Враги СССР остались врагами России

«РУК ТВОИХ ЖАР»
Аспирант Ленинградского Института Театра и Музыки Анатолий Левитин, в будущем взявший псевдоним Краснов, стал Красновым-Левитиным.  Краткая его характеристик в Википедии рассказывает о том, что это «русский советский писатель-мемуарист, публицист, педагог, журналист, участник диссидентского движения в СССР. В 1933—1946 годах участник обновленческого раскола, в дальнейшем — историк обновленчества». Поскольку я сам нахожусь самого низкого мнения об этом персонаже, то буду высказывать его только в комментариях пассажей из книги Краснова-Левитина под названием «Рук твоих жар». «Рук твоих жар», по сути, это дорожные записки конченного антисоветчика, еврея по национальности, который, родившись в 1915 году, к началу войны он достиг 26 лет, к её окончанию, соответственно, стало 30 лет.
«Однажды в армии я встретил пожилого еврея, бывшего троцкиста, с трудом уцелевшего. Он так и оставался поклонником Троцкого и Зиновьева; разумеется, тщательно это ото всех скрывал, но со мною был откровенен. Мы как-то заговорили с ним о фашистах и об их зверствах. Мой приятель сказал: «Я ничему этому не верю. Они, конечно, не любят евреев, как не любило их царское правительство, но жить можно».

«Я никогда не был пораженцем, особенно в эти дни. Фашизм вызывал у меня физическое чувство отвращения, это еще хуже сталинизма. Но где-то в подсознании всплывал «тезис Клемансо», сформулированный в 20-е годы Троцким. «Когда враг у ворот, свергай правительство!» И я готов был идти куда угодно и за кем угодно, чтобы только свергнуть это жалкое и лживое правительство».

«Я понимал, что всякая победа под сталинским руководством будет означать закрепление тиранического режима на десятилетия, быть может, на века. Мало того, это будет означать усиление и, быть может, мировое господство. Самым желательным я считал создание в стране демократического движения, которое, вспыхнув, охватило бы Русь, проникло бы в массы, преобразило и обновило Россию. Поэтому каждая немецкая победа будила во мне двойственное чувство: обиду за Россию, и в то же время мне хотелось, думать, что каждое поражение приближает миг народного пробуждения.
(Выделю свои комментарии курсивом. Все это вояка писал, находясь на момент начала войны в Ленинграде, откуда рванул на Кавказ).
 
ПЯТИГОРСК
«Местное население ждет немцев… Что касается казаков, бывших богатеев, представителей кавказских национальностей, то они ожидали немцев и даже особенно этого не скрывали… Немцы взяли Пятигорск. На главной улице танки. Охотно разговаривали с населением, поясняли: «Пойдем дальше. Вслед за нами придут гестаповцы. Жидов и коммунистов возьмут в плен. И начнется роскошная жизнь». Вечером в Цветнике, центр Пятигорска, заиграла музыка. Много девчонок пошли танцевать с немцами».

Встречаю преподавательницу института, еврейку. Так же, как я, задержалась. Собирается уходить. Рассказывает о своих хозяевах, терских казаках, трясется от негодования: «Меня называют жидовкой, а сами, русские люди, напекли пирогов, немцев встречать.

…Свел знакомство с одной дамочкой. Муж у нее на фронте. Она одна с двумя детьми. Уговаривает не уезжать» (ПОНРАВИЛСЯ ДАМОЧКЕ ЕГО ОБРЕЗОК. ПОНЯТЬ С ЖЕНСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ, НАВЕРНОЕ, МОЖНО. ПРОСТИТЬ – НЕТ, НАДЕЮСЬ, МУЖ, ВЕРНУВШИСЬ С ФРОНТА, СВЕРНУЛ ЭТОЙ ПАДАЛИ ШЕЮ).

ЕВРЕИ, ПОСТОЯННО ПОПАДАВШИЕСЯ ЛЕВИТИНУ НА ВОЕННЫХ ДОРОГАХ
«…Остаюсь, блуждаю среди толпы уезжающих — в основном евреи: из Молдавии, из Прибалтики, с Украины. Все в свое время сбежали от немцев. Теперь опять бегут.
Подают новый состав. В поезд не пускают. У дверей в вагон стоит солдат. На него наскакивает какой-то интеллигент еврейского вида в шляпе и пенсне. Истошно кричит: «Как вы все зачеркиваете, как вы все зачеркиваете! Все заслуги, мои заслуги!» Солдатик на миг оторопел: «Какие же заслуги?» — «Я не более и не менее как художественный руководитель Ворошиловградского Опереточного Театра!»
…Какая-то пожилая еврейка, за ней человек десять мальчишек, нагруженных чемоданами. Подлетают ко мне. Дама кричит: «Сюда, сюда. Ставьте чемоданы сюда». Ставят чемоданы и тут же все убегают. Я остаюсь в одиночестве, весь обставленный чужими чемоданами, точно во сне…
…Вагон набит до отказа, в основном евреи, выходцы с юга, грязные и обтрепанные, такие же, как я. В вагоне непрерывный гомон, южная манера говорить громко, с жестикуляцией, речь в основном еврейская. Кто-то обращается по-еврейски ко мне…
Захожу в амбулаторию, женщина-врач, еврейка, направляет в больницу. Разговорился с ней, говорю: «Ну, а как городок?» Ответ: «Отвратительный город, населенный отвратительными людьми» (РЕЧЬ ИДЕТ О ГОРОДЕ ХАСАВЮРТЕ). 
Иду на базар. Сразу подходит пожилой еврей. Решаю продать половину, два килограмма, надо разрезать буханку. У моего покупателя есть ножик. Заходим в магазин. По-джентльменски предлагаю резать ему самому. Нож сначала идет ровно, потом делает пируэт. Хлеб разрезан в пропорции две трети и треть. С любезной улыбкой говорю: «Вы разрезали, конечно, правильно». — «Да, да» — «Ну, так берите». И даю старику меньшую часть. У него полезли глаза на лоб. «Я же деньги плачу». Тут во мне заговорил бродяга, и я отвечаю (до сих пор не могу себе этого простить): «Иди со своими деньгами», — и я послал старого еврея по чисто русскому адресу (НАЕ.АЛ МОЛОДОЙ ЖИДЕНЫШ СТАРОГО).
Фишман — заведующий отделом учебных заведений при Комитете по Делам Искусств.
Узнаю, где живет Гликман, мой товарищ по аспирантуре, преподаватель консерватории. Когда эвакуировалась из Ленинграда консерватория и его не хотели брать, он бросился перед директором, говорят, на колени…
В 1944 году консерватория возвращалась в Ленинград. В последний момент Елена Павловна была вычеркнута из списков, так как во всех документах она числилась немкой. Перспектива, действительно, не очень приятная. Остаться в Ташкенте одной, без работы, без близких. Но упомянутая Елена Павловна призналась, что она еврейка, отец до революции крестился в лютеранской церкви, и его записали евреем. Но директор консерватории Павел Серебряков (ЦЫГАН ПО НАЦИОНАЛЬНОСТИ, ШВАЛЬ, ПО ЖИЗНИ) записал ее русской.   
Утром в клуб, где расположился Еврейский театр, — к Михоэлсу. Михоэлс, с того времени, как я его не видел, еще с довоенной весны 1941 года, переменился мало, но прибавился апломб. То было время его наибольшего могущества: он был связующим звеном между Сталиным и еврейским капиталом в Америке. Говорил
Уходя, заметил на столе аккуратно отрезанную корочку черного хлеба. Удивился. Что он здесь, в Ташкенте, голодает? Оказалось, страдает запоем. Постоянный собутыльник — Алексей Толстой. Во время запоя спасается тем, что нюхает корочку». (Война, 1941 год. А этот 51-летний Шлема Вовси бухает с другой падалью, 49-летним Толстым, завершившим «Хождение по мукам», ЧТО ОНИ МОГЛИ ЗНАТЬ О МУКАХ? ПОХМЕЛЬНЫЕ МУЧЕНИЯ? И МЫ ПОЧЕМУ-ТО ДОЛЖНЫ СОПЕРЕЖИВАТЬ ТОМУ, ЧТО СТАЛИН, В КОНЕЧНОМ ИТОГЕ, ПРИГОВОРИЛ В 1948 ГОДУ ЭТОГО МИХОЭЛСА?)
 Встречается пожилой еврей нищий Брюки на нем превратились в передник. Просит милостыню (СУДЯ ПО ВОСПОМИНАНИЯМ ЛЕВИТИНА, НА КАВКАЗЕ, КУДА НЕМЦЫ НЕ ДОБРАЛИСЬ, ЕВРЕИ СТАЛИ КОРЕННОЙ НАЦИЕЙ).

УЛЬЯНОВСК-ТАШКЕНТ 
В Ульяновске, в декабре 1942 года: «Утром пошел получать по рейсовым хлеб. Видик был, видимо, неважный. Какой-то мальчишка мне сказал: «Дедушка, вы последний?» Озлившись на него за столь почтительный, но несколько преждевременный в мои двадцать семь лет эпитет, прикрикнул со свойственной мне грубостью: «Какой я тебе дедушка, выродок?» И взял хлеб».
(ПРОЖИЛ ТАМ 9 МЕСЯЦЕВ. БЕЗ РАБОТЫ, НА ЧТО ЖИЛ? ВОТ ОТВЕТ:) «Начальница горздрава оказалась на редкость симпатичной женщиной. Сразу меня оформила заведующим Домом несуществующего санитарного просвещения. (Главное в этом словосочетании ЗАВЕДУЮЩИМ ДОМОМ САНИТАРНОГО ПРОСВЕЩЕНИЯ – НЕСУЩЕСТВУЮЩИМ. ДОМА НЕТ, РАБОТА, КАК БЫ ЕСТЬ, А С НЕЙ И ПАЕК. И ЖЕНЩИНА, ГЛАВНОЕ «НА РЕДКОСТЬ СИМПАТИЧНАЯ». Знать бы, кто была эта ульяновская про*****, назначенная начальницей горздрава. Видимо, хорош был обрезок у Левитина),
«В Новосибирске сделал попытку пробиться в гостиницу — неудача. Припомнилась эта неудача через год, в Куйбышеве. То же самое. Пробивался в гостиницу, не пускали, возмущался, ругался со швейцаром. Вдруг откуда ни возьмись старый еврей, типичный снабженец: «Как поживаете, товарищ Левитин?» Изумление: «Откуда вы меня знаете?» — «Как же! В прошлом году сделали скандал в Новосибирской гостинице. Всего хорошего, товарищ Левитин!» В толпе ожидающих номера смех: «Какое совпадение». На устах у швейцара насмешливая улыбка. Пришлось с позором ретироваться, так же, как в Новосибирске». (А ЭТО ЛЕВИТИНУ ОТВЕТОЧКА ЗА ТО, ЧТО РАНЕЕ НАЕ.АЛ ДРУГОГО СТАРОГО ЕВРЕЯ С КУСКОМ ХЛЕБА).

«27 сентября 1943 года я отправился на пароходе вниз по Волге, по направлению к Самаре, носящей дико звучащее название «Куйбышев» — по имени второстепенного чиновника, в начале своей карьеры действовавшего в этих краях».
(«Дико звучащее»… «по имени второстепенного чиновника»… Всегда удивляла эта черта либерастов прошлого и настоящего времени давать характеристики другим. А ты кто, Левитин, 28 лет, тля жидовская? Два года войны прошло, ты, сука, ни дня не работал, живешь за счет того, что трахаешь «на редкость симпатичных», либо одиноких давалок с детьми, но своё аворитетное мнение должен высказать даже о предмете, который тебя никак не касается. И «дико звучащее» и «второстепенный чиновник». Тебя еб-т всё это? Но дальше – хуже. 
В Куйбышеве Левитин отожрался за счет доброты местных (на этот раз в роли «доброго самаритянина» выступил некий Лебедев) и отправился в узбекистанский Коканд. Это уже осень 1943-го. К весне 1944-го вернулся в Ташкент, и только там антисталинист, который два с половиной года шарахался по стране, мимо бдительного ока военкоматов, НКВД и МВД, пристроил свой огузок в местную газетенку).

ЖИЛ В ТАШКЕНТЕ, СТОЛОВАЛСЯ У ВОРОВАТЫХ ЗАВЕДУЮЩИХ СТОЛОВЫХ
«Я был внештатным корреспондентом местного радиовещания. Имел всегда в кармане «книжечку» — корреспондентское удостоверение. Оно меня и кормило.
Заходишь, бывало, в первую попавшуюся столовую, предъявляешь удостоверение. «Скажите заведующему, что с ним хочет говорить корреспондент». При этих словах у всех в глазах (я, собственно говоря, не знаю почему) выражение ужаса. Через некоторое время выходит растерянный заведующий. Обыкновенные расспросы: как работаете, сколько человек обслуживаете, лудили ли котлы? Через некоторое время подают обед, шикарный, из трех блюд. После такого «обследования» двух-трех столовых можно не беспокоиться о еде.
Когда я познакомился поближе с некоторыми заведующими, то узнал о гораздо менее благородных побуждениях начальства. Чтобы получить место заведующего столовой, надо дать в тресте взятку — двадцать тысяч. Затем новый заведующий должен в течение двух-трех месяцев эту взятку наверстать с лихвой; воруют так, что в результате у него получается тридцать-сорок тысяч. Через несколько месяцев его переводят на новое место, чтобы комиссия не обнаружила растраты. И вновь повторяется та же история.
Тут для меня стало понятным многое: и ужас в глазах при известии о том, что пришел корреспондент, и вкусные обеды, и многое другое (Ташкент, конечно, город хлебный, но шла война. Как бы… С 1937 по 1950 годы республикой руководил Усма;н Юсу;пов. Про первых секретарей Ташкентского обкома известно меньше. С 1940—1941 руководил некто Турдыев, в 1946—1948 годах Абдуразак Мавлянов. Кто был между ними – непонятно. Поэтому вернемся к личности Усмана Юсуповича Юсупова – мудак ты был, а не руководитель).
«В самом деле, чем брать взятки с заведующих, а потом переводить их с места на место, не проще ли разрешить частные столовые? Будет проще, честнее, а обеды, вероятно, станут вкуснее» (Иными словами, сучонок размышляет о несправедливостях окружающего его мира и советского строя. Не забывая при этом жать на халяву, прикрываясь корочкой внештатного журнашлюха).

РАЗМЫШЛЕНИЯ ПИДАРА О НАЦИОНАЛЬНОЙ НЕНАВИСТИ
«Я никогда и нигде не видел, чтобы была такая ненависть между людьми разных национальностей, как в Средней Азии. Узбеки ненавидели таджиков, однако согласны были с ними в одном: в нелюбви к казанским татарам, приехавшим в Среднюю Азию в качестве культуртрегеров. С казанскими татарами все были, однако, согласны в ненависти к бухарским евреям. По существу, в Ташкенте имелось гетто. Были районы, сплошь населенные бухарскими евреями. Если бухарский еврей селился в другом районе, он рисковал тем, что дом будет сожжен. Находилась, однако, у местного населения точка соприкосновения и с бухарскими евреями: они одинаково не любили русских. С русскими тоже была точка соприкосновения: общая нелюбовь к европейским евреям, эвакуированным с Украины, особенно из Одессы, и из Белоруссии в Ташкент. Русских многие узбеки ненавидели не меньше, чем евреев. В дни гитлеровских побед среди некоторых узбеков была в ходу такая фраза: «Придут немцы — будем еврейской кровью крыши мазать, а русской кровью пороги мазать».
В Ташкенте я встретил евреев уже давно ушедшего в России типа, как будто соскочивших со страниц Мендель Сфорима, Переца, Шолом-Алейхема. Выходцы из Польши, с пейсами, в ермолках, в лапсердаках. Эти не выходили из синагоги, не расставались с молитвенниками, оставались верны старым традициям. Симпатичные, немного не от мира сего, молчаливые, добродушные. Самое странное: что все они были ярыми польскими патриотами, ни за что и ни под каким видом не хотели они брать советских паспортов, утверждая, что они польские граждане. Их изматывали бесконечными вызовами в милицию, сажали в тюрьмы, судили за проживание без паспорта, заключали в лагеря, — они были непреклонны. В это время я убедился в правоте сионизма.
 (Тут без комментариев. Чтобы это комментировать, надо было пожить в Ташкенте тех лет. Видеть тех евреев, непонятно, каким образом оказавшихся в Ташкенте).
«Умерла на селе эвакуированная женщина из Литвы, ребенка взяли к себе узбеки-старики, муж и жена. И так привязались к девочке, что ни за что не хотели с ней расставаться». (Левитин, ты хоть сам читал, что написал. А как же знаменитая среднеазиатская ненависть, когда все ненавидели всех?).
В Ташкенте Краснову-Левитину встретился говновоз, который… «работал в «Газете Варшавска» парижским корреспондентом. Моя специальность — новости великосветской жизни». Зиму я жил в Париже, летом в Биаррице. Но во время войны приехал по делу в Варшаву, и вот…» (СТАЛ ГОВНОВОЗОМ, напомню я читателю. И даже этим заслуживает уважение, поскольку человек работал, а Левитин таскал свое ГАВНО в себе, изрыгая его на страницах книжонки).

МАНДЕЛЬШТАМ, АХМАТОВА, КАНТ
«Я познакомился с получившей ныне громкую известность вдовой поэта Надеждой Яковлевной Мандельштам. Она работала в Университете, жила на одной из улиц, прилегавших к Пушкинской (центральной улице Ташкента).
Незадолго до моего приезда в одной квартире с Надеждой Яковлевной жила Ахматова. К этому времени она уже вернулась в Питер. Надежда Яковлевна осталась. Вокруг нее группировались старые интеллигентки, и я иногда видел их в церкви.
Уже тогда заметил я в Надежде Яковлевне нечто желчное, раздраженное, что врывается таким неприятным диссонансом в лирическую ткань ее мемуаров, выражается в отзывах, поражающих своей несправедливостью, а иногда и в прямой клевете».
«Был я угловым жильцом у одной пожилой женщины. Звали ее Марья Ефимовна Кант. Когда я первый раз услышал фамилию, сказал: «Знаменитая фамилия». Моя хозяйка с чувством собственного достоинства: «Еще бы! Мой муж ревельским мещанином был.
У моей хозяйки со знаменитой философской фамилией был племянник, семнадцатилетний парень, который пошел работать на завод. Работал по двенадцать часов. Уставал невероятно.
Наконец, не выдержал: не пошел на работу. Говорит: «Не пойду больше». Проболтался дома неделю. Через неделю повестка — в суд. За самовольный уход с предприятия по законам военного времени: четыре года лагерей».

(Ревельский - это бывший Таллин, город вначале царского подчинения, затем вполне себе буржуазного. Только в 1940 году его вернули в состав СССР, где он пробыл всего один год. Как эта таллинская карга по фамилии Кант оказалась в Ташкенте, почему оказалась хозяйкой собственной квартиры, часть которой могла сдавать – вопрос без ответа.    
Императив Канта по-ташкентски. Почему 17-летний парнишка вначале работал по 12 часов, затем его посадили за неделю прогулов на четыре года. А Левитин, перхоть пархатая, которая за два года войны только и делала, что трахала всех, кто может ему что-то дать, ни дня не проработавшая за два с половиной самых страшных года войны. В то время, как советский народ защищал его, и его шлюх-покровительниц, и весь этот еврейский народ, который драпал в глубь стран, поскольку выяснилось, что гитлеровцы не вошли в Страну Советов, чтобы их освобождать от «ярма коммунизма», а пришли, чтобы убивать их без разбора.  И Страна Советов спасала их максимально, кидая на поля сражений тех, кто готов был погибнуть ради того, чтобы богоизбранные выжили за их счет, и свалили в Израиль при первой возможности. И Левитину – хоть бы хны. Обжирает вороватых заведующих, аки Остап Бендер. Будучи в миллион раз антипатичнее великого комбинатора). 
«Лето 1945 года. Мир. Понял: в Средней Азии делать нечего. В августе отправился в Москву поступать в Духовную Академию. Открылась новая страница моей жизни». (К счастью, Левитина после войны арестовали и посадили в лагерь. Следующие воспоминания уже оттуда).
Как бандеровцы «сидели» в ГУЛАГе
А вот прямое цитирование, где после каждой написанной строчки, после каждой буковки, так и хочется пустить кровушку автору этих строк краснову-левитину. Он вспоминает, как сидел на зоне с бандеровцами.
Наслаждайтесь: «Не меньшее число западных украинцев-бандеровцев. Все, в общем, неплохие ребята, и не так уж плохо относились они к русским. Сталин со своей дикой политикой всеобщего разорения — коллективизации, насильственной русификации, диких репрессий — внедрил, однако, такую ненависть к русскому народу, что ее не вытравишь и через сотню лет.
С западными украинцами я познакомился еще в Бутырках. Держались они вместе. Когда водили в умывалку, старший из них командовал: «На молитву». И став в ряд, запевали: «Царю Небесный». А потом по Шевченко:
«Ой, Богдану, ти, Богдану, Нерозумний сину, Вщдав Москвi на потаву Рiдну Украшу…»
Рослые, красивые, голоса мужественные, обычно баритонального тембра. Колоритное было зрелище.
И в лагере в основном держались сплоченно, дружно, поддерживали друг друга. Молодцы! Прекрасный человеческий материал!»
Прав был левитин: ненависть к русскому народу у бандеровцев такая, что ее не вытравишь и через сотню лет. Поэтому усатый генералиссимус должен был этот «прекрасный человеческий материал» после войны рассеять по лагерям, и стереть в пыль, как делал это с советскими гражданами в конце 30-х годов. Но не сделал, да еще лезли ему под руку всякие мудаки, типа Калнберзиня (тестя Михаила Задорнова), Лациса, Молотова.
Необходимо было возобновить практику 1937 года только теперь уже оправданную. Если в 1937-м зачастую придумывали преступление, чтобы повысить градус террора до максимального, то в 1947-м смертная казнь была отменена. Кретины советской юриспруденции, кто это осуществил в судебную практику, как еще можно было бороться с врагами, ярко проявившими себя в Великую Отечественную. Пользуясь тем, что их собрали в одну большую группу, зачастую объединяясь с фронтовиками, бандеровцы начали поднимать восстания по лагерям, пользуясь тем, что вышка отменена. Дебилы Гулага добились того, что настоящие преступники оставались практически безнаказанными, поскольку администрация лагерей, зачастую сытые, отожравшиеся за время войны, наподобие «героев ташкентского фронта» мордовороты, ничего не могли поделать с битыми на войне врагами.