попасть во внутренний двор можно было лишь через охраняемые волкодавом массивные ворота с калиткой и лишь с разрешения Коваля.

В это хмурое утро двор был полон людьми. На закрытое сходище, по вечернему плану Добрыни, были приглашены все те, кто год назад приходил в дом Елены знакомиться с тогда ещё Алексом. Исключение составили Гаврила да пара воев из старших. Кирилл пришёл без сестры.

— Дед не пустил. Сказал, что так как Алёнка теперь невеста, то и на совете ей делать нечего, — объяснил он Миксу отсутствие девушки.

В центре двора буквой «П» поставили лавки. На них и расселись. Пса по кличке Полкан заперли в бане и лай его, пусть и ослабленный брёвнами мовни, заметно нервировал старосту.

— От этого проклятого пса у меня уже голова разболелась, — пожаловался Захар.

За год он раздобрел и чёрный сюртук его едва сходился на брюхе. Следом за отцом Василием он выбрал центральную лавку о чём сразу же пожалел, так как рядом, не соблюдая приличий, сел статный Гаврила, на чьём фоне он выглядел не совсем подобающим его статусу образом.

— Волка чует, вот и орёт, — мгновенно ответил сидевший на правой лавке Лука.

— Какого ещё волка? Нету тут никаких волков.

— Как это нету? А ты?

— Тьфу на тебя, балаболка проклятая.

Никто не засмеялся, но многие улыбнулись. Парочка снова сошлась в перепалке.

Призывая к молчанию, не выбравший себе лавку Добрыня, поднял руку. Он снова был при параде и его облик внушал не меньше трепета, чем метровый меч, тяжёлую рукоять которого он сейчас крепко сжимал. На голове его красовалась шапка с собольей опушкой, красные шаровары были аккуратно заправлены в сапоги, поверх простого кафтана была наброшена алая ферязь.

— Други, я позвал вас на сход по очень важному делу...

— Не было у бабы забот, так купила баба вертолёт, — не смог удержаться Лука.

— И не только, — понимая, что исправить библиотекаря если кому и по силам, то только Господу Богу, Добрыня сдержал раздражение.

— Ты о гостях? — хмуро спросил Гаврила.

Добрыня покачал головой.

«Понеслось», — неприятная мысль означила полный провал всё утро выстраиваемого им в уме монолога.

— Сами по себе они не проблема...

— С моим Полканом всё перестаёт быть проблемой, — усмехнулся Семён. Он вместе с Живчиком сидел напротив Елены и Микса.

— Проблема в другом...

Староста, чей мысленный процесс был всецело занят гадким Лукой, вдруг резко опомнился; в глазах его вспыхнул огонь – видимо государственной важности, так как он резко поднялся и, выставив указательный палец, вскликнул:

— Вот именно! — он сделал паузу попутно обводя собравшихся взглядом. — Я знаю, все здесь считают меня дураком...

— С чего бы это? — пробормотал под нос книжник.

— ...но в отличии от некоторых, я знаю по чём фунт лиха. Сказано: «Смирен волк в капкане, да зубы всё те же», — выкатив живот, Захар поправил на голове тафью и накаляясь всё больше, продолжил: — Проблема в том, что кое-кто позабыл, что спящие нам не друзья! — он остановил взгляд на Миксе, словно во всём случившимся за сутки виноват был именно он. — Нужно было сразу в Менеск, в путах везти, а не делить со спящим хлеб-соль!..

Тут уж не выдержала Елена.

Всё утро, пока они собирались на сход, женщина просто светилась от счастья. Сейчас же, обычно спокойное её лицо превратилось в гримасу смерти. С того момента, как староста открыл рот, она перестала быть просто матерью. Могучая, древняя сила, способная уничтожить любого, кто осмелится угрожать её чаду поднялась со скамьи и закрыла собою Микса.

— Что такое случилось с тобой Захар Захарович, что мальчик, за которого ты хотел выдать дочь, в одночасье стал для тебя врагом? — спросила она угрожающе.

— А ты вообще помолчи! Почему не сказала, что Михайло твой сын?!

Елена побледнела. Как смеет это подобие человека лезть в её боль?! Какое ему дело до её сына, мужа, семьи?! Она было уже раскрыла рот для гневной отповеди, когда голос отца Василия, тихий и мирный, привёл её в чувство:

— Почему не сказала? Сказала.

Старик, чья вера и ветхая одежда весили больше, чем всё золото мира, опираясь на посох, встал между спорщиками и мощь от него исходившая, смогла бы остановить и бурю.

— А то, что она исповедалась мне, а не тебе, так это тоже понятно.

Заступничество священника лишь раззадорило старосту. В кои-то веки он почувствовал, что может тягаться со стариком.

— Почему не доложил?! Разве не знаешь, что за сокрытие государственной важности информации у нас в яму сажают?!

— Ты, Захар Захарович обидой ослеплён, а я – Божьим словом связан.

— Ничего я не ослеплён! — взвизгнул староста. — Я здесь власть! Мне по закону положено знать обо всё, что здесь происходит!

— О каком законе ты толкуешь? О том ли, что на бумаге чернилами писан, да людьми по злобе и прихоти правлен? Так бумага истлеет, а власть твоя завтра прахом по ветру развеется.

— Ты мне угрожаешь старик?

Захар подошёл вплотную к священнику и смотрел на него снизу вверх с нескрываемой неприязнью. Побагровевшее от гнева лицо его было похоже на кипящую медную скороварку со сломанным клапаном. Старец не шелохнулся.

— И не думал любезный Захар Захарович, — голос отца Василия был так же спокоен, вот только глаза его, прежде ясно-голубые, потемнели и стали похожи на грозовое небо. — Я знал тебя ещё когда ты мальчишкой яблоки у меня воровал...

Староста отшатнулся как будто кто-то невидимый наотмашь ударил его по щеке.

— Это был не я!

Захар тяжело сглотнул и сжав кулаки, заставил себя улыбнуться.

— И не стыдно тебе отче? — голос его приобрёл тошнотворную сладость. — Сначала, угрожаешь, а теперь и вовсе, клевещешь на честного человека...

Если бы взоры собравшихся не были устремлены на Захара, многие бы удивились увидев, как изменился в лице Лука.

На защиту священника поднялись все: и кто имел право перечить Захару, и кто не имел.

— Ты бы сам постыдился Захар Захарович, — голос Елены всё ещё был не спокоен, — Отец Василий не со зла это вспомнил, а чтобы сказать тебе, что никто не без греха...

— Честность твоя, что Нюркин забор – с фасада белёный, а сзади на одной крапиве держится, — хмуро ввернул Лука.

Из-под нависших бровей, он буравил Захара тяжёлым взглядом желая толи убить зарвавшегося старосту, толи, как ведьмин кот, нагадить ему в печную трубу.

— Не хорошо Захар Захарович, не хорошо... — не понимая, какая муха укусила Захара, с растерянным видом бормотал воевода.

Староста отбивался. От натуги удерживающие единственную пуговицу нитки лопнули и, дав волю брюху и глотке, борты сюртука разошлись.

— Сына защищаешь!

— И буду защищать! Мой сын не предатель!

— А ты почём знаешь? Ты же его не ро;стила!

— Да как ты смеешь!

— Ты, это, Захар, давай-ка без оскорблений, — встрянул было Гаврила, да остановить старосту, что Полкана, не представлялось возможным.

Захар Захарович Свисток не был святым. Он всегда чувствовал себя неуютно рядом с теми, кто был лучше, умнее, красивей его и часто переходил на крик, так как верил, что коли горло дерёшь громче прочих, то и правда на твоей стороне, к тому же, даже отрицательное внимание чертовски льстило его самолюбию.

— А что с его дружками?! Тоже считаешь, что они просто в гости зашли?!

— Дэвид явился с миром! — крикнул Микс с места.

Внутри у парня всё клокотало от гнева. Он с большим удовольствием подошёл и врезал бы старосте, но, воспитанный Системой, хорошо понимал, что своим неразумным поступком, во-первых, подставит мать, во-вторых, даст повод Захару озвереть ещё больше.

— А тебя вообще никто не спрашивает! Отогрели змейку на свою шейку!

— Здесь сейчас только одна змея и это точно не мой сын!

— А ты ему в следующий раз вместо микстуры от кашля, касторки дай, — буркнул Лука, правда в поднявшемся шуме, никто его не услышал. — А лучше ослиной мочи...

Наблюдавший за сварой Семён по понятным причинам в спор не вмешивался. Рядом с сыном он не позволял себе ничего такого, что могло испугать или как-то тому навредить. Никакие уговоры лошадника не смогли заставить Живчика остаться в доме и сейчас, прижавшись к отцу, мальчик с ужасом наблюдал за ссорой обычно нормальных людей.

— Не бойся сынок, — гладя по голове, успокаивал Семён сына. — Это такая игра: кто кого переорёт. Нет, играть в неё мы не будем, потому что играют в неё неумные люди, а ты у меня умница.

Когда накал страстей достиг критической точки, раздался голос отца Василия:

— Остановитесь, дети мои.

Голос был тих, но умолкнули разом все, и даже воющий в бане Полкан и тот замолчал.

— Разве не понимаете, что в битве нами затеянной нет победителей, лишь проигравшие души, да ликующий в тени враг. Гнев человека не творит правды Божией. Мы называем себя неспящими, а поступаем хуже спящих злобствуя друг друга. Я совершил ошибку и теперь жалею об этом, — он посмотрел на Захара и неожиданно для него произнёс: — Прости меня любезный Захар Захарович. Я был не прав вспомнив о воровстве.

Староста вздрогнул, словно просьба простить, как заразная болезнь, могла передаться ему по воздуху.

— Вы все простите меня, — батюшка поклонился застывшим от удивления людям. — Грош цена моим словам, если я сам, по немощи человеческой попав в лукавые сети, не смогу найти в себе сил исправить ошибку. Легко учить любви стоя на возвышении. Трудно испытывать любовь к ближнему, даже если ближний не прав. Не судите меня строго. Я всего лишь слабый человек, поставленный свидетельствовать о Боге.

Первой опомнилась Елена. Не так низко, как отче, она поклонилась Захару и смиренно произнесла:

— Простите меня Захар Захарович, что накричала на вас.

Микс извиняться не стал, но голову опустил.

С видом: чёт я не понял, что это было, Захар пытался осмыслить услышанное. Заложив большие пальцы обеих рук за проймы жилета, он перекатывался с носка на пятку и скрип его сапогов был столь резок, что у Луки, единственного из всех вину за собой не признавшего, заныли зубы. Он было уже собраться съязвить, но, словив взгляд отца, отложил свою месть до более подходящего времени.

— Вот и ладненько, — проговорил Добрыня, когда все снова уселись.

Он остался стоять, и вынужден был повторить всё то, с чего начал:

— Да, у нас гости. Мы их не ждали, но коли они явились, должны относиться к ним соответствующе... — он поднял руку пресекая возможное возражение, — ровно до той поры, пока они своим поведением не заставят нас переменить о них мнение, и пока этого не произошло... В общем, ПОКА проблема не в их.

— Что может быть хуже спящих? — задал вопрос Олег.

Как и Семён старый воин в спор не вступал, хотя удерживающая его от схватки причина крылась не в жалости к Живчику: раз поднявшись, он не успокоился бы пока не прибил бы слишком борзого горлопана.

— Война.

Микс и сам не знал, почему произнёс это слово. Всё случилось само собой, словно кто-то в нём больший вытолкнул на поверхность то, о чём он сам боялся подумать. После шутки о тапках, он снова надел сапоги. Мать настояла, чтобы он вымыл и тщательно расчесал волосы и, на манер русов, перевязал их кожаной лентой.

Наступившая вслед тишина была такой пронзительной, что казалось, тронь её и она разразится бабьим протяжным воем, и когда за воротами вдруг раздалось: «Боже ж ты мой, война!» — Микс аж подпрыгнул.

— Вот ведь чертовка...

Добрыня выбежал за калитку и, не сразу, пытаясь сохранить на лице остатки достоинства, втащил во двор орущую и упирающуюся ослом Клаву.

— Отпусти, ирод! Я мимо шла и про войну эту вашу слыхом не слыхивала!

Клава, чьё не ведавшее мужнего тепла сердце давно обратилось в уголь, с лицом миловидным, но почти всегда злым и от этого некрасивым, худая и хрупкая на вид на деле оказалась серьёзной противницей. Ни на секунду не переставая кричать, она лягалась и царапалась как дикая кошка, чем быстро довела воеводу до гнева.

— Да замолчи ты, лахудра бешенная! — выпуская жертву из рук вскричал богатырь.

От обидных слов Клава тут же заткнулась. Под взглядами едва ли сочувствующими, пойманная и вытолкнутая посерёд двора вековуха медленно наливалась ярью. Лицо её побелело, и без того тонкие губы превратились в бескровную щель. Правый, нормальный глаз, смотрел на Добрыню без мысли, с левым же, скошенным к виску, происходило неладное: зрачок то сужался, то расширялся, а затем и вовсе превратился в вертикальную щель. Затем её прорвало:

— Да как ты смеешь, сопляк, хаять меня лахудрой! Сам-то ты кто?! Что зенки свои бесстыжие вылупил?! Видали мы таких воевод! Я те покажу, как честных девиц оскорблять! Я те бороду-то куцую повыдергаю! Подумаешь, меч у него! Чучело гороховое – вот кто ты, а не воевода!

Добрыня спорить не стал. Он просто сгрёб орущую бабу в охапку, закинул мешком на плечо и запер в сарае со спящими.

— Пусть охолонёт стерва крикливая, — объяснил он нетолерантный поступок.

— Так там же спящие, — ухмыльнулся Кирилл.

— Вот и отлично. Возможно только нечисть и способна научить нашу Клаву вежливости. А говорил, муха не пролетит, — последнее предназначалось Семёну.

— Кто ж знал, что нечисть к нечисти как магнитом притянет? — улыбнулся Коваль. Брань старой девы изрядно его позабавила. — Потому-то Полкан и брехал. Чуял бесовку... Что делать-то будешь? Паника нам сейчас ни к чему.

— С ней позже решим. Сейчас о насущном надо подумать.

— Ты о войне? — подал голос Олег.

Опытный воин был в числе тех, кто не смеялся над Клавой просто потому, что, услышав слово «война», он уже ни о чём другом думать не мог. Мужественное лицо Олега уродовал шрам во всю щёку: вечное напоминание о том, что, живя в мире не следует забывать о войне.

Добрыня кивнул. Происшествие уже стоило ему расцарапанной щеки и репутации приличного человека. И хотя история с Клавой порядочно разрядила обстановку, но дела не продвинула.

— Мне показалось или я снова услышал слово война?

После приятных для души извинений, Захар Захарович исполнился важностью и наблюдал за происходящим со снисходительным видом. Задавая вопрос, он улыбался. Улыбка вышла кривой: толи так получилось, толи его внутренний бес, почувствовав слабину, попробовал вылезть наружу.

За воеводу ответил отец Василий:

— Ты не ослышался, Захар Захарович. Страшное слово война действительно прозвучало. Пока ещё не беда, но призрак беды пришёл на рускую землю и только от нас зависит, станет ли призрак реальностью.

— Страшные слова глаголишь отче. Где доказательства? — вопрос задал Матвей.

В летах преклонных он всё то время, пока ссорились соседи, словно бы спал, хотя знавшие его вои, сказали бы: думал думку.

— С Клавой, в сарае сидят, — хмуро ответил за старца Семён.

Снимая замки, Добрыня нервничал: а что как злая куёлда снова бросится драться, но Клава, забившись в угол, сидела смирно и, главное, молча. Прикрытые юбкой колени были подтянуты к подбородку, распахнутые от ужаса глаза пялились на чистильщиков – оба в одном направлении. В серой юбке и блузе, она была похожа на крысу.

— Вот и отлично, — выпуская Дэвида, пробормотал воевода.

Микс взялся переводить. Стоя рядом с капралом, он смотрел на родные лица людей и в груди его росла боль. Как ни крути, именно он принёс на их землю сначала себя, затем чистильщиков, а теперь ещё и пришельца с войной.

Слушали молча. Даже Захар почёл нужным остаться надменно любезным, хотя по тому, как ёрзал его зад, было понятно, что подобное состояние духа даётся старосте не легко.

Закончил Дэвид весьма неожиданно:

— И ещё, у меня послание от сэра Фарлея к главному русу. Я выбрал этого старика, — он указал на отца Василия.

Дабы не травмировать старосту, Микс перевёл предложение как: «У меня послание для священника».

— Сэр Фарлей сказал, что благодарен вам за то, что все эти годы вы, христиане, были единственными, кто мешал пришельцу родиться. Но времени мало. Скоро зверь обретёт своё тело и миру придёт конец. Сэр Фарлей просит, если это возможно, усилить ваши молитвы. Нам нужно время, чтобы убить его первыми.

Терпение Захара всё же иссякло. Мало того, что героем был избран не рус, да ещё от слов пленного попахивало убытком. Пытаясь сохранить на лице любезность, староста поднялся, склонил на бок голову и, прищурившись, спросил:

— Что, если это провокация? Что если...

Микс не успел вздохнуть для ответа, как раздался голос Луки:

— Правду глаголет седой.

Книжник был хмур. Его обычная весёлость куда-то делась, остались лишь злость и желание действовать.

— А тебе-то откуда знать? Ты разве только до ветру из дому выходишь, когда не бродяжничаешь.

— Птички небесные нашептали.

— Это голуби-то твои? Да что твои птицы могут сказать?

Из кармана штанов Лука достал свёрнутую в трубочку записку и не скрывая своего раздражения, со словами: «Вот, читай, коли умеешь», — протянул Захару.

Глаза старосты полыхнули недобрым огнём. Дурак Лука сам отдавал в его руки себя и всех заговорщиков, имена которых он обязательно выяснит. Трясущимися руками он принялся развёртывать записку и был весьма разочарован, когда ни слова не смог прочитать.

— И что это значит?

— Ну-ка, дай я взгляну, — предложил свою помощь отец Василий.

Староста нехотя подчинился.

— Хм… War is coming. Грядёт война.

— Утром Серый принёс, — Лука произнёс это так, будто отец Василий прекрасно знал кто такой Серый, да и вообще был в курсе происходящего.

— Та-а-к, — своим «так», Добрыня перебил готового уже возмутиться Захара. — Чего я ещё не знаю?

— Про свои незнанья, Добрыня, себя козни, — пожал плечами Лука. — Ты слушаешь, да не слышишь. Смотришь, да не замечаешь. Разве я не говорил тебе, что от голубей пользы больше, чем от того дерьма, что вы... — тут он запнулся и недобро посмотрел на Захара. — Я ведь ясно сказал: «Следи за козлом».

— Ну… знаешь... — от подобной отповеди, Добрыня стал спотыкаться. — Да разве ж тебя поймёшь... Следи за козлом. Я что, ко всем в деревне козлами воинов должен был приставить?

Лука наконец улыбнулся и ничего не ответил.

— И всё же, откуда записка? — поинтересовался Семён.

Он глядел на Луку будто впервые его видел.

— Есть у меня в Варраве свой человечек супротив Зверя дюже отчаянный. Как нашёл? — Лука сделал вздох. — Бог послал. Так и нашёл.

— А поподробней?

— Читал я как-то книженцию. Забавную такую, «1984» называется, а тут голубь ко мне залетел – белый как облако, – да прямо на стол и давай курлы-мурлы свои выводить да под руки на книгу лезть. Я поначалу рассердился, книга-то редкая, во многих местах запрещённая, что как испортит. Хотел прогнать, да увидел, что к лапе бумажка привязана. Ну, отвязал я её осторожненько, развернул, а там не по-руски написано. И вдруг на меня снизошло. Вижу, что не по-руски, а смысл понимаю. «Никак чудо Господне!» — так я подумал. А потом вспомнил, я ж не отсюдова буду.

— Что было записке?

— Да ничего особенного. Как сейчас помню: «Меня зовут Разрушающий мир. Я живу в Варраве. Давай дружить».



Продолжение следует...



Сноски:

1. По версии британского лингвиста Джерарда Чешира, манускрипт Войнича – это медицинский справочник, написанный на протороманском языке.

2. Слышь, Лешек, Добрыня сказал, что если ты будешь хорошо себя вести, то отец эльфа разрешит тебе познакомиться с сыном.

3. Будь спок командир. Я буду паинькой.

4. Пошли. Времени в обрез.

5. Пс. 90