Святая Инесса

Рассказ

По дороге домой в голове Марка звучал не Гайдн или Моцарт, как обычно, а веселый голос дяди Люсика:
— Не забывай старика. Привет пахану. И помни: твои творческие юношеские стремления и мечты могут быть как поддержаны, так и разрушены!
— Кем?
— «Вещью в себе», как говорил Кант, — женщиной!
«При чем тут женщины? — думал Марк. — У Люсика не сложилось — вот он и не любит их. А у меня!..» И он всю дорогу представлял себе красивую девушку с мечтательными чистыми глазами, похожую на святую Инессу с картины Хосе де Риберы из его коллекции репродукций. Испанский художник изобразил момент из жизни юной христианки, когда ее обнаженной выставили на обозрение толпы за отказ поклоняться языческим богам. На картине ангел укрывает нагое тело Инессы покрывалом, а ее пышные волосы, спускаясь до земли, прячут юную красоту от похотливых взоров. Изумительные чистые глаза устремлены в пространство, руки сложены в молитвенном жесте. Покорность и целомудрие так потрясали Марка, что глаз оторвать он не мог.
Этой картиной Марк часто любовался, можно даже сказать, что он был влюблен в эту девушку и представлял свою будущую возлюбленную именно такой, почти ее самой.
Погруженный в мечты, он лег спать. И приснилось ему, что он идет по незнакомой узкой улице, зажатой высокими старыми зданиями с облезшими стенами, словно попал в город, запечатленный художником из его коллекции репродукций картин эпохи барокко. Каким-то образом он понял, что находится в Неаполе семнадцатого века. В эту эпоху там жил его любимый художник Хосе де Рибера.
Во сне Марк даже ощущал запахи и удивлялся, как близко друг к другу стоят дома. Между ними висели религиозные изображения, под окнами сушилось белье. Яркие экзотичные растения гирляндами обвивали балконы и стены домов. Улицы, обрамленные цветами и изящными скульптурами, тянулись то вверх, где в перспективе виднелось яркое южное небо, то вниз, иногда по ступенькам, где вдали проглядывало море, такое же яркое и голубое.
По дороге Марк заглянул в какую-то открытую дверь и в глубине темной комнаты увидел иконы, освещенные лампадой. Святые на иконах показались ему мастерски изображенными, но он решил не задерживаться, чтобы их рассмотреть: какая-то сила влекла его дальше, вниз, к морю.
Идя по узким улочкам, он замечал простую повседневную жизнь местных жителей — их обычные заботы и дела. В воздухе пахло кофе, морем и чем-то древним, будто самой историей. Улицы были почти пусты, солнце стояло в зените.
Марк услышал шум, доносившийся издалека, с набережной, и уверенно направился в ту сторону.
Море уже хорошо просматривалось впереди, и его ярко-синий цвет на солнце манил, как драгоценный сапфир.
Вдруг перед Марком, словно из солнечного воздуха, соткалась девичья фигурка. Она будто бы выскользнула из дворика и тоже направилась к морю.
На девушке была яркая длинная пышная юбка, корсет сжимал тонкую талию, голубая накидка покрывала высокую прическу, напоминающую башню.
Девушка почувствовала, что кто-то идет за ней и смотрит, и обернулась. Марк был поражен. Это была она — его мечта, юная Инесса с полотна Риберы. Он понимал, что это, вероятно, молодая неаполитанка, позировавшая художнику, когда он работал над картиной на христианский сюжет.
Девушка улыбнулась и пошла дальше. Марк деликатно шел позади, стараясь создать впечатление, что не наблюдает за ней, а просто направляется к набережной, откуда уже громче слышались голоса и музыка.
Когда, спустившись, Марк вышел на просторную набережную, его взору открылась картина народного гуляния. С достоинством прогуливалась знать, судя по осанке, манерам и одеждам из бархата и шелка с кружевами и высокими воротниками. Многочисленных простых неаполитанцев было легко узнать по рубахам, жилетам, юбкам и фартукам; одежда в основном была светлой. Прямо с лодок, причаливших к берегу, продавали рыбу. Возле торговых лавок толпились дети, которым раздавали шоколадные яйца, украшенные рисунками. Дети открывали их и находили внутри игрушки.
Неаполитанка, за которой следовал очарованный ею Марк, остановилась у одной лавки и стала рассматривать соблазнительные пирожные и румяную сдобу. Знакомый с итальянским языком по музыкальной терминологии, Марк прочитал на вывеске: Torta e dolci pasquali italiani. И догадался, что неаполитанцы празднуют Пасху.
Он заметил, как дети радостно играют вокруг огромного шоколадного яйца, украшенного изображением старинного замка, на котором золотистыми буквами было написано: Castel dell’Ovo.
Девушка, ненадолго задержавшаяся у лавки, проследовала дальше по набережной. По ее целеустремленной походке Марк предположил, что она не просто гуляет, а идет в конкретное место. «Неужели у нее есть возлюбленный?» — подумал он и даже расстроился, но все же поспешил за ней.
Уличные музыканты развлекали народ танцевальной музыкой. Ударные и бубны гремели во всю мощь, а звуки скрипок плыли по знойному, липкому морскому воздуху, не всегда чисто интонируя. Но это не мешало веселью танцующих неаполитанцев, в основном представителей бедных слоев населения. Они плясали, подвыпившие обнимались, иногда дрались или дарили друг другу пасхальные кексы в форме голубя. Чувствовался праздник Воскресения и прихода весны.
Новые уличные музыканты все прибывали и прибывали — казалось, весь Неаполь был захвачен песнями и танцами. Они развлекали толпу богатым музыкальным барочным репертуаром: менуэтами, курантами, сарабандами, жигами, гавотами и пассакалиями. Звучали разнообразные инструменты: мандолины, барочные гитары, бубны, кастаньеты и примитивные народные флейты.
Марк был зачарован, увидев воочию, что классическая музыка, которая его так привлекает, имеет глубокие и древние истоки. И Неаполь был одним из культурных центров не только живописи, но и музыки.
Увлекшись зрелищем, Марк забыл о неаполитанке, за которой следовал, и, спохватившись, стал судорожно искать ее глазами. Как только увидел вдали голубую накидку и изящную женственную фигурку, словно созданную самим Богом, он ринулся за ней.
Девушка направлялась в другую часть побережья, где в дрожащем от зноя мареве вырисовывался таинственный замок. Он выглядел настолько древним, что по сравнению с его многовековой историей эпоха барокко, в которой очутился Марк, казалась чуть ли не современностью.
Приблизившись, Марк обнаружил, что замок стоит на скалистом острове и местами разрушен.
«Да это же тот замок, что я видел на пасхальном яйце!» — обрадовался Марк. Чему? Сам не понимая.
 Замок выглядел как страж голубого Неаполитанского залива, омываемый вечными волнами и окутанный ореолом мистики.
«Смотрится, как безмолвный свидетель исторических потрясений, борьбы за власть и рождения легенд. Наверное, он старше почти всего, что есть в городе. Кастель-дель-Ово», — повторил Марк про себя, словно запоминая название.
На остров, который занимал этот тихий гигант, вел мост. Девушка уже пересекла его и исчезла за тяжелыми воротами замка. Марк поспешил за ней. Он мечтал познакомиться, но не представлял, как это осуществить. Даже, можно сказать, не надеялся.
Он не мог не следовать за ней, хотя понимал, что его идеал скоро исчезнет навсегда: это всего лишь сон. «Пусть он продолжается как можно дольше. А лучше — вечно!» — думал Марк.
Он шел за девушкой, успевая по пути рассматривать замок.
Как и на улицах города, здесь было безлюдно. «Неаполитанцы, вероятно, предпочитают праздновать Пасху на набережной или, может быть, в каких-нибудь тавернах», — размышлял Марк.
Он обратил внимание на скалы из вулканического туфа и заметил вдалеке высокую гору. Она возвышалась над голубым простором Неаполитанского залива в лазурной дымке. Марка пронзила мысль: «Здесь должен быть город, погребенный под пеплом из-за извержения вулкана… Вспомнил! Картина „Последний день Помпеи“. Везувий!»
Марк уже шел по открытому пространству замка, а его мечта — «Действительно „святая Инесса“!» — в голубой накидке легко плыла впереди в ярких золотистых лучах солнца.
Не упуская ее из виду, он думал об окутанном легендами и воспетом в поэзии величественном Везувии. У Марка перед глазами стояла картина Брюллова, изображавшая трагедию Помпеи. Особенно запомнилась лежащая на земле молодая женщина с красивой обнаженной грудью и цветущий младенец рядом, гибнущие в хаосе огня и страшного пекла.
Впечатления от этого замка и вида на Везувий, вызывающие в памяти ассоциации с прочитанным когда-то, овладели Марком настолько, что он потерял из виду голубую накидку неаполитанки. Она будто растворилась в проеме крепостных стен.
Марк кинулся к открытому пролету, где она мелькнула в последний раз. Между колоннами, напоминающими древнеримские, еще виднелось морское пространство, пока он не вошел в дверь из толстых железных решеток. Вниз, между суровыми скалистыми стенами, вела грубо вытесанная в камне лестница. Он спустился по ней и очутился в каменном желудке скалы, на которой был возведен замок. Вокруг были столы из того же вулканического камня, выступы, похожие на спальные места, и железные решетки. Катакомбы были просторными, как комнаты, и он переходил из одной в другую. Свет пробивался из выбитых в скале отверстий, которые служили и окнами, и бойницами. Марк догадывался об истории замка: когда-то тот держал оборону во время войн, а когда-то служил тюрьмой, в казематах которой томились узники. Он увидел табличку с латинскими буквами: Filosofo Tommaso Campanella.
— Боже мой! — воскликнул он. — Так вот где его держали в заключении!
Марк читал о Томмазо Кампанелле, авторе «Города Солнца», который придумал идеальное общество без частной собственности и провел в тюрьмах почти тридцать лет. Его учение основывалось на стремлении к всемирному объединению под управлением мудрецов. Кампанелла описывал идеальное государство, в котором правит верховный жрец; имущество является общим, а граждане добровольно посвящают свою жизнь науке, творчеству или коллективному труду на благо общества. «Прямо как в моем проекте творческих кибуцев в пустыне Негев», — рассуждал Марк, так увлекшийся своим открытием, что будто и забыл о цели путешествия по замку — следовании за ней, своей мечтой, святой Инессой с картины Хосе Риберы.
«И видимо, верховным жрецом он собирался сделать самого себя, — продолжал размышлять Марк о философе Кампанелле. — Интересно… Все люди у него должны будут заниматься одним и тем же, причем по собственному желанию, а не по принуждению… И в это верят веками?! А что, если для кого-то частная собственность — это и есть смысл жизни? Или что-то еще не будет совпадать с интересами других? У каждого свое предназначение. — Марк поражался вселенской глупости, господствующей столько веков. — Да-а, прав дядя Люсик: человек — непознаваемое существо. Или, точнее, просто глупое! И сколько еще несчастий люди принесут друг другу?.. Общее у них лишь одно — стремление к мировому господству. Вот и Кампанелла — он пытался достичь этого через свою теорию. Другие философы или диктаторы придумают что-нибудь еще. „Если какую-нибудь глупость повторяют сто лет, то она становится мудростью“ — что-то в этом роде. Не помню, кто это сказал…»
В следующем подземелье было просторно, и комната освещалась с четырех сторон. В центре возвышалась скульптура в форме огромного яйца, выше человеческого роста.
«Интересно… — удивился Марк. — На пасхальном шоколадном яйце был изображен этот замок, а внутри замка находится яйцо… Здесь есть какая-то загадка… Или мистика…»
Больше в комнате ничего не было, и Марк направился в другую. Там он увидел старинную фреску с изображением трех людей и надписями: Virgil's Antrum, Virgilio (70-19 a.C.) Santo Patrono di Napoli; Clio (musa della storia); Melpomene (musa della tragedia).
«Виргилий?.. Виргилий?.. — вертелось у него в голове. — Вспомнил: древнеримский поэт! Данте Алигьери выбрал его своим проводником в ад в „Божественной комедии“. А рядом кто?.. Клио, муза истории, и Мельпомена, муза трагедии. Это его пещера, поэта! Возможно, здесь и его останки?»
Но Марк решил не задерживаться для осмотра. «Слишком много вопросов и мало ответов», — подумал он и стремительно направился дальше.
«Sala Sirena», — прочитал Марк и вошел в атмосферное, экзотическое помещение, полностью высеченное в туфовой скале. Огромный продолговатый зал походил на пещеру или большую тюремную камеру. Но самое удивительное было в том, что это оказалась выставка картин.
Внутри этой пещерной камеры искусно были созданы инсталляции из светлого дерева. Они формировали новые пространства — внутренние комнаты для размещения экспонатов. Эти комнаты были частично освещены, и в них проникали лишь тонкие полоски света.
Марк вошел в одну из комнат.
«Видимо, итальянцы, — подумал он об авторах полотен, висевших там, но, присмотревшись, был поражен: — Это ведь картины испанца Риберы! Возможно, и она здесь — неаполитанка?!» Марк начал быстро просматривать полотна. Сердце билось в груди, как бешеное. Марк предчувствовал долгожданную встречу, ради которой он проделал такой фантастический, невероятный путь.
На картинах Рибера изобразил философов, которых Марк любил почитывать. Философские сочинения всегда доставляли ему удовольствие, побуждая к размышлениям, даже если он не всё понимал.
«Filosofi Straccioni, — прочитал Марк. — Aristotele ; un 1637».
Аристотель был изображен в виде нищего с глубокими морщинами на изможденном лице, которое светилось на темном фоне. «Видимо, Рибера хотел показать его в свете глубоких раздумий о несовершенстве мира. А подпись espa;ol… Может, художник гордится своей национальностью?» — размышлял Марк.
Он смотрел на портрет, обрамленный глубокими черными тонами. Казалось, что именно через это темное безграничное пространство художник пытался передать богатство внутреннего мира философа.
Марк вспомнил изречение Аристотеля: «Человек — политическое животное» — и принялся рассуждать:
«А мой дядя Люсик считает, что человек — вещь в себе. Может, Люсик прав. А может, и нет.
Все политики стремятся к одному — к власти, иначе их идеи не осуществятся. Стремление большинства, меньшинства или одного диктатора? Не имеет значения… Человек — это власть!
Этот философ ратует за власть большинства ради общего блага. Но как быть с „умопомрачением толпы“, когда человек погружается в коллективное бессознательное? Безумие толпы — это ведь тоже власть большинства?
Здесь философ немного просчитался, — улыбнулся Марк. — Люсик прав! Человек — вещь в себе — слишком непредсказуем».
И Марк подошел к следующей картине. Под ней была подпись: Democrito (1630). Jusepe de Ribera. Марк обратил внимание, что Демокрит тоже изображен как нищий.
«В одной руке у него почему-то циркуль, а в другой — бумаги с геометрическими символами. А может, это Архимед? — предположил Марк. — Он собирался найти точку опоры и перевернуть земной шар… Но его острое, насмешливое лицо?.. — усомнился Марк.
Он долго не отрывал взгляда от портрета. Глубокие морщины и костлявые руки с длинными пальцами были переданы с такой точностью и натурализмом! В глазах читалась и человечность, и ирония. «Смеющийся философ», — мелькнуло в голове Марка чье-то высказывание о Демокрите. И он вспомнил любопытную историю об этом философе.
Приблизившись к столетию, Демокрит решил умереть, поскольку его интеллектуальные способности угасли, и добровольно прекратил принимать пищу. Родные попросили не омрачать им праздник и умереть позже. Три дня он поддерживал жизнь лишь запахами теплого хлеба, пока не прошли праздничные дни.
«Да! Это он… Смеющийся философ, — окончательно решил Марк, всматриваясь в лицо на портрете. — Он, видимо, ушел из жизни с улыбкой, не дожидаясь физических страданий. В соответствии со своей философской идеей спокойствия духа».
Следующая картина, размером выше человеческого роста, произвела на Марка ошеломляющее впечатление. Он прочитал подпись: The Duel of Isabella de Carazzi and Diambra de Pottinella. Artista: Jusepe de Ribera. Anno: 1636. На картине Хосе де Риберы была изображена женская дуэль.
«Изабелла и Диамбра… — задумался Марк, всматриваясь в юных дев, дерущихся на шпагах. — Та, которая на земле и ранена в шею, красивее, — решил он. — Она ожидает смертельного удара… Жаль!.. Видимо, из-за любви к юноше?»
Все настолько было реалистично, что Марк чувствовал себя вживую присутствующим при этой сцене. Он смотрел, завороженный, не в силах отвести взгляд. Любовался красивыми формами девушек и их белой атласной кожей.
«Соперницы полноваты, — заметил Марк, — но очень женственны, и любая из них могла стать предметом страстной любви. К чему эта ненависть? И откуда она приходит к людям? — размышлял он. — Вот еще одна загадка — что есть человек?..»
Мужчина аристократического вида в темных доспехах, вероятно римлянин знатного происхождения, с достоинством следит за поединком, охраняя традиции дуэли. Позади толпятся зрители и стража с копьями, ожидая конца зрелища. Красивая девушка лежит на земле в ожидании смерти, а ее соперница, движимая ненавистью, заносит шпагу над ее головой.
Цветовое богатство, особенно ярко-оранжевые и сиреневые оттенки одежды, подчеркивало контраст между двумя неаполитанками: Изабелла в красном, Диамбра в синем. Яркие струящиеся одежды женщин-дуэлянток и строгий вид римлянина, наблюдающего за дуэлью, создали картину эмоциональной бури, от которой Марк не мог оторвать глаз. Он внимательно рассматривал ее, стараясь заметить все детали и насладиться красотой.
«И этот шедевр тоже создан человеком. Вот и познавай теперь человека… Действительно, вещь в себе. Люсик прав!» — заключил Марк.
С этими мыслями он вышел из зала с картинами и направился дальше по каменным коридорам. Он проходил казематы разных размеров с решетками вместо дверей, замечал отверстия в стенах, похожие на бойницы. В некоторых бойницах стояли старинные пушки. Казалось, вся история Неаполя была запечатлена в этой крепости.
Марк понимал, что это всего лишь сон, и старался не думать об этом, в надежде встретить неаполитанку — Инессу с картины Хосе Риберы. Она поразила его воображение своей красотой и невинностью, когда он впервые увидел ее на репродукции. Теперь она словно сошла с полотна и находилась где-то здесь, рядом.
Когда он вышел на открытую террасу с древнеримскими скульптурами и разрушенными колоннами, его внимание привлекли изображения, выбитые на крепостных стенах и едва видные из-за разрушительного действия времени. Одно изображение, с телом птицы и головой и торсом женщины, напоминало сирену. Спрятав голову под крыло, она лежала на берегу между скал и выглядела безжизненной.
«Наверное, с этой сиреной связана какая-нибудь местная легенда», — подумал Марк.
На стене был изображен и сам остров, похожий на тот, где стоит замок. На нем виднелись сады и виллы с колоннами, винные кувшины на земле, а также люди, напоминавшие богатых горожан. Похоже было на сцену из римских времен, известных своими пиршествами.
«Эти две скалы в центре залива, изображенные на стене, возможно, использовали в качестве фундамента для римских вилл. Вероятно, этот остров был местом встречи ученых и литераторов и стал свидетелем конца империи и начала новой эпохи», — предположил Марк, немного фантазируя, но не без оснований, судя по тому, что он видел, пока шел по замку.
Неожиданно он оказался в просторном помещении с высоким каменным потолком, напоминающим свод собора. Повсюду стояли мольберты, виднелись наборы красок и кисточек, на стенах висело множество картин с яркими и необычными для современного глаза цветами. Ощущался сильный запах краски. Все это давало понять, что Марк попал в огромную художественную мастерскую.
Марк бросил взгляд в дальнюю часть зала, где за деревянной ширмой угадывалось движение — там кто-то был. Преодолев сомнения, он подошел и осторожно заглянул за ширму. Там сидел человек перед холстом. Художник был полностью погружен в работу. Казалось, он не замечал Марка, увлеченный творческим процессом.
Марк взглянул в другую часть уединенного пространства и замер, словно пораженный молнией. Это была она — его мечта-неаполитанка, за которой он следовал весь этот путь. Инесса! Она позировала художнику, которым оказался сам Хосе Рибера. Марк застыл, не в силах пошевелиться от волнения и восторга. К счастью, он оставался не замеченным ни художником, ни позировавшей девушкой.
«Если это мой сон, они меня не заметят, — подумал он. — А если все-таки заметят? Ну и пусть! Это мгновение стоит всего!»
Он любовался ею — юной, очаровательной, в образе святой Инессы стоящей на коленях на холодном каменном полу. Ее пышные светло-каштановые волосы, до этого уложенные в высокую прическу, теперь ниспадали, скрывая ее обнаженное тело. Светло-голубые глаза, чистые, как у ангела, были устремлены вверх, как задумал художник. Она была намного прекраснее, чем мог бы изобразить даже самый талантливый мастер, ведь тот, кто создал ее первой, был сам Господь Бог.
Марк смотрел и желал только одного — находиться в этом месте и в это время как можно дольше.
Хосе Рибера работал сосредоточенно, а прекрасная неаполитанка терпеливо застыла в позе, в которой ее увидит мир и в которой она останется навеки на шедевре великого испанского художника. Каждое движение кисти Риберы приближало тот момент, когда она станет частью его бессмертного искусства, превратившись в мечту Марка.
Но пока это было настоящее время, и Марк надеялся хотя бы раз встретиться с ней взглядом, а возможно, даже познакомиться.
Наконец он обратил внимание на самого художника. Тому было около пятидесяти. Густые темные волосы, начинающие седеть, ниспадали на плечи, как у истинного испанца эпохи барокко. Марк отметил выразительные черты лица и высокий лоб. Глаза отражали глубину внутренней жизни и эмоциональное напряжение, когда он с любовью и нежностью бросал взгляд на девушку-модель, а затем быстро переводил его на холст.
«Видимо, это его дочь. Где-то я об этом читал», — вспомнил Марк.
В молодости Хосе де Рибера, полный энергии и честолюбия, отправился в Неаполь, а затем в Рим. Там он, почти нищий, бродил по улицам, спал на мостовой, довольствуясь крохами, и увлеченно изучал работы итальянских мастеров. Со временем он стал известным художником и начал получать заказы от богатых и знатных ценителей живописи по всей Европе. Большую часть жизни он провел в любимом городе — Неаполе.
Марк снова посмотрел на девушку и залюбовался ее лицом — нежным и спокойным. Взгляд излучал веру, скромность и смирение. Тускло горели свечи, но от девушки исходил какой-то особый свет. Красота стройного юного тела проступала сквозь обволакивающие ее пышные волосы, вызывая у Марка чувства и желания, далекие от благочестивых. Особенно его привлекали ее губы, напоминающие лепестки роз, слегка выступающая из-под прядей волос юная грудь и бездонные глаза голубого цвета, как воды Неаполитанского залива. Марку хотелось утонуть в ней, обладать ею.
«Я-то не святой!» — признался он сам себе, опьяненный красотой девушки и желанием оказаться в ее власти и объятиях.
Совершенство и целомудренность были дарованы ей самим Богом, и художнику оставалось лишь запечатлеть это на полотне.
Сколько прошло времени, пока он ждал, было трудно определить — это казалось сном. Наконец она вышла из мастерской Риберы уже одетая. Художник вышел следом, поцеловал ее в лоб, и они попрощались.
«Да, это его дочь», — удовлетворенно решил Марк.
В этот раз вуаль прикрывала ее чудное личико, а тонкие сережки с голубыми камушками блеснули, как капельки.
Она быстрым шагом стала удаляться по узкому каменному туннелю. Марк последовал за ней. Он любовался ее походкой и женственностью, проявляющейся в каждом движении гибкого тела.
Неожиданно они вышли на открытое пространство. Это оказалась терраса наверху замка, и вид оттуда на закат захватывал дух.
«Уже вечер?» — удивился Марк, потерявший счет времени.
Но недолго Марк успел полюбоваться ярко-красным солнцем, уходящим за горизонт: пройдя террасу, девушка, и он вслед за ней, вновь юркнула в каменные коридоры. По пути он опять видел множество бойниц и пушек, напоминающих о богатой и воинственной истории этого замка-крепости.
После спуска по ступенькам они оказались на внутренней улице замка перед очень старым зданием, похожим на церковь. О его религиозном предназначении свидетельствовала надпись: La chiesa di San Salvatore. Вход в здание с двумя колоннами был увенчан каменной аркой, что явно указывало на византийское происхождение храма.
Девушка вошла внутрь, Марк не отставал. «Прежде во снах это меня кто-нибудь преследовал, а теперь вот я сам», — признался он себе, немного устыдившись.
Внутри церкви, несмотря на небольшие размеры, было просторно. Золотые украшения символизировали Божественный свет. Фрески позднего византийского периода, придавали ей особую атмосферу. Мраморные арки и колонны добавляли величия. Церковь, основанная, вероятно, в раннем Средневековье, напоминала о роскоши прошлого.
Неаполитанка присела на скамью и начала молиться.
«Может, позирование обнаженной для художника у них считается грехом…» — рассудил Марк.
Он постоял у колонны, набираясь смелости подойти, и наконец двинулся вперед, словно поплыл по воздуху. Приблизившись к девушке, он дотронулся до нее.
Она не испугалась, как будто ожидала этого. Встала, повернулась к нему и откинула вуаль, открыв лицо.
Марк не поверил глазам: это была не Инесса, а совсем другая девушка. Он смотрел на нее, онемев от ужаса и разочарования, а она лишь улыбалась. Да, она была привлекательной, но слишком уверенной в себе, скорее испорченной женщиной, чем юной и чистой девой. Ее взгляд был плотоядным и хозяйским, как будто Марк уже принадлежал ей по воле судьбы. Высокая, статная, с пышной грудью и грубоватыми, крупными чертами лица, она выглядела весьма вульгарно, как воплощение откровенной сексуальности без какого-либо намека на божественную тайну.
— Нет! Нет! Это не она! — вскрикнул Марк. И проснулся в холодном поту.
Он спал на веранде и, открыв глаза, заметил, что уже начало светать.
В его памяти всплыли слова Люсика о способности женщины как поддержать, так и разрушить юношеские мечты. «А что, если сон окажется пророческим?!» — испугался Марк.
Пора было вставать и идти в институт на лекции.
И Марк погрузился в серые будни, которые мало интересовали его. У него даже не было желания «просыпаться»: он предпочел бы постоянно находиться в мире снов.