Д.А. Половинкин, Е.С. Холмогоров
Хранители и разрушители
Содержание
Введение …………………………………………………………….
1. Павел I (Д.А. Половинкин) .……………………………..………
2. Карамзин (Д.А. Половинкин).……………………..…………….
3. Аракчеев (Д.А. Половинкин).……………………..……………..
4. Декабристы (Д.А. Половинкин).………………………..……….
5. Муравьёв-Виленский (Е.С. Холмогоров) .....…………………
6. Чаадаев (Д.А. Половинкин) .……………………………..………
7. Одоевский (Д.А. Половинкин) .………………………….………
8. Белинский (Д.А. Половинкин) .…………………………….……
9. Герцен (Д.А. Половинкин, Е.С. Холмогоров)….………………..
10. Достоевский (Е.С. Холмогоров) …..…………………………..
11. Менделеев (Е.С. Холмогоров) ….…………………………….
12. Победоносцев (Д.А. Половинкин) …..………………………..
Список литературы ..…………………..………………….….….
Введение
О чём мы вспоминаем, когда заходит речь о России XIX века: война 1812 года, Пушкин, восстание декабристов, отмена крепостного права, Достоевский, Толстой…
А ведь это время динамичного развития Российской империи: население её возросло без малого в три раза — с 44 до 122 миллионов человек; территория, помимо земель бывшего СССР, включала Польшу, Финляндию и Аляску. Время, когда Александр III мог сказать: «Европа подождёт, пока русский царь удит рыбу».
И в то же время выходят наружу противоречия между консерваторами, патриотами, сторонниками традиционных ценностей и разрушителями, либералами, позднее социалистами запущен процесс, который привёл в итоге к крушению тысячелетней монархии.
Если мы называем распад Советского Союза величайшей геополитической катастрофой, то крушение Империи — никак не меньшая по масштабу трагедия. Сегодня во многом пересмотрена оценка происшедшего в 1917 году, при этом необходимо признать, что не на пустом месте возникли предпосылки этого нового Смутного времени.
Всё то, что произошло, во многом «растёт» из XIX века, непростого времени для России. С одной стороны, бурно развивались литература, науки и искусства, отменено крепостное право, увеличивается народонаселение, развивается промышленность. С другой — либеральные и леворадикальные идеи распространяются в русском образованном обществе. Всё больше людей теряет веру в Бога и соблюдает православные традиции лишь для вида, «по обязанности». При этом с восхищением смотрят на Запад, видя в нём образец переустройства русской жизни.
Традиционный общественный уклад и порядок представлялись так, что все его разрушители, а заодно и само разрушение, получали убедительное алиби, а защитники клеймились как враги прогресса и развития. Вожди этого течения следовали злу не по невежеству, а с сознательной гордыней. Добро выглядело «скучно», тогда как зло привлекало своей «новизной».
Но XIX век богат и историческими личностями, названными в заглавии данного труда «хранителями», — своей деятельностью, творчеством стоявшими на страже традиционных ценностей, государственности, нравственного здоровья народа.
Павел I, Карамзин и Победоносцев противостоят декабристам, Чаадаеву и Белинскому, славянофилы — западникам. Через сопоставление портретов представителей обоих лагерей сделана попытка показать процесс противостояния этих сил, казалось бы, далёкий от нас, но на новом витке истории во многом повторяющийся на наших глазах.
При работе над данным изданием с благодарностью использованы многочисленные публикации, указанные в списке литературы.
;
Император Павел I
1754–1801
Нет у нас более оболганного государя, чем Павел I. Самодур, неврастеник, психопат, каких только ярлыков ни приклеивали к нему. До 42 лет он оставался в тени своей матери, которая вошла в историю как Екатерина Великая. Екатерина не имела никаких прав на царскую власть, при свержении её мужа Петра III, армия присягала ей как хранительнице престола для наследника Павла. В детстве и отрочестве Павел очень любил мать, но со времени совершеннолетия цесаревича, когда Екатерина должна была передать ему власть, но не сделала и не собиралась этого делать, между матерью и сыном возникла взаимная неприязнь, продолжавшаяся до самой смерти императрицы.
За 200 лет до краткого царствования Павла I Вильямом Шекспиром написана, наверное, величайшая из его трагедий — «Гамлет». Невозможно не увидеть совпадений событий жизни российского императора и принца датского: отец убит при участии матери, не допущен к трону, друзья оказались предателями, погиб в результате заговора. Русским Гамлетом называли Павла, когда он, будучи ещё наследником, путешествовал по Европе.
Екатерина II воспринимала сына как конкурента. У неё созрел план устранить Павла от престола и передать власть любимому внуку Александру, всё было готово для этого. Павел знал об этом намерении, не имея ни возможности, ни ресурсов что-либо изменить.
Но наступает 4 ноября 1796 года. Императрицу поразил удар, она без сознания, при смерти, агония продолжается более двух суток. Павел решительно прибывает во дворец, занимает рабочий кабинет Екатерины. Существует легенда, что при этом он нашёл и сжёг завещание, которым его мать передавала власть Александру, но объективных доказательств, как её подтверждающих, так и опровергающих, не существует.
Вскоре подтягиваются верные ему гатчинские солдаты во главе с Аракчеевым, которые берут под охрану дворец, мосты, площади, ключевые точки Санкт-Петербурга. К моменту смерти Екатерины 6 ноября власть уже фактически у Павла в руках.
«Я прожил 42 года, Бог уберёг меня, и авось даст мне ума и сил обустроить государство, для которого Он меня предназначил», — вскоре скажет Павел. Следует добавить, что 24 из них он был в положении лица, обладающего полноценным правом на верховную власть, но при этом от всего отстранённым.
Воспринимал он себя как поставленный на то Богом слуга государства: «Для меня не существует ни партий, ни интересов, кроме интересов государства, а при моём характере мне тяжело видеть, что дела идут вкривь и вкось и что причиною тому небрежность и личные виды. Я желаю лучше быть ненавидимым за правое дело, чем любимым за дело неправое».
По восшествии на престол новый император амнистировал находившихся в опале при Екатерине вельмож и общественных деятелей, в частности, был возвращён из ссылки Радищев.
По рассказам современников, император Павел обладал большой работоспособностью. С 5 часов утра он был уже на ногах и после короткой молитвы начинал приём докладов от различных чиновников, тех же из них, кто опоздал или проспал, увольнял со службы.
Рабочий день императора нередко длился до 16 часов, так что Павел Петрович работал крайне добросовестно, исполняя должностные обязанности главы одного из могущественных государств Европы того времени. Балы, прогулки, охота и праздное времяпрепровождение были чужды этому государю. Отдыхом ему служили чтение, театр и музыка. А ежедневными прогулками в любую погоду — утренний двухчасовой развод караулов и вахт-парад различных гвардейских полков.
Если при Петре I произошло окончательное закрепощение крестьян, то его правнук был первым из правителей России, кто попытался ослабить и ограничить крепостное право.
Павел I запретил отнимать детей у родителей и разделять супругов при продаже помещиками семей крепостных крестьян, им было запрещено вообще продавать безземельных дворовых людей и крепостных крестьян без земли.
Манифестом «О трёхдневной работе помещичьих крестьян в пользу помещика и о непринуждении к работе в дни воскресные» он запретил работу крепостных на помещика (барщину) по воскресным дням, церковным праздникам и более трёх дней в неделю. У крепостных крестьян, составлявших основную массу народа Российской империи, впервые появился выходной день — воскресенье.
Павел I полностью списал все долги крестьян по подушной подати на огромную сумму в 7 миллионов рублей — десятую часть годового бюджета империи. Была отменена обременительная для крестьян хлебная повинность, началась льготная продажа соли.
Из государственных запасов стали продавать хлеб, чтобы сбить высокие цены на него. Эта мера привела к заметному падению цен на хлеб.
В губерниях губернаторам было предписано наблюдать за отношением помещиков к крепостным крестьянам. В случае жестокого обращения с ними было предписано докладывать об этом императору.
Если у какого-либо дворянина крестьяне вследствие их нещадной эксплуатации становились нищими, то хозяин каждого нищего облагался огромным штрафом в 500 рублей. При повторном появлении на улицах нищих из крестьян этого помещика у него могли отобрать имение.
Патриархальное государство требовало от помещиков проявлять заботу о материальном положении своих крестьян, в указах Павла I прямо говорится о том, что помещики обязаны «содержать» своих крестьян. В частности, хозяин имения обязан был нанимать для своих крестьян лекаря.
Взойдя на трон, Павел допустил крестьян к личной присяге императору. Это ясно давало всем понять, что теперь они не рабы в личной собственности землевладельца, а прежде всего подданные самодержца.
«Человек, — говорил Павел Петрович, — первое сокровище государства, и труд его — богатство; его нет, труд пропал, и земля пуста, а когда деревня не в добре, то и богатства нет. Сбережение государства — сбережение людей, сбережение людей — сбережение государства».
Издание Манифеста о трёхдневной барщине было приурочено к коронации Павла I, состоявшейся 5 апреля 1797 года. Император тем самым показал, какое исключительное государственное значение он придавал Манифесту, несомненно, видя в нём документ программного характера для решения крестьянского вопроса в России.
Александр I и Николай I не отменили Павловский Манифест, но и не требовали его исполнения.
Наибольшее количество нареканий вызвала произведённая Павлом военная реформа. Суровость императора больше всего сказывалась на избалованной гвардии, привыкшей при Екатерине легко относиться к своим служебным обязанностям, игнорировать учения, неограниченное время (иногда годами) находиться в отпусках, теперь же ей пришлось испытать самую строгую дисциплину.
Упрекают Павла I и за увлечение бессмысленной муштрой. Император действительно превыше всего ценил дисциплину и лично командовал разводами караула, его поглощала внешняя сторона военного дела — чёткость строя, выправка, произносимые команды.
Знаменитый павловский вахтпарад сохранился до XXI века, сегодня это — развод караула. Строевой шаг, введённый Павлом, существует до сих пор в российской армии под названием «печатный шаг для почётного караула».
При этом, например, артиллеристов император освободил от строевых учений как от несущественных для их боевой подготовки.
«Павловская муштра имела до некоторой степени положительное воспитательное значение. Она сильно подтянула блестящую, но распущенную армию, особенно же гвардию конца царствования Екатерины. Щёголям и сибаритам, манкировавшим своими обязанностями, смотревшим на службу как на приятную синекуру и считавшим, что „дело не медведь — в лес не убежит“ — дано понять (и почувствовать), что служба есть прежде всего служба», — отмечал известный военный историк А.А. Керсновский.
Павлом I прекращена практика записи в полки дворянских младенцев, которые числились на службе чуть ли не с рождения и, проживая в домашних условиях, росли в чинах и могли появиться в часть в 18 лет уже с приличным стажем «выслуги» и при высоком звании. Император приказал всем, кто с младенчества был записан на службу в воинские полки, явиться в них на смотр, а неявившихся уволил.
Критикуют Павла и за введение военного обмундирования прусского образца. Известный своей прямотой наш великий полководец А.В. Суворов по этому поводу заявил: «Пудра не порох, букли не пушки, коса не тесак, я не немец — природный русак!»
Но кроме париков с буклями в новой форме было полезное для солдат нововведение — тёплые зимние вещи: специальные тёплые жилеты-куртки на заячьем меху, овчинные безрукавки для ношения под камзолами и главное — шинели, которые сменили в 1797 году прежние из простой материи плащи-епанчи и спасли множество русских солдат в последующих войнах, когда русская армия смогла вести успешные боевые действия в холодное время года, долго не уходя на зимние квартиры. Шинель спасла жизнь и здоровье многим тысячам солдат, ибо согласно данным медицинского обследования в русской армии в 1760 году больше всего больных страдали (и обычно умирали) не от боевых ран, а от простудных заболеваний и болезней органов дыхания.
До России прусскую форму как более практичную ввела Швеция.
В солдатском рационе появились установленные указом ежедневные порции мяса и вина (чаще давали «хлебное вино», то есть водку). Было поднято денежное довольствие нижних чинов и впервые устроены полковые лазареты для них. Лекарями в полк допускались только лица, сдавшие лекарский экзамен в Медицинской коллегии, была основана Медико-хирургическая академия.
Под страхом каторги было запрещено делать удержания из солдатской зарплаты и под страхом смерти — невыдачу солдатского жалования.
Вопреки сложившемуся у большинства представлению, солдат при Павле I наказывали гораздо менее жестоко, нежели при Екатерине II или в последующие царствования, и наказания строго регламентировались Уставом. За неподобающее обращение с нижними чинами офицеры подвергались суровым взысканиям. Император откорректировал Уставы и сократил количество поводов к применению телесных наказаний. Так, из Морского устава было исключено так называемое килевание — варварский вид традиционного флотского наказания, при котором провинившегося протаскивали связанного на канате под водой с борта на борт большого военного корабля, что часто приводило к смерти наказуемого.
Была установлена личная уголовная ответственность офицеров за жизнь и здоровье подчинённых им солдат. Офицеры могли подвергнуться взысканиям и получить серьёзное наказание за массовое заболевание солдат. Запрещена работа солдат в офицерских имениях, за нарушение изгоняли из армии, могли привлечь к суду.
Император Павел I впервые в Европе учредил награды для рядовых — Анненской медалью награждали за выслугу лет и за особые подвиги и заслуги.
Был изменён статус полкового знамени в армии. Со времён Петра I полковые знамёна и штандарты относились к табельному имуществу. Павел перевёл их в разряд полковых святынь. Он установил торжественную церемонию освящения штандартов и знамён в армии, порядок вручения святынь полкам, принятие присяги под полковыми знамёнами.
Став государем, он ввёл для отставленных от службы из-за увечий или прослуживших более 25 лет солдат пенсии, с содержанием таких солдат в инвалидных ротах, приказал умерших и погибших солдат хоронить с воинскими почестями, могилы передавать «на присмотрение» инвалидным гарнизонным ротам.
Павел Петрович ещё до восшествия на престол в 1794 году организовал первый Военно-сиротский дом для детей солдат, оставшихся без попечения родителей в Мариенбурге под Гатчиной, там их обучали чтению, письму, музыке, рукоделию, земледелию и садоводству. За 34 года царствования Екатерины в солдатских школах выучилось лишь 12 тысяч человек, а за четырёхлетнее правление Павла — 64 тысячи. В Петербурге царь основал военное училище для сирот военных дворян (Павловский корпус). Для дворянских сирот женского пола — институт ордена св. Екатерины и другие учебные заведения под покровительством императрицы Марии Фёдоровны.
Примером истинно отеческого отношения Павла к солдатам может служить тот факт, что он стал крёстным отцом более тридцати детей нижних чинов Лейб-гвардии Преображенского полка и Лейб-гвардии Артиллерийского батальона.
«Император никогда не оказывал несправедливости солдату и привязывал его к себе…» (из «Записок графа Бенигсена»).
«Все трепетали перед императором. Только одни солдаты его любили» (из «Записок княгини Ливен»).
«Солдаты любили Павла… первый батальон Преображенского полка, в особенности, был очень к нему привязан… Начиная с Павла довольствие всегда выдавалось точно и даже до срока. Полковники не могли более присваивать то, что принадлежало солдатам» (из «Записок графа Ланжерона»).
Очень хорошо относились к Павлу моряки. Во время путешествия на бриге «Эммануил» он, будучи самым главным начальником на флоте, спал не в адмиральской каюте, а как и они, на шканцах, укрывшись обрывком паруса.
Правление императора Павла вызвало ненависть аристократической верхушки и симпатию со стороны простого народа и среднего класса. Е.С. Шумигорский, автор статьи «Павел I» в Русском биографическом словаре, так пишет об этом: «Масса простого народа, в несколько месяцев получившая большее облегчение в тягостной своей доле, чем за всё царствование Екатерины, и солдаты, освободившиеся от гнёта произвольной командирской власти и почувствовавшие себя на „государственной службе“, с надеждой смотрели на будущее: их мало трогали „господские“ и „командирские“ тревоги».
Придя к власти, император Павел I в первую неделю лично составил бюджет. За очень короткое время он подтянул финансовую дисциплину и выгнал с государственной службы по подозрению в коррупции и казнокрадстве почти 20 тысяч чиновников и офицеров.
Важные меры были предприняты императором для борьбы с инфляцией, вот некоторые из них:
– в десять раз были урезаны раздутые при Екатерине дворцовые расходы;
– многие столовые серебряные сервизы из дворца пошли на переплавку с целью дальнейшего выпуска в обращение серебряных монет («Я буду есть на олове до тех пор, пока в России не наступит всеобщее благоденствие!»);
– было выведено из обращения более 5 миллионов рублей в виде бумажных банкнот, не обеспеченных золотом и серебром, — их публично сожгли на Дворцовой площади.
За время правления Павла I было выпущено золотых монет на 3 миллиона рублей, серебряных — 13 миллионов рублей. Россия перешла на стабильную монету — серебряный рубль, вес и проба которого устанавливались особым манифестом. Этот стандарт действовал в стране более ста лет — до военного 1915 года.
Отдельного рассказа заслуживает масонство императора Павла. Достоверных исторических источников о посвящении Павла Петровича в масоны до наших дней не дошло. Сохранилось несколько портретов императора, где он представлен на фоне масонских символов. На одном на шее у Павла масонский золотой треугольник, на другом он в масонском переднике третьей степени. Есть косвенные свидетельства, что вступление наследника русского престола в масонскую ложу произошло в 1777 году.
В ходе следствия над масоном Новиковым Екатерина обратилась к сыну за разъяснениями. Великий князь с негодованием отверг мысль о своём масонстве, назвав ее «клеветнически-лакейской», масонскую же теорию Павел счёл «нагромождением бессмысленных слов». В другой раз слухи о своём масонстве цесаревич обозвал «сплетнями передней». Екатерина признала, что на великого князя «пасквиль склепан».
В первый год своего царствования Павел I издаёт Указ, предписывающий применять закон 1794 года о запрете масонских лож со «всевозможной строгостью», из окружения императора удаляются наиболее активные масоны, и сам он (если верны сведения о вступлении его в масонскую ложу) выходит из масонства.
Со времени Французской революции 1789 года Павел Петрович испытывал ненависть к новым идейным веяниям. Реки крови, презрение к законности и человеческой жизни оказались плодами эпохи Просвещения.
Казнь на гильотине в 1793 году друзей и ровесников — монархов Франции, издевательство революционеров над их сыном-наследником — маленьким невинным ребёнком, ровесником собственной любимой дочери Павла — Елены, мучительная смерть дофина и собственное бессилие этому противодействовать доводили его до нервного расстройства.
«Противиться всевозможными мерами неистовой французской республике, угрожающей всей Европе совершенным истреблением закона, прав и благонравия», — считал одной из главных задач во внешней политике Павел I.
Противодействием революционной Франции можно объяснить и покровительство российского императора Мальтийскому рыцарскому ордену. После того как летом 1798 года гарнизон на острове Мальта сдался революционным французским войскам, старейший в мире христианский орден рыцарей-госпитальеров Святого Иоанна остался без Великого магистра и без места своего постоянного пребывания.
Разделявший рыцарские идеалы император принял титул Великого магистра ордена, оказал бежавшим от Наполеона рыцарям-госпитальерам всестороннее покровительство, поселил их в Воронцовском дворце и вознамерился присоединить Мальту к России. При этом Павел I осуществил свою заветную мечту: объединил самодержавную власть с идеологией рыцарского ордена.
Император желал противопоставить русское влияние в Европе французскому, он издал указ о принятии острова Мальта под защиту России. В календаре Академии наук, по его предписанию, остров Мальта был обозначен как губерния Российской империи. Павел I хотел сделать звание гроссмейстера наследственным, а Мальту присоединить к России. На острове император планировал создать военно-морскую базу для обеспечения интересов Российской империи в Средиземном море и на юге Европы.
Успехами внешней политики императора Павла стало вхождение при нём Грузии, Аляски и Алеутских островов в состав России.
В 1797 году была учреждена Российско-американская компания. Указом от 8 июля 1799 года предприятие получило привилегии сроком на 20 лет и официальное название — «Под Высочайшим Его Императорского Величества покровительством Российско-американская компания». C этого времени и до продажи её в 1867 году Аляска с прилегающими к ней островами находилась под управлением Российско-американской компании.
18 января 1801 года Павел I обнародовал манифест о включении Грузии (Картли-Кахетинского царства) в состав Российской империи.
Несомненной заслугой императора является разработанный им ещё до вступления на престол и принятый Сенатом в 1797 году Акт о престолонаследии. В отличие от указа о престолонаследии Петра I, который предусматривал для государя право назначить себе наследника самому (и тем открыл дорогу к эпохе дворцовых переворотов), акт вводил наследование по закону, «дабы государство не было без наследников, дабы наследник был назначен всегда законом самим, дабы не было ни малейшего сомнения, кому наследовать, дабы сохранить право родов в наследствии, не нарушая права естественного, и избежать затруднений при переходе из рода в род».
Акт предусматривал наследование по мужской линии, чётко прописывал очерёдность наследников, запрещал занятие российского престола лицом, не принадлежащим к Православной церкви.
При этом часто непоследовательная внутренняя политика Павла ущемляла интересы верхушки российского дворянства. Что же такого натворил император, что его так невзлюбила знать? Видимо, за то, что с приходом Павла I к власти закончился золотой век дворянских вольностей, которые достигли своего пика в эпоху Екатерины II.
«Жалованной грамотой» 1785 года Екатерина разрешила дворянам не служить в армии и не платить налоги, создав таким образом прослойку трутней, живущих за счёт рабства крестьян.
О нищете и произволе в России времён Екатерины написал в 1786 году швейцарский писатель Карл Массон, который приехал в Россию преподавать в Артиллерийско-инженерном кадетском корпусе:
«Конец царствования Екатерины II в особенности был бедственен для народа и Империи. Все пружины управления были испорчены: всякий генерал, всякий губернатор, всякий начальник департамента сделался в своей области деспотом. Чины, правосудие, безнаказанность продавались с публичного торга. До 20 олигархов под предводительством фаворита разделили Россию, грабили или позволяли грабить финансы и состязались в грабительстве несчастных».
В.О. Ключевский пишет о том, что Павел был «первым противодворянским царем» той эпохи. Чувство порядка, дисциплины, равенства было руководящим побуждением в деятельности императора, придя к власти, он последовательно отменил привилегии дворянам, пожалованные его матерью.
Необходимо признать, что среди его указов на три разумных — один нелепый. Павел I пытался регламентировать все стороны жизни: нельзя было носить круглые шляпы, хождение по улицам города после девяти вечера строго воспрещалось и многое подобное этому.
Позже либеральные по своим взглядам, а за ними и советские историки соберут все его неожиданные, нелогичные и необдуманные поступки и деяния, дополнив их историческими анекдотами, легендами и мифами о «сумасбродном» императоре.
Недовольство высшего дворянства политикой, проводимой Павлом I, опала, которой были подвергнуты многие из участников, и страх попасть под неё тех, кто ещё был наверху, желание сменить царя на более «покладистого» стали причиной заговора с целью отречения императора.
В числе заговорщиков вся элита Петербурга: вице-консул Никита Панин, последний фаворит Екатерины II Павел Зубов, его братья Николай и Валериан, адмирал Де Рибас, командиры Кавалергардского, Семёновского и Преображенского полков. Координатором преступного сговора стал доверенный приближённый жертвы военный губернатор Петербурга масон граф Пален. Он же вёл переговоры с наследником Александром Павловичем. Хотя будущий Александр I просил заговорщиков не убивать его отца, а только заточить в крепость, убийство было предрешено заранее. Как впоследствии признался Пален, Александр потребовал от него клятвенного обещания не покушаться на жизнь его отца. Пален поклялся в этом, хотя заранее знал, что «надо завершить революцию убийством».
За несколько дней Павлу I донесли о готовящемся покушении, он вызвал Палена, но тот сумел хитроумно вывернуться. Признался, что заговор существует и он сам в нём участвует, но только лишь для того, чтобы изобличить злодеев.
Павел плохо разбирался в людях — за несколько месяцев до переворота он отправил в отставку «без лести преданного» ему А.А. Аракчеева. 8 марта 1801 года, за три дня до покушения, император отправил опальному графу Аракчееву письмо: «С получением сего Вы должны явиться немедленно, Павел». Это послание и ускорило его гибель. Пален, которому стало известно о вызове Аракчеева, понял, что оттягивать задуманное более невозможно.
Аракчеев явился по зову императора. Он прибыл в Петербург вечером 11 марта, когда Павел был ещё жив, но его, по распоряжению военного губернатора фон Палена, не пропустили через заставу.
Убийство Павла I произошло в ночь с понедельника 11 марта на вторник 12 марта 1801 года в здании Михайловского замка. В половине первого ночи группа из 12 нетрезвых офицеров ворвалась в спальню императора и пыталась принудить его к подписанию отречения. После категорического отказа его избили, он получил удар в висок тяжелой золотой табакеркой и был задушен офицерским шарфом. Группу непосредственных исполнителей («пьяных гвардейцев») возглавляли Николай Зубов и английский подданный Леонтий Беннигсен.
Когда Пален сообщил Александру о смерти отца, тот упал в обморок.
«Всё будет как при бабушке» — с этих слов начал своё правление российский император Александр I. В Манифесте о вступлении на престол он обязался управлять «по законам и по сердцу в Бозе почивающей Августейшей Бабки Нашей Государыни Императрицы Екатерины Великия, коея память Нам и всему отечеству вечно пребудет любезна, да по ея премудрым намерениям» обещал править.
Официальной версией в Российской империи более ста лет была кончина Павла I от болезни по естественным причинам, «от апоплексического удара» (инсульта). Хотя истина была секретом Полишенеля, «правление в России есть самовластие, ограниченное офицерскою удавкою», — писал А.С. Пушкин.
Цареубийцы, чтобы хоть как-то оправдаться за совершённое злодеяние, начали кампанию по очернению императора. Дворянская историография прилагала все усилия к тому, чтобы изобразить фигуру Павла I как жесточайшего деспота, ужасного монстра или вообще умалишенного. Тем самым навязывалась мысль о том, что такого царя и надобно было убить, или даже о том, что его невозможно было далее оставлять в живых. Советские историки, в свою очередь, охотно присоединились к хору обвинителей «сумасшедшего» императора.
Если объективно оценить Павла I, то можно увидеть, что он хотел быть не дворянским, а общенародным императором. Гнёт его царствования отразился главным образом на придворных, вельможах и дворянах; прочие же сословия нисколько не страдали, а крестьяне и военные нижние чины даже получили облегчение.
Нельзя не отметить искреннюю религиозность императора Павла, он искренне, сердечно молился у святых икон (паркет перед ними был заметно вытерт его коленями), нередко умиляясь и обливаясь слезами.
При нём были учреждены духовные академии в Петербурге и Казани и несколько новых семинарий. Князь Н.Д. Жевахов писал в своих воспоминаниях: «Отношение Императора Павла I к Церкви было таково, что только революция 1917 года прервала работы по Его канонизации, однако сознанием русского народа Император Павел давно уже причислен к лику святых. Дивные знамения благоволения Божия к Праведнику, творимые Промыслом Господним у Его гробницы, в последние годы пред революцией не только привлекали толпы верующих в Петропавловский собор, но и побудили издать целую книгу знамений и чудес Божиих, изливаемых на верующих молитвами Благоверного Императора Павла I». П.Н. Шабельский-Борк свидетельствует: «В Триестенской библиотеке как зеница ока хранится ставшая теперь редчайшей уникальная брошюра, изданная в своё время причтом Петропавловского собора, о случаях чудес на гробнице императора Павла Первого, каковых удостоверено не менее трехсот».
Для прощания к телу покойного Государя допускались лица всех сословий, причём они только проходили мимо тела и делали ему низкий поклон. Точно подсчитано, что со времени кончины и до погребения императора Павла I на поклонении его телу перебывало 109 321 человек. Согласно сведениям, опубликованным в Юбилейном статистическом сборнике «Санкт-Петербург. 1703;2003» общая численность населения города в 1800 году составляла 220,2 тысячи человек. Таким образом, проститься с умученным императором пришла половина жителей столицы, а если не считать детей, то — почти всё взрослое население.
Погребение Павла I было совершено 23 марта, в Страстную субботу, в Петропавловском соборе, отпевание совершил митрополит Санкт-Петербургский Амвросий. Во время отпевания во всех столичных церквах производился колокольный звон, какой бывает при погребении священников.;
Николай Михайлович
КАРАМЗИН
1766–1826
Николай Михайлович Карамзин родился в Симбирской губернии, вырос в усадьбе отца, отставного капитана Михаила Егоровича Карамзина, среднепоместного симбирского дворянина, происходящего от крымско-татарского рода Кара-Мурзы (известного с XVI века), и матери — Екатерины Петровны Пазухиной.
Первоначальное образование получил в частном пансионе в Симбирске. В 1778 году был отправлен в Москву в пансион профессора Московского университета И.М. Шадена. Одновременно посещал в 1781–1782 годах лекции в Московском университете.
С апреля 1781 года служил в лейб-гвардии Преображенском полку, из которого вышел в отставку в январе 1784 года и уехал в Симбирск, где вступил в масонскую ложу «Золотого венца». Масонство привлекало Карамзина своей просветительской и благотворительной деятельностью, но при этом отталкивало своей мистической стороной и обрядами.
К 1788 году Карамзин охладевает к масонству. В 1789–1790 годах совершает 18-месячное заграничное путешествие, одним из побудительных мотивов которого был разрыв с масонами. Карамзин посетил Иммануила Канта в Кёнигсберге, побывал в Германии, Швейцарии, охваченной революцией Франции. Будучи свидетелем событий во Франции, неоднократно посещал Национальное собрание, слушал речи Робеспьера, завёл знакомства со многими политическими знаменитостями. Этот опыт оказал огромное воздействие на дальнейшую эволюцию Карамзина, положив начало его критическому отношению к «передовым» идеям.
Неприятие и шок вызвала у Карамзина реализация на практике идей Просвещения в ходе так называемой Великой Французской революции: «Век просвещения! Я не узнаю тебя — в крови и пламени не узнаю тебя — среди убийств и разрушения не узнаю тебя!»
По впечатлениям от этой поездки были написаны «Письма русского путешественника», публикация которых сразу же сделала Николая Михайловича известным литератором. Некоторые филологи считают, что именно с этой книги ведёт свой отсчёт современная русская литература. Среди заслуг Карамзина можно отметить тот факт, что он обогатил язык такими словами, как «занимательный», «трогательный», «влияние», ввёл в письменное употребление букву ё.
Писатель был дважды женат. В апреле 1801 года он сыграл свадьбу с Елизаветой Ивановной Протасовой (1767–1802), которую горячо любил уже много лет. К несчастью, через год она умерла в родах, оставив дочь Софью. В январе 1804 года Карамзин женился на Екатерине Андреевне Колывановой (1780–1851), признанной красавице, ставшей верной спутницей своего прославленного мужа. В этом браке родились 9 детей, трое из которых скончались в раннем детстве.
Еще в 90-х годах XVIII века обозначился интерес Карамзина к русской истории. Он создает несколько небольших исторических работ. В 1803 году Карамзин обращается в Министерство народного просвещения с просьбой об официальном назначении его историографом, которая вскоре была удовлетворена именным императорским указом. С этого времени Н.М. Карамзин был занят исключительно историографическими разработками, по словам П.А. Вяземского «постригся в историки» и до конца своей жизни занимался работой над «Историей государства Российского», практически прекратив деятельность журналиста и писателя.
В предисловии к первому изданию историограф напишет: «С охотою и ревностию посвятив двенадцать лет, и лучшее время моей жизни, на сочинение сих осьми или девяти Томов, могу по слабости желать хвалы и бояться осуждения; но смею сказать, что это для меня не главное. Одно славолюбие не могло бы дать мне твердости постоянной, долговременной, необходимой в таком деле, если бы не находил я истинного удовольствия в самом труде и не имел надежды быть полезным, то есть, сделать Российскую Историю известнее для многих, даже и для строгих моих судей».
Для завершения многолетней работы и организации издания «Истории» Карамзин с семейством в 1816 году переезжает из Москвы в Петербург. Ему был предоставлен домик в Царском Селе, поблизости от Лицея. Николай Михайлович был доволен домиком: «сад прелестный… уютно и всё изрядно», парк идеально приспособлен для располагающих к размышлениям уединённым прогулкам.
Ко времени переезда в Царское Село Карамзин уже был знаком с юным Пушкиным и высоко ценил его поэтический дар, так по его рекомендации начинающему поэту было предложено написать стихи на праздник в Павловске в честь бракосочетания принца Оранского и великой княжны Анны Павловны.
Хотя Карамзин не любил никого принимать в то время, когда он работал над «Историей», но для своего юного друга он делал исключение, Пушкину часто доводилось наблюдать историографа за письменным столом, погруженным в размышления Карамзина делился с ним своими мыслями, читал ему вслух написанное. «Библия для христиан то же, что история для народа. Этой фразой (наоборот) начиналось прежде предисловие Ист.<ории> Карамзина. При мне он её и переменил», — писал впоследствии Пушкин младшему брату Льву.
По наблюдению однокашника по Лицею и будущего канцлера Российской империи А.М. Горчакова, Пушкин «свободное время своё во всё лето проводил у Карамзина». В мирный домик историографа юного поэта влёк не только огромный интерес к работе мастера, но и атмосфера тепла, любви и семейного уюта. П.А. Вяземский, характеризуя Пушкина-лицеиста, пишет: «…порох и ветер, забавен и ветрен до крайности». Эта пылкость и ветреность подтолкнули юношу к опрометчивому поступку, он написал любовную записку супруге историографа, Екатерине Андреевне, вдвое старшей его по возрасту, матери семейства. Она, разумеется, показала её мужу, оба расхохотались и, призвавши Пушкина, стали делать ему серьёзные наставления. Необходимо отметить, что историографу надо было обладать большим тактом и знанием юношеской души, чтобы не обидеть импульсивного Пушкина строгим внушением, но при этом и призвать к порядку. А к Екатерине Андреевне от возраста подростковой влюблённости и в дальнейшем во взрослой сознательной жизни поэт испытывал особые чувства. Перед смертью, раненный на дуэли с Дантесом, он попросил, чтобы она приехала и перекрестила его.
В 1818 году вышли восемь томов «Истории» тиражом в 3 тыс. экземпляров, которые стремительно разошлись в 25 дней. Творение Карамзина открыло историю России для широкой образованной публики. По словам А.С. Пушкина, «все, даже светские женщины, бросились читать историю своего отечества, дотоле им неизвестную. Она была для них новым открытием. Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка — Колумбом».
В своей работе Карамзин подчёркивал: «История подтверждает истину... что вера есть особенная сила государственная». Самодержавная система политической власти, по Карамзину, основывалась на общепризнанных народом традициях, обычаях и привычках, на том, что он обозначал как «древние навыки» и, шире, «дух народный», «привязанность к нашему особенному». Карамзин категорически отказывался отождествлять «истинное самодержавие» с деспотизмом, тиранией и произволом. Он считал, что подобные отклонения от норм самодержавия были обусловлены делом случая и быстро ликвидировались инерцией традиции «мудрого» и «добродетельного» монархического правления. Эта традиция была столь мощной и эффективной, что даже в случаях резкого ослабления или даже полного отсутствия верховной государственной и церковной власти (например, во времена Смуты), приводила в течение короткого исторического срока к восстановлению самодержавия. В силу всего вышеперечисленного самодержавие явилось «палладиумом России», главной причиной её могущества и процветания. С точки зрения Карамзина, основные принципы монархического правления должны были сохраняться и впредь, лишь дополняясь должной политикой в области просвещения и законодательства, которые вели бы не к подрыву самодержавия, а к его максимальному усилению. При таком понимании самодержавия всякая попытка его ограничения являлась бы преступлением перед русской историей и русским народом.
Карамзин одним из первых в русской мысли поставил вопрос о негативных последствиях правления Петра I, поскольку стремление этого императора преобразовать Россию в подобие Европы подрывало «дух народный», то есть самые основы самодержавия, «нравственное могущество государства». Стремление Петра I «к новым для нас обычаям переступило в нём границы благоразумия». Карамзин фактически обвинил Петра I в насильственном искоренении древних обычаев; роковом социокультурном расколе народа на высший, «онемеченный», слой и низший, «простонародье»; уничтожении Патриаршества, что привело к ослаблению веры; переносе столицы на окраину государства ценой огромных усилий и жертв. В итоге, утверждал Карамзин, русские «стали гражданами мира, но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России».
Значение грандиозного труда по созданию «Истории государства Российского» точно выразил П.А. Вяземский: «Творение Карамзина есть единственная у нас книга, истинно государственная, народная и монархическая». 5 декабря 1818 года Карамзина избрали членом Российской академии наук.
Сам Николай Михайлович, оценивая свою деятельность, пишет: «Приближаясь концу... я благодарю Бога за свою судьбу. Может быть, я заблуждаюсь, но совесть моя покойна. Любезное Отечество ни в чём не может меня упрекнуть. Я всегда был готов служить ему, не унижая своей личности, за которую я в ответе перед той же Россией. Да, пусть я только и делал, что описывал историю варварских веков, пусть меня не видели ни на поле боя, ни в совете мужей государственных. Но поскольку я не трус и не ленивец, я говорю: «Значит, так было угодно Небесам» и, без смешной гордости моим ремеслом писателя, я без стыда вижу себя среди наших генералов и министров».
Живя в Царском Селе рядом с царской семьёй, он ближе познакомился, а в дальнейшем и подружился с Александром I и императрицей Марией Фёдоровной. Смерть государя в 1825 году стала для Карамзина большим ударом, и он не намного пережил своего царственного друга.
Болезнь, ставшая для него смертельной, стала следствием восстания 14 декабря 1825 года. Карамзин находился в Зимнем дворце, когда узнал о выступлении гвардейских полков против восшествия на престол Николая Павловича. Легко одетый, Карамзин последовал на Сенатскую площадь и стал свидетелем разыгравшихся кровавых событий. В письме старинному другу Дмитриеву от 19 декабря Карамзин сокрушался о «нелепой трагедии наших безумных либералистов». Домой он вернулся в лихорадке, но ещё несколько дней провёл на ногах. Простуда перешла в чахотку, приведшую к смерти 22 мая 1826 года. Его похоронили на Тихвинском кладбище Александро-Невской Лавры.
Николай Михайлович Карамзин заслужил память о себе не только как деятель культуры и русской историографии, но и как консервативный мыслитель, оказавший в своё время определяющее влияние на русскую патриотическую мысль.
Алексей Андреевич
АРАКЧЕЕВ
1769–1834
Трудно найти в российской истории личность, сильнее измаранную чёрной краской, чем всесильный временщик двух императоров граф Алексей Андреевич Аракчеев. Тяжёлым человеком, неприятным в общении и личной жизни, был крупнейший государственный и военный деятель конца XVIII — первой четверти XIX века.
Алексей Аракчеев родился 5 октября 1769 года под Новгородом, в семье мелкопоместных дворян. У Андрея Ивановича Аракчеева было 20 душ, беднота. Грамоте маленького Алёшу обучал приходской священник Павел Соколов. У него был сын Иван, получивший в семинарии фамилию Менделеев, ставший позднее отцом другого Менделеева — Дмитрия Ивановича.
Однажды к соседу Аракчеевых приехали два его сына, кадеты Артиллерийского и инженерного шляхетского корпуса. Андрей Иванович поехал к ним в гости и взял сына с собой. Знакомство с кадетами поразило Алёшу, особенно понравились ему их красные мундиры. В них они показались ему какими-то высшими существами — он не отходил от них ни на шаг. Вернувшись домой, мальчик просто бредил кадетами и умолял отца отдать его в кадетский корпус.
В результате уговорил родителя и, когда Алёше исполнилось 14 лет, они вдвоём поехали в Петербург. Подали заявление о поступлении и целых полгода ждали его рассмотрения. За это время они прожили все деньги, положение их стало отчаянным, что придало мальчику смелости. Подкараулив директора корпуса генерала П.И. Мелиссино, он упал перед ним на колени: «Ваше превосходительство, примите меня… Нам придётся умереть с голоду… мы ждать более не можем… вечно буду вам благодарен и буду за вас Богу молиться». Рыдания мальчика и слёзы на глазах отца растрогали генерала, и на другой день Алексей Аракчеев был зачислен в Артиллерийский и инженерный кадетский шляхетский корпус.
В корпусе Аракчеев быстро выдвинулся в число лучших учеников. Особенно легко давались ему математика и артиллерийское дело. Благодаря успехам в учёбе он был последовательно за несколько лет произведён в капралы, фурьеры и сержанты. В 1787 году Аракчеев получил первый офицерский чин поручика и остался при корпусе в качестве репетитора и преподавателя математики и артиллерии. В это время он активно занимался теоретическими вопросами применения артиллерии в боевых действиях, составил учебное пособие «Краткие артиллерийские записки в вопросах и ответах».
Летом 1791 года Алексей Андреевич получил воинское звание капитана и стал старшим адъютантом в штабе генерала от артиллерии Мелиссино. Год спустя, по ходатайству последнего, молодой грамотный офицер был прикомандирован к создававшимся в Гатчине войскам наследника престола Павла Петровича — будущего императора Павла I. Усердие, знание своего дела и исполнительность Аракчеева вскоре позволили ему стать начальником всей гатчинской артиллерии, которую он привёл в образцовый порядок. Павел Петрович благоволил молодому офицеру, и Аракчеев быстро продвигался по служебной лестнице: в 1793 году ему было присвоено звание майора, год спустя он стал начальником хозяйственной части всех гатчинских войск, а в 1796 году в чине подполковника стал инспектором Павловской артиллерии и пехоты, одновременно состоя в должности начальника гатчинского гарнизона.
Когда в 1796 году Павел Петрович взошел на престол, Аракчеев сделал блестящую карьеру: комендант Петербурга, генерал-майор, кавалер орденов Св. Анны и Св. Александра Невского. В 27 лет он стал бароном, через год и графом, на гербе Аракчеевых Павел I лично утвердил знаменитый девиз «Без лести предан».
Аракчеев являлся главным проводником военных преобразований, со свойственной ему энергией распространяя порядки гатчинского гарнизона на всю армию. Беспощадная борьба с мздоимством, введение строгой дисциплины, приведение в порядок материальной и учебной части, внедрение единообразия службы во всех соединениях и подразделениях, повальные увольнения не принявших новую реформу офицеров — всё это вызывало сильнейшее недовольство и ропот, особенно в привыкших к вольной жизни и лёгкой службе гвардейских частях. При Аракчееве были введены новые уставы, выработанные на основе гатчинской практики, установилась строгая дисциплина, качественно улучшилось содержание и условия службы нижних чинов, в чём Алексей Андреевич видел залог существования сильных вооружённых сил.
Но в 1799 году граф попал в опалу, получил отставку и уехал в своё имение Грузино.
Наступил март 1801 года, заговор против Павла I. Видимо, предчувствуя нечто, 8 марта, за три дня до покушения, император отправил Аракчееву письмо: «С получением сего Вы должны явиться немедленно, Павел». Загнав лошадей, опальный генерал-майор прибыл в Петербург вечером 11 марта, когда Павел был ещё жив, но, по распоряжению организатора заговора военного губернатора фон Палена, его остановили на заставе на въезде в столицу и продержали всю ночь под караулом. Убийство Павла I произошло в ночь с понедельника 11 марта на вторник 12 марта 1801 года. Если бы рядом с ним был «без лести преданный» А.А. Аракчеев, возможен был бы и иной исход событий.
Вступивший на престол Александр окружил себя новыми людьми, но не забыл и об Аракчееве, который ещё в Гатчине учил его военному делу, и там, а также и при правлении Павла I показал себя выдающимся организатором. Александр вернул его из отставки и назначил инспектором всей артиллерии. В 1808 году генерал от артиллерии Аракчеев был назначен военным министром и генерал-инспектором пехоты и артиллерии. Неутомимая энергия Аракчеева в деле реорганизации всей военной структуры страны, внедрения новых прогрессивных порядков в боевую и повседневную деятельность войск вскоре принесла результаты и не замедлила сказаться в ходе боевых действий Отечественной войны 1812 года и Заграничных походов, завершившихся триумфом русской армии. После победоносного окончания войны доверие императора к Аракчееву было непоколебимо, и всё чаще Алексею Андреевичу предписывалось претворять в жизнь начинания не только по военным вопросам, но и по общегражданским.
Начальник Императорской канцелярии стал личным докладчиком императора, с 1814 года все дела, связанные с государственным управлением и устройством, рассматривались только им. Он не только докладывал, но и оказывал влияние на важнейшие решения. По сути, в последние годы правления Александра I теневым правителем в государстве был Аракчеев. Он брал на себя ответственность за все непопулярные решения, при этом считалось, что популярные шли от императора.
Наиболее ярким непопулярным проектом было создание военных поселений. Причём это не было инициативой Аракчеева, это была идея самого императора Александра I. Аракчеев умолял его отказаться от этой мысли, но Александр был непреклонен. И Алексей Андреевич, как выдающийся организатор и распорядительный администратор, воплощал в жизнь это начинание.
А заключалось оно в том, что определённое воинское подразделение, батальон или роту размещали в той или иной волости. Жившие тут крестьяне призывного возраста — от 21 до 45 лет — приводились к присяге, получали мундиры, обучались воинскому делу. При этом они продолжали жить с семьями (причём члены семьи одевались и обувались за казённый счёт), занимались сельскохозяйственными работами. Некоторые местности военные поселения даже значительно окультурили — появились медицинские учреждения, школы, хорошие дороги, конезаводы, офицерские городки с хорошими домами; пьяниц, бродяг и бездельников отселяли; соблюдающих все регламенты людей поощряли подарками, а их дети имели возможность поступить в военные училища.
Казалось бы, явное улучшение жизни. Но солдаты свои военные поселения просто ненавидели. Вся жизнь солдат и их семей была строго регламентирована. Они жили под постоянным жёстким контролем, нарушил регламент — наказание, плохо работаешь — могут отнять хозяйство. Жениться можно было только с разрешения начальства, и не на той, кто тебе нравится, а на той, которую тебе подобрали. До обеда поселенцы занимались военными делами, затем до вечера — хозяйственными делами, с вечера до ночи опять несли службу. Обязательная для армии муштра сохранялась и распространялась и на личную, и на хозяйственную жизнь. Офицеры не только, как и прежде, измеряли угол подъёма ноги во время строевой подготовки, но и следили за чистотой рубахи поселенца и его избы, правильностью установки изгородей и вырытой канавы. Всякая бытовая вещь была пронумерована и должна была лежать в определённом для неё месте. Чрезмерными были не только физическая, но и психологическая нагрузка, а привычные способы для снятия стресса в виде разных увеселений и выпивки были запрещены. Люди не выдерживали, в поселениях периодически возникали бунты, которые жестоко подавлялись.
Что же за человек был всесильный граф Аракчеев? С детства угрюмый и необщительный, оставался таким и в продолжение всей жизни. При недюжинном уме и бескорыстии он умел помнить добро, когда-либо ему сделанное. Главным для него было угождение воле монаршей и исполнение требований службы. О себе самом говорил: «В жизни моей я руководствовался всегда одними правилами — никогда не рассуждал по службе и исполнял приказания буквально, посвящая всё время и все силы мои службе царской. Знаю, что меня многие не любят, потому что я крут, да что делать? Таким меня Бог создал!»
Нельзя не отметить его редкое в ту эпоху абсолютное бескорыстие — никто и никогда не мог упрекнуть Аракчеева в воровстве или взяточничестве. Известны слова нашего великого полководца Александра Васильевича Суворова: «Всякого интенданта через три года исполнения должности можно вешать без всякого суда». Всякого, но только не Аракчеева, который был не просто интендантом, а военным министром, плюс инспектором комиссариатского и провиантского департаментов. Иными словами, главным снабженцем всей русской армии в период Наполеоновских войн и Отечественной войны 1812 года. К его рукам не прилипло ни копейки казённых денег, что попросту невероятно. Более того, он, по мере сил, не давал воровать и другим, расправляясь с казнокрадами по всей строгости.
В 1818 году по поручению Александра I Аракчеев составил проект отмены крепостного права, очень передовой для своего времени. Если через 40 с лишним лет в 1861 году крестьян освободили без земли, то по замыслу Аракчеева планировался поэтапный выкуп земли и крестьян у помещиков на ежегодно выделяемые из бюджета 5 миллионов рублей. Но этот проект, к сожалению, так и остался невостребованным.
Непросто складывалась личная жизнь графа Аракчеева. Предметом его любви на протяжении 25 лет была крепостная Настасья Минкина, которую он сделал экономкой, фактически управляющей его имением. Управляла она жестоко, боялись её больше, чем хозяина. Чтобы крепче привязать его к себе, Настасья имитировала беременность, а так как Аракчеев часто был в отъездах, это было несложно, как и «родить» без него. На самом деле она то ли выкупила, то ли отобрала мальчика у одной из крестьянок и выдала за своего.
Через пять лет обман открылся. Аракчеев очень хотел иметь наследника, и в 1806 году он венчался с дочерью полковника (к тому времени уже покойного) Натальей Хомутовой. Но характер графа действительно был тяжёл и крут, семейная жизнь не заладилась — и через год молодая жена сбежала к матери.
Аракчеев вновь с Настасьей. С годами она всё больше ненавидела молодых девушек, особенно хорошеньких, боялась, что граф её бросит ради какой-то из них. Она без причины наказывала их, мучила. Особенно Настасья ненавидела Прасковью, красивую комнатную девушку. Она постоянно истязала её, дошла до такого зверства, что изувечила ей лицо, прижигая раскалёнными щипцами и вырывая куски мяса. Девушка вырвалась, прибежала на кухню, где был ее брат. Тот в ярости схватил нож и зарезал мучительницу.
В начале осени 1825 года Александр I поехал на Юг и поручил Аракчееву разобраться с многочисленными свидетельствами о каком-то заговоре. В дальнейшем императору поступили новые сведения о существовании тайного общества. Он вызвал своего начальника Императорской канцелярии в Таганрог, но тот не приехал, именно в это время в его имении была убита возлюбленная Настасья. Аракчеев был потрясён, он поехал в Грузино, впервые в жизни не выполнив повеление государя.
Не случись этого стечения обстоятельств, можно не сомневаться, что Аракчеев рьяно занялся бы расследованием заговора, восстание декабристов было бы предотвращено и история (у которой на самом деле нет сослагательного наклонения) могла пойти совсем иным путём.
После смерти Александра I Аракчеев практически сразу отошёл от государственных дел и взошедшим на престол Николаем I был отправлен в отставку с сохранением звания члена Государственного совета. Причинами, видимо, были как фактическое самоустранение графа от участия в подавлении восстания декабристов, так и уступка общественному мнению со стороны нового императора.
Последние годы Аракчеев провёл в своём имении Грузино, где и скончался в 1834 году в возрасте 64 лет. Незадолго до смерти он основал кадетский корпус, при этом внёс в императорскую сохранную казну 300 тысяч рублей и распорядился, чтобы проценты с них шли на воспитание кадетов. Ещё 50 тысяч он пожаловал училищу для девушек.
А.С. Пушкин написал пару злых эпиграмм на Аракчеева. Они написаны восемнадцати-двадцатилетним гениальным поэтом, по молодости своей полагающимся на мнение окружающих, среди которых ненавидеть Аракчеева было хорошим тоном. Однако, отзываясь на кончину сановника, полтора десятка лет спустя Пушкин, уже повзрослевший и многое переосмысливший, писал жене: «Об этом во всей России жалею я один — не удалось мне с ним свидеться и наговориться». Наговориться с этим, несмотря на его ужасную репутацию, честным, трудолюбивым и очень много сделавшим для нашей страны человеком.
;
Декабристы. 1825 год
В начале XIX века среди дворянской молодёжи была мода на Просвещение, гуманизм, идеи философов Вольтера и Руссо. Они собирались, обсуждали вопросы, связанные с поиском высшей справедливости. Многие из тех, кого потом назовут декабристами, были молодыми офицерами, участниками Отечественной войны 1812 года и Заграничных походов русской армии 1813–1814 годов, напитавшимися там «воздухом свободы» и желавшими прогрессивных перемен в России. Для них было характерно недовольство недостаточными, по их мнению, либеральными преобразованиями императора Александра I. Дополнительным поводом для возмущения было привилегированное положение Финляндии и особенно Польши, частей Российской империи, которым были дарованы право на конституцию, определённые политические свободы, где отсутствовало крепостное право. В то время как в самой России об этом можно было лишь мечтать. А ведь Польша, как давний, со времён Смуты и ранее, недруг России, только что участвовала в наполеоновском вторжении. Также среди декабристов было много представителей древних родов, Рюриковичей, именитых бояр. У них был высокий статус, но не было никакой реальной власти. Отсюда их требования дать дворянству больше политических прав, провозгласить верховенство закона, который должен стоять и над императором. В результате молодые вольнодумцы приходят к мысли о создании в России тайного общества, целью которого будет изменение системы власти в стране.
В 1816 году в Петербурге образуется Союз спасения. Основателями его выступили Александр и Никита Муравьёвы, Сергей Трубецкой и Иван Якушкин, позднее к ним примкнул Павел Пестель, он же написал и Устав Общества. Многие участники Союза спасения состояли в масонских ложах, поэтому в обиходе Союза сказывалось влияние масонских ритуалов.
Состав участников Союза спасения был очень разнороден по своим убеждениям: от сторонников просветительской работы с общественным мнением до радикалов, заговорщиков, призывающих к террору. Поэтому предложение Ивана Якушкина осуществить цареубийство во время пребывания императорского двора в Москве осенью 1817 года вызвало разногласия среди членов организации. Большинство отвергло эту идею. Было решено, распустив Общество, создать на его основе более многочисленную организацию, которая могла бы повлиять на общественное мнение. В результате, в 1818 году был образован Союз благоденствия. О существовании этой формально тайной организации было достаточно широко известно. В её рядах насчитывалось около двухсот человек, не соблюдалось никакой конспирации, о ней знали и тайная полиция, и Александр I.
В 1821 году Союз благоденствия распался на Северное общество, в Петербурге, и Южное, в Малороссии. Сами себя они так не называли, Южное общество продолжало именовать себя Союзом благоденствия. Эти названия, Северное и Южное, появились позже, в ходе следствия над декабристами, для удобства расследования.
Ведя рассказ о декабристах, рассмотрим трёх ярких и значимых участников движения.
Князь Сергей Петрович Трубецкой
Происходил из знатного рода, корни которого уходят к литовскому князю Гедемину, родился в 1790 году в Москве. Среди предков его было много высоких государственных деятелей, внесших большой вклад в историю России. Первоначально Сергей получил домашнее образование, с 16 лет дополнительно посещал лекции Московского университета. Затем продолжил образование в Париже. В 1808 году поступил в лейб-гвардии Семёновский полк в чине подпрапорщика. Через два года — прапорщик, еще через два — подпоручик. В этом чине он участвовал в войне с Наполеоном в сражениях при Бородине, Малоярославце, Кульме и других. Показал себя храбрым воином, был ранен, награждён боевыми наградами.
В Союзе спасения Сергей Трубецкой участвовал со времени его создания. Когда в 1821 году распался Союз благоденствия, в Петербурге было образовано тайное общество, названное при расследовании Северным, в котором князь стал одним из трёх председателей. Трубецкой выступал за конституционную монархию, считая, что к немонархической форме правления Россия ещё не готова и этому должна предшествовать длительная просветительская работа с народом. Хотя и был согласен с неизбежностью восстания.
Неожиданная смерть Александра I и неопределённость, возникшая вокруг престолонаследия, создали идеальный момент для захвата власти. Диктатором восстания, то есть его руководителем, был избран князь Сергей Трубецкой. Выбор Трубецкого не был случайным, он являлся старейшим членом тайного общества, одним из его руководителей, боевым офицером гвардии в чине полковника, аристократом, князем из Гедеминовичей, более знатным, чем царствующие Романовы.
Тут возникает ключевой вопрос о его роли в декабрьском мятеже. Почему Трубецкой не появился среди восставших на Сенатской площади? Советские историки представляют его как труса и предателя, чуть ли не как виновника провала восстания. Можно предположить, что, зная о том, что 3 тысячи восставших солдат окружены 12–15 тысячами правительственных войск, он видел, что атака подобна массовому самоубийству и не хотел быть причастным к пролитию крови.
Верховный суд приговорил Трубецкого к смертной казни — отсечению головы. По резолюции государя смертная казнь была заменена для Трубецкого вечной каторжной работой. Когда его жена, Екатерина Ивановна, пожелала сопровождать мужа в ссылку, император Николай и императрица Александра Фёдоровна пытались отговорить её от этого намерения. Когда же она осталась непреклонной, государь сказал: «Ну, поезжайте, я вспомню о Вас!», а императрица прибавила: «Вы хорошо делаете, что хотите последовать за своим мужем, на Вашем месте и я не колебалась бы сделать то же!»
Срок пожизненной каторги по манифесту от 22 августа 1826 года в честь коронации был сокращён до 20 лет с последующим пожизненным поселением в Сибири. В 1832 году срок каторги был сокращён до 15 лет, а в 1835 году — до 13 лет. По амнистии императора Александра II, в 1856 году Трубецкому было разрешено вернуться из ссылки. На свободе он прожил недолго, скончался в 1860 году в Москве в возрасте 70 лет.
Павел Иванович Пестель
В списке пяти казнённых декабристов Павел Пестель стоял на первом месте. Сын сенатора и губернатора Сибири, родился 24 июня 1793 года в Москве, в немецкой семье, и был старшим из шести детей. Получил прекрасное домашнее образование. В 1805 году в возрасте 12 лет Павел Пестель был направлен на учёбу сначала в Гамбург, а затем в Дрезден, где прошёл полный гимназический курс. В 1810 году вернулся в Россию и поступил в Пажеский корпус — престижное заведение, выпускающее гвардейских офицеров, дипломатов, придворных, который он блестяще окончил в чине прапорщика.
Участвовал в Отечественной войне 1812 года, отличился в Бородинском сражении, был тяжело ранен и награждён золотой шпагой «За храбрость». В 1813–1814 годах Павел Пестель участвовал в боях по освобождению Европы, был награждён орденами не только России, но и Австрии, Пруссии, повышался в званиях. В 1819 году Пестель получает чин подполковника и направление на службу в Малороссию. В 1822 году он уже полковник, командир Вятского пехотного полка.
В марте 1812 года Павел Пестель вступил в масонскую ложу «Соединённые друзья», а в 1816 году перешёл в ложу «Трёх добродетелей», тогда же вступил в «Союз спасения», был основным автором его устава. В 1818 году он стал членом Коренной управы Союза благоденствия, а в 1821 году, после его самоликвидации, возглавил Южное тайное общество.
В течение пяти лет, с 1820 года, Пестель занимался работой над проектом будущей российской конституции, названной в дальнейшем «Русской правдой». Являясь сторонником введения в России республики, а не конституционной монархии, к которой склонялись многие из декабристов, он был убеждённым противником самодержавия, называя его «разъярённым зловластием». Самодержавие, по проекту П.И. Пестеля, решительно уничтожалось, и не только сам институт самодержавия, но и весь царствующий дом. Пестель последовательно выступал за цареубийство, в том числе убийство царской семьи, считал ошибкой английской и французской революций сохранение жизни Стюартам и членам династии Бурбонов, что привело к реставрации монархии в Англии и Франции.
Установление в России республиканской формы правления предполагалось осуществить путём военно-революционного переворота. Проведение преобразований поручалось Временному Верховному правлению. Верховное правление учреждалось сроком на 10–15 лет и должно было состоять из пяти директоров, возглавляемых Диктатором. Нетрудно предположить, что в этой роли Павел Иванович видел себя самого.
В «Русской правде» предусматривалось установление сильной государственной власти, причём разделение людей на тех, кто правит и тех, кто повинуется, будущий Диктатор считал вполне естественным: «Разделяются члены общества на Повелевающих и на Повинующихся. Сие разделение неизбежно и потому, что происходит от природы человеческой, а следовательно, везде существует и существовать должно. На естественном сем разделении основано различие в обязанностях и правах тех и других».
Как сторонник сильного централизованного государства Павел Пестель планировал поставить под контроль все сферы жизнедеятельности общества: «Всякия частныя общества должны быть совершенно запрещены — хоть открытыя хоть тайныя — потому что первыя безполезны, а последния вредны».
В «Русской правде» провозглашалось, что целью государства является благоденствие всего общества и каждого из его членов. Однако суть данного благоденствия определяется избранными людьми, представителями слоя Повелевающих. Являясь автором конституции и потенциальным Диктатором, фактически это благоденствие определяет сам П.И. Пестель. Вряд ли российское общество первой четверти ХIХ века было готово к столь радикальной программе преобразований. Думается, это понимал и сам автор программы. Именно поэтому он учреждает диктатуру Временного Верховного правительства. Заговорщики во главе с Диктатором насильственным путём должны установить новый порядок, руководствуясь собственными представлениями о благе народа.
Через 100 лет большевики, чью политическую генеалогию их вождь В.И. Ленин в статье «Памяти Герцена» возводит как раз к декабристам, воплотят в жизнь планы «страшно далёкого от народа» Павла Ивановича Пестеля.
Можно не сомневаться, что в отличие от князя Сергея Трубецкого Павел Пестель пришел бы на площадь перед Сенатом, куда офицеры вывели 14 декабря 1825 года солдат, отказывающихся присягать Николаю I, в любом случае, даже уверенный в неизбежности поражения. Но его там не было не только потому, что он находился в это время далеко в Малороссии, но и потому, что 13 декабря, накануне выступления, он был арестован.
На допросах Пестель держался твёрдо, от своих воззрений не отказывался, не отказывался и от того, что настаивал на ликвидации монархии и убийстве царской семьи. Верховный суд приговорил его к четвертованию, император заменил эту страшную казнь на повешение, что было физически милосердно, но морально жестоко, поскольку повешение для дворян было равносильно бесчестью.
Кондратий Фёдорович Рылеев
Поэт, один из пяти декабристов, которым Николай I не стал даровать жизнь.
Кондратий Рылеев родился 18 сентября 1795 года. Его отец был отставным офицером, принадлежал к столбовому дворянству, однако работал управляющим имением княгини Варвары Голицыной. Детство будущего поэта и революционера не было безоблачным — родители часто ссорились, но мать его очень любила и, даже будучи взрослым, он сохранил с матерью очень тёплые и доверительные отношения.
В шесть лет мальчика отдали в Петербургский кадетский корпус, здесь же он начал писать стихи.
В Отечественной войне 1812 года юному Кондратию поучаствовать не привелось. В действующую армию он попал только в 1814 году, когда закончил обучение в Кадетском корпусе, был направлен в конную роту и принимал участие в сражениях во Франции и Швейцарии.
По возвращении в Россию Рылеев недолгое время продолжал служить в армии. В 1818 году он вышел в отставку и в 1820 году переехал в Петербург. Вскоре он стал участником «Вольного общества любителей русской словесности», в 1823–1825 годах вместе с Александром Бестужевым занимался выпуском альманаха «Полярная звезда». В нём публиковались Александр Пушкин, Антон Дельвиг, Василий Жуковский, Пётр Вяземский. В нём и сам Рылеев публикует свою поэму «Войнаровский» и сборник «Думы».
В 1824 году Кондратий Рылеев поступил на службу в Российско-американскую компанию, которая занималась освоением Аляски. Там ему доверяют должность правителя канцелярии, с приличным окладом и квартирой из 8 комнат, расположенной поблизости от Сенатской площади, которая впоследствии, во время декабрьского мятежа, фактически стала штабом заговорщиков.
Путь Рылеева в тайное сообщество декабристов, куда он вступил в 1823 году, лежал через масонскую ложу «К пламенеющей звезде». Он быстро стал душой Северного общества, а к концу года фактически возглавил его наиболее радикальное крыло. Его товарищи отмечали, что у Кондратия Рылеева был истинный дар своим энтузиазмом и красноречием привлекать и вдохновлять людей.
Эти качества поэта и революционера в полноте проявились в злополучный день 14 декабря. Рылеев был пружиной возмущения, он метался между Сенатской площадью и воинскими частями, агитировал, обманывал солдат, призывал выступить в защиту «законного государя» Константина, который снизит срок службы с 25 до 10 лет. Всё это завершилось арестом в ночь на 15 декабря, заключением в Петропавловскую крепость, следствием, судом и казнью.
Сохранился рассказ Анастасии Матвеевны, матери Рылеева, записанный её собственной рукой и опубликованный в 1895 году в январском номере «Исторического вестника».
Когда Кондратию было три года, он тяжко заболел, доктора не оставляли ему шансов на выздоровление. Мать молилась, как никогда. Забылась в изнеможении и услышала тихий ласковый голос: «Опомнись, не моли Господа о выздоровлении... Он, Всеведущий, знает, зачем нужна теперь смерть ребёнка... Из благости, из милосердия Своего хочет Он избавить его и тебя от будущих страданий... Что, если я тебе покажу их... Неужели и тогда будешь ты всё-таки молить о выздоровлении!.. — Да... да... буду... буду... всё... всё отдам... приму сама какие угодно страдания, лишь бы он, счастье моей жизни, остался жив!..» — с мольбой взывала мать. Тогда ей были показаны картины предстоящего жизненного пути её сына. Это были как бы отдельные комнаты. То она видела мальчика за учёбой, то уже взрослого на службе. Но вот уже и предпоследняя комната. В ней сидело много совсем не знакомых матери лиц. Они оживлённо совещались, спорили, шумели. Кондратий с видимым возбуждением говорил им о чём-то. Тут Анастасия Матвеевна снова услышала голос, более грозный и даже резкий: «Смотри: одумайся, безумная!.. Когда ты увидишь то, что скрывается за этим занавесом, отделяющим последнюю комнату от других, будет уже поздно!.. Лучше покорись, не проси жизни ребёнку, теперь ещё такому ангелу, не знающему житейского зла...» Но Анастасия Матвеевна с криком: «Нет, нет, хочу, чтобы жил он…» — поспешила к занавесу. Тогда он медленно приподнялся, и она увидела — виселицу! Женщина вскрикнула и очнулась. Её первым движением было наклониться к ребёнку, а он… спокойно спал. Ровное, тихое дыхание сменило болезненный свист в горле; щёки порозовели, и вскоре, проснувшись, мальчик протянул к маме руки.
Анастасия Матвеевна Рылеева умерла в 1824 году, ей не довелось увидеть воплощение страшного пророчества.
Реализацию плана государственного переворота заговорщики наметили на лето 1826 года. Но 27 ноября 1825 года до Петербурга доходит известие о скоропостижной смерти Александра I. Возникла ситуация междуцарствия, у покойного императора нет законных детей, согласно закону о престолонаследии власть должен был унаследовать следующий по старшинству брат Константин Павлович (также бездетный), но он ещё в 1823 году тайно отрёкся от престола. Это отречение было оформлено в виде манифеста Александра I, опять же тайного, который следовало огласить после его кончины. Манифест в конверте с собственноручной надписью государя: «Хранить в Успенском соборе с государственными актами, а в случае моей кончины открыть прежде всякого другого действия» был передан московскому архиепископу Филарету. Копии хранились в Государственном Совете, Сенате и Синоде. О содержимом конверта знали только Филарет, князь А.Н. Голицын и граф А.А. Аракчеев.
В силу этого решения наследником престола становился следующий брат, крайне непопулярный среди высшей военно-чиновничьей элиты великий князь Николай Павлович. Он был в курсе отречения брата, однако о существовании манифеста не знал до момента его открытия после смерти Александра I.
Сразу после того, как было получено известие о смерти императора, ещё до вскрытия конверта с манифестом Николай Павлович присягает Константину. Удивительно то, что и после прочтения манифеста Николай приводит к присяге Константину Сенат, Государственный Совет и войска. Произошло это при влиянии или даже под давлением военного генерал-губернатора Санкт-Петербурга, героя Отечественной войны 1812 года, графа М.А. Милорадовича.
По воспоминаниям князя П.В. Долгорукого, министр юстиции Д.И. Лобанов, министр просвещения А.С. Шишков и генерал-губернатор М.А. Милорадович отказались ознакомиться с документами за подписью Александра I, подтверждающими право великого князя Николая на престол: «Николай Павлович, может быть, и не обратил бы внимания на протесты Лобанова и Шишкова, но Милорадовичем пренебрегать было опасно; он был всеми любим, а войском обожаем». Сразу после получения в Санкт-Петербурге известия о смерти императора Александра I Милорадович заставил Николая Павловича присягнуть Константину, ссылаясь на невозможность нарушать закон о престолонаследии и фактически шантажируя великого князя угрозой использовать войска столичного гарнизона. Он нарочно запутывал ситуацию с передачей власти для того, чтобы добиться вступления на престол Константина, при котором Милорадович рассчитывал стать председателем Комитета министров.
Сам Николай Павлович считал Манифест 1823 года спорным с правовой точки зрения, поскольку он не был обнародован императором Александром I при жизни. Константин не желал, как ждал от него брат Николай, принять власть согласно закону о престолонаследии и уже в качестве императора официально отречься от неё. Создалось двусмысленное и крайне напряжённое положение междуцарствия.
Почувствовавший себя диктатором при поддержке штыков гвардии, генерал-губернатор наотрез отказался признавать права великого князя Николая Павловича на престол и ввязался в интригу, которая грозила перерасти в очередной дворцовый переворот. Его поведение диктовалось стереотипами, унаследованными из ХVIII века. Дворцовые перевороты с 1725 года оказывались неизменно успешными для их инициаторов. Основной целью всех заговоров, осуществлявшихся при поддержке гвардии, было возвести на престол ставленника той или иной группы аристократии и таким образом упрочить свои позиции.
Состояние неопределённости длилось очень долго. Высшее чиновничество во главе с Милорадовичем всячески затягивало окончательное решение вопроса в расчёте на то, что Константин изменит своё решение и всё-таки согласится принять императорскую власть. После повторного отказа Константина Павловича от короны 13 декабря на вечернем чрезвычайном заседании Государственного Совета Николай Павлович объявил о своём вступлении на престол.
На 14 декабря 1825 года была назначена «переприсяга», то есть присяга императору Николаю. Наступил момент, упустив который, выступать уже не имело смысла. Члены тайного общества решили действовать.
В ходе совещания на квартире Рылеева 13 декабря был выработан план захвата власти. Морской Гвардейский экипаж под командованием Александра Якубовича должен был занять Зимний дворец и тем самым изолировать Николая Павловича и его семью от верных престолу сил. После того как наследник будет захвачен в плен, власть в стране будет парализована. При необходимости, если возникнет угроза успеху восстания, Пётр Каховский вызвался убить Николая. Присоединившиеся к возмущению полки должны собраться на Сенатской площади. Князь Трубецкой, во главе с войсками на площади, предъявлял ультиматум Сенату и заставлял его подписать Манифест, в котором провозглашалось «уничтожение бывшего правления» и даровались всяческие гражданские свободы. Реализация плана назначалась на раннее утро, до принесения присяги Николаю Павловичу. Арестовывать предполагалось ещё не императора, поэтому нарушения присяги не будет. Но всё пошло не так.
Сочувствующий декабристам начальник караула Зимнего дворца полковник Миллер (впоследствии полгода просидел под следствием по делу о декабристах, но был оправдан) не решился поддержать восстание. Каховский отказался взять на себя роль цареубийцы (при этом позже, на площади застрелил Милорадовича и полковника Стюрлера), и одновременно Якубович предупредил, что он не поведёт моряков на Зимний дворец, так как боится прослыть в глазах сограждан палачом.
В 7.30 в Сенате уже читали завещание Александра I и отречение Константина от престола. К 8.00 Сенат и Синод закончили присягать новому императору и разъехались по домам, началась присяга Николаю I в полках.
И лишь в 11.00 Московский полк вышел на Сенатскую площадь, выстроившись в каре, как для отражения атаки. Выступление превращалось в какую-то сумбурную импровизацию, началась не имевшая никакого смысла таинственно-бесполезная демонстрация неповиновения. Мятеж декабристов был банальной «подставой» для не связанных с планами заговорщиков простых солдат. Они выполняли приказы своих командиров, совершенно не понимая, что такое Конституция, и веря, что нельзя присягать Николаю, а Константин — законный государь, который уже подписал указ о снижении срока службы.
Перед каре появился генерал Милорадович. Выезд генерал-губернатора к Московскому полку в надежде уговорить солдат разойтись представлял собой попытку загладить вину перед императором, продемонстрировать лояльность и этим спасти свою карьеру. Он напомнил гвардейцам о славе русского оружия, показал шпагу с дарственной надписью Константина и поклялся, что тот действительно отрёкся от престола. Солдаты прекрасно знали генерала, героя Отечественной войны 1812 года, и его слова могли смутить их. Момент складывался критический для обеих сторон. И тут раздался выстрел Петра Каховского, который смертельно ранил Милорадовича. Храброго генерала, участвовавшего в 52 сражениях и не получившего ни одного ранения, сразила в спину пуля декабриста.
Восставшие по-прежнему не предпринимали никаких действий. К площади начали стягивать верные верховной власти войска. Последовала не принесшая успеха атака кавалерии, и завершилось всё пушечными залпами картечи. К вечеру в Петербурге всё было кончено, на площади остались сотни трупов.
Начались аресты, через три дня после событий на Сенатской площади была учреждена Комиссия для изысканий о злоумышленных обществах, под следствие попали 579 человек, многие из которых не были членами никаких тайных обществ. 30 мая 1826 года комиссия представила императору Николаю доклад о результатах следствия, и манифестом 1 июня 1826 года учреждён специально созданный для рассмотрения дела декабристов Верховный уголовный суд. Приговоры декабристам были объявлены судом 13 июля 1826 года: 289 участников мятежа признаны виновными, 36 были приговорены судом к смертной казни, но император утвердил приговор лишь в отношении пятерых.
А.С. Пушкин впоследствии вспоминал, что после вынесения приговора по делу декабристов он обсуждал это с врачом Английского посольства, который выражал своё невероятное удивление и говорил, что все при Английском дворе поражены необъяснимым милосердием по отношению к бунтовщикам: «В Лондоне за военный мятеж подобных масштабов на виселицу было бы отправлено 200–300 человек».
Декабристов казнили не за их убеждения. Пётр Каховский осуждён за двойное убийство, Кондратия Рылеева и Павла Пестеля казнили за призывы к истреблению всей царской фамилии. Сергей Муравьёв-Апостол и Михаил Бестужев-Рюмин, руководившие восстанием Черниговского полка на Украине, были казнены за попытку убийства командира полка Густава Гебеля и погромы еврейских поселений.
Завершая повествование о декабристах, хочется ещё раз обратиться к нашему Александру Сергеевичу, который, подводя своеобразный итог своему увлечению либеральными идеями, даёт им нравственную оценку: «Молодость — это горячка, безумие, напасть. Её побуждения обычно бывают благородны, в нравственном смысле даже возвышенны, но чаще всего ведут к великой глупости, а то и к большой вине. Вы, вероятно, знаете, потому что об этом много писано и говорено, что я считался либералом, революционером, конспиратором, — словом, одним из самых упорных врагов монархизма и в особенности самодержавия. Таков я и был в действительности. История Греции и Рима создала в моём сознании величественный образ республиканской формы правления, украшенной ореолом великих мудрецов, философов, законодателей, героев; я был убеждён, что эта форма правления — наилучшая. Философия XVIII века, ставившая себе единственной целью свободу человеческой личности и к этой цели стремившаяся всею силою отрицания прежних социальных и политических законов… принесшая миру так много хорошего, но несравненно больше дурного, немало повредила и мне. Крайние теории абсолютной свободы, не признающей над собою ничего ни на земле, ни на небе; индивидуализм, не считавшийся с устоями, традициями, обычаями, с семьёй, народом и государством; отрицание всякой веры в загробную жизнь души, всяких религиозных обрядов и догматов, — всё это наполнило мою голову каким-то сияющим и соблазнительным хаосом снов, миражей, идеалов, среди которых мой разум терялся и порождал во мне глупые намерения. Мне казалось, что подчинение закону есть унижение, всякая власть — насилие, каждый монарх — угнетатель, тиран своей страны, и что не только можно, но и похвально покушаться на него словом и делом. Но всему своя пора и свой срок. Время изменило лихорадочный бред молодости. Всё ребяческое слетело прочь. Всё порочное исчезло… Я понял, что абсолютная свобода, не ограниченная никаким Божеским законом, никакими общественными устоями, невозможна… а если бы была возможна, то была бы гибельна как для личности, так и для общества. Без законной власти, блюдущей общую жизнь народа, не было бы ни родины, ни государства, ни его политической мощи, ни исторической славы, ни развития».
;
Михаил Николаевич
МУРАВЬЁВ-ВИЛЕНСКИЙ
1796-1866
В 1796 году в Москве родился Михаил Николаевич Муравьев, будущий граф Муравьёв-Виленский и генерал-губернатор Северо-Западного края, национальный герой Российской империи, предмет ужаса и ненависти у революционной и сепаратистской общественности. Этот человек спас Российскую империю от разрушения в 1863 году, в кратчайшие сроки малой кровью подавил польский мятеж, который Европа пыталась использовать как предлог для интервенции против России. Он возродил белорусов как русский православный народ. Он показал, какой может быть последовательная русская национальная политика, когда её проводит твёрдый, энергичный и распорядительный человек. До 1917 года он считался одним из национальных героев России, при большевиках превратился в предмет ненависти, а затем – в фигуру умолчания. В последние годы, по счастью, положение меняется. Выходят монографии и исследования, посвящённые жизни Михаила Николаевича, проводятся выставки. В Калининграде был торжественно установлен памятник ему. Но крайне важно знать, в чём именно состоял его подвиг перед Россией.
Михаил Муравьёв происходил из старинного дворянского рода, который дал России многих выдающихся деятелей. Дальний родич, Николай Николаевич Муравьёв-Амурский, присоединил к России Дальний Восток. Были среди Муравьёвых и декабристы. Михаил молодым офицером принимал участие в Бородинском сражении, был тяжело ранен. Он также примкнул к движению декабристов, но ушёл из него добровольно. Был витебским вице- губернатором, затем могилёвским губернатором, принимал участие в подавлении польского мятежа в 1831 году. На воссоединённых после прекращения Речи Посполитой русских землях господствовала польская католическая аристократия, эксплуатировавшая православное малорусское и белорусское крестьянство и стремившаяся его ополячить. Муравьёв был абсолютно уверен, что Западный край нуждается в возрождении русского самосознания. Он передавал императору свои записки о том, как этого добиться, выступая за образование на русском языке и укрепление православия. Именно тогда у Муравьёва выработалась целостная программа политики восстановления русского начала в Западном крае, которую он воплотил 30 лет спустя. В 1863 году он писал Государю: «Край тот искони русский <…> мы сами его ополячили <…> Теперь надо решительно подавить мятеж и уничтожить крамолу и восстановить русскую народность и православие в крае».
С 1839 года на 20 лет Муравьёв становится начальником Межевого корпуса, где осуществлял работу по топографическому изучению России. Михаил Николаевич был одним из основателей в 1845 году Русского географического общества. При Александре II возглавляет департамент уделов, а затем становится ещё и министром государственных имуществ, управлявшим огромными казёнными землями и государственными крестьянами, став одним из важнейших деятелей при подготовке освобождения крестьян: Муравьёв был убеждённым антикрепостником. Он считал, что нужно провести реформу так, чтобы крестьянство было собственником земли и при этом бы не разорилось русское дворянство. Он предполагал, что землю у помещиков должны выкупать сами крестьяне, что стимулировало бы их повышать производительность труда. Однако этот вариант принят не был, а Муравьёв интригами был смещён с поста.
Но в 1863 году, когда вспыхнул польский мятеж, его вновь призывают на государеву службу. Мятеж начался с подлой расправы в Варшаве над русскими солдатами. Польские жандармы терроризировали русских крестьян, священников и помещиков, которых они вешали, если те не желали вставать на их сторону. Убивали даже женщин и стариков. В то же время полякам сочувствовали в российских «прогрессивных» и даже аристократических кругах. Иноагент Герцен из-за границы призывал к отторжению от России Польши, Украины и Сибири, нависла угроза европейской интервенции. И вот в это время в Вильну был назначен генерал-губернатором Михаил Николаевич Муравьёв. Он принял на себя ответственность, оговорив, что будет действовать по своей системе, краеугольным камнем которой было то, что Западный край – русская земля, а поляки – оккупанты. Подавление мятежа будет проводиться без всякой снисходительности и уступок полякам и будет сопровождаться обрусением края.
Приехав в мае 1863 года в Вильно, Муравьёв распорядился первым делом публично расстрелять двух подстрекавших к мятежу польских священников-ксендзов. Затем был казнён граф Леон Плятер, пойманный крестьянами-старообрядцами, которых Муравьёв наградил. Казнён был один из главарей банд дезертир Сигизмунд Сераковский – не помогло заступничество с самого верха. «По совершении казни над Сераковским многие поляки присмирели». В январе 1864 года был казнён революционер-подпольщик, польский дворянин Викентий «Кастусь» Калиновский, которого в советское время объявили «народным героем». Но за всё время правления Муравьёв подписал приговоры на 128 человек, тогда как к концу 1863 года от польского террора погибло 924 человека, в том числе три православных священника. Современные исследователи установили 453 гражданские жертвы мятежников – это мужчины и женщины, крестьяне и священники, русские, литовцы, латыши и евреи.
Поляки осознали, что за преступления против русских крестьян казнить могут и шляхтича, и ксендза. Муравьёв активно поощрял народную самооборону, когда крестьяне объединялись в отряды и действовали против мятежников, за что были награждаемы генерал-губернатором. Имения тех, кто помогал мятежникам, уничтожались, а земли конфисковались в казну. Польских помещиков обложили денежным сбором в 10 % дохода на содержание русских войск. Мятеж удалось успешно подавить. Но Муравьёв считал, что теперь нужно делать всё, чтобы не допустить его повторения. Необходимо было установить Северо-Западный край как русскую землю. Была сделана ставка на русского крестьянина в противоположность польскому пану. Правительство ввело в западных губерниях Российской империи принцип обязательного выкупа крестьянами земли у помещиков. Вместе с выкупом земли прекращались любые обязательные отношения между польскими панами и русскими крестьянами. Для землеустройства края были выписаны русские чиновники и мировые посредники из внутренних губерний, а большую часть чиновников-поляков уволили. Белорусские крестьяне получили при разделе максимум земли. Безземельных батраков наделили землёй за счёт конфискованных у панов имений. Белорусские мужики были освобождены от холопства у панов и выведены из нищеты, превратившись в зажиточных фермеров. Портрет Муравьёва висел практически в каждом крестьянском доме.
Одновременно Муравьёв занимается укреплением православия, основы русской идентичности. Он устраивает массовую раздачу нательных крестиков крестьянам; деньги на них собирали по всей России. За ними стали поступать и молитвенники, книги, иконы. Была запущена кампания реставрации православных храмов. Новые храмы стали сооружаться в русском и неовизантийском стилях. В русском стиле перестраивались закрытые польские костёлы. Важнейшим делом Муравьёва стала образовательная политика. Его соратник Иван Корнилов, попечитель Виленского учебного округа, объявил: «Русская школа сильнее русского штыка». Открылось несколько сотен народных училищ, где преподавание шло на русском языке. Ведётся активное историческое просвещение, создаются музеи, публикуются документы. Формируется западнорусская интеллигенция, дающая горячих патриотов России. Муравьёву удалось показать главное: дерусификация – процесс неестественный и обратимый. При наличии воли правительства и энергичной политики все процессы можно развернуть и достичь устойчивого результата.
У Муравьёва было немало врагов в высших сферах общества, но были и друзья – например, выдающийся публицист, издатель «Московских Ведомостей» Михаил Никифорович Катков и дипломат, поэт Фёдор Иванович Тютчев, который писал стихи в поддержку Муравьёва. В 1866 году утомлённый трудами Михаил Николаевич скончался, успев провести расследование покушения на Александра II, совершённого нигилистом Каракозовым, и придя к выводу, что это болезнь отравленного нигилизмом и космополитизмом русского общества. Однако Михаил Николаевич своей политикой сумел показать, что сплочение государства и общества во имя общего дела возможно. Одним из его последователей был Пётр Аркадьевич Столыпин, всю жизнь старавшийся походить на своего предшественника в умении сочетать наведение порядка с глубокими реформами в интересах русского крестьянина и в последовательной ставке на процветание русской нации.
Замечательны строки Тютчева, написанные в память о друге:
На гробовой его покров
Мы, вместо всех венков, кладём слова простые:
Не много было б у него врагов,
Когда бы не твои, Россия.
;
Пётр Яковлевич
ЧААДАЕВ
1794–1856
Пётр Чаадаев — философ, публицист, одна из самых противоречивых фигур общественно-политической жизни России XIX века. Единственный опубликованный при жизни труд Чаадаева послужил катализатором идейного раскола между славянофилами и западниками, между двумя основными идеями русской общественной мысли: поиском национальной идентичности и стремлением приобщиться к «просвещённой Европе».
Родился в старинной зажиточной дворянской семье. Его отец, Яков Петрович Чаадаев, был русским офицером, мать, Наталья Михайловна, дочка князя Михаила Михайловича Щербатова, академика, автора семитомного издания «Истории Российской от древнейших времён». Рано остался сиротой: отец умер на следующий год после его рождения, через два года — мать. Петю и старшего брата Михаила забрала к себе тётка — княжна Анна Михайловна Щербатова. По семейной традиции в детстве был записан в лейб-гвардии Семёновский полк. Получил хорошее домашнее образование, с юности увлёкся науками, собирал собственную библиотеку.
В 1808 году Пётр, Михаил и их двоюродный брат Иван Дмитриевич Щербатов были приняты в Московский университет. Чаадаеву на момент поступления исполнилось 14 лет, учёбу продолжал до середины 1811 года. В дополнение к основному курсу в течение нескольких лет вместе с братом Михаилом и кузеном Иваном, а также Иваном Дмитриевичем Якушкиным и Александром Сергеевичем Грибоедовым посещал приватные занятия по философии у профессора Иоганна Феофила Буле.
В мае 1812 года братья Чаадаевы поступили подпрапорщиками в лейб-гвардии Семёновский полк. Во время Отечественной войны 1812 года Пётр Чаадаев участвовал в Бородинском сражении (за отличие произведён в прапорщики), в сражениях под Тарутином, при Малоярославце, в Заграничном походе, во взятии Парижа. Был награждён орденом Cв. Анны 4-й степени, прусским орденом «Pour le M;rite («За заслуги») и Кульмским крестом.
В 1816 году был переведён корнетом в Лейб-гвардии Гусарский полк, расквартированный в Царском Селе. Там, в доме Николая Михайловича Карамзина Чаадаев познакомился с юным Пушкиным, на которого гусарский офицер и философ произвёл сильное впечатление. Между ними завязалась дружба, продолжавшаяся долгие годы. Петру Чаадаеву посвящено несколько стихотворений поэта.
Военная карьера шла вверх, в 1817 году Чаадаев был назначен адъютантом командира гвардейского корпуса, генерал-адъютанта Иллариона Васильевича Васильчикова. По некоторым слухам, император Александр I планировал приблизить его и определить на должность своего флигель-адъютанта.
Но что-то не сложилось. В октябре 1820 года взбунтовался 1-й батальон лейб-гвардии Семёновского полка. Васильчиков отправляет Чаадаева для подробного доклада императору. Известно, что состоялся необычайно долгий, длившийся более часа разговор Александра I с Чаадаевым. О чём и что было сказано, остаётся только гадать. Через полтора месяца после этой поездки Пётр Яковлевич подал в отставку, и приказом от 21 февраля 1821 года был уволен со службы без обычного в таких случаях производства в следующий чин.
Ещё находясь на службе, в 1814 году в Кракове Пётр Чаадаев был принят в масонскую ложу. В 1819 году он вступил в «Союз благоденствия», после его роспуска по рекомендации Ивана Якушкина стал членом Северного тайного общества. Вступив в общество декабристов, участия в его делах не принимал и относился к ним сдержанно-скептически. Зато активно участвовал в жизни петербургских масонских лож, был членом ложи «Соединённых друзей», входил в качестве великого герольда в высшее правление масонства в России — капитул «Феникс». В то же время как образец истинного денди он весьма популярен в светском обществе. Все современники его сходятся в том, что он не только был весьма образован, имел отличные манеры, но и «возвёл искусство одеваться почти на степень исторического значения».
С 1823 по 1826 год Пётр Яковлевич Чаадаев путешествует по Европе. Он мотивирует отъезд состоянием здоровья и потребностью в лечении. Посетил Англию, Францию, Швейцарию, Италию, Германию. Перед отъездом, не намереваясь возвращаться, Чаадаев разделил семейное имение с братом. При этом реализовал всё своё имущество в России и потом, когда пришлось вернуться, даже не имел на родине своего дома. Он решил стать истинным европейцем и, как говорится, отряхнуть прах «рабской страны» от ног своих.
В Париже он попал в среду французского большого света, состоявшего из ревностных роялистов и клерикалов. Это общество, принявшее название Реставрации, состояло в значительнейшей доле из поседевших эмигрантов, воротившихся из своего бегства от Французской революции, из герцогов, виконтов и графов, направляемых и настраиваемых иезуитами и аббатами. Чаадаев и сам был аристократ по рождению и привычкам, поэтому ему легко и совершенно по душе было сойтись с французскими клерикалами и с восхищением знакомиться с их книгами и сочинениями, тем более, что фанатичное католичество было в тот момент в совершенной моде по всей Европе. Чаадаева нисколько не удивляли и не отталкивали от себя ни ограниченность, ни бедность мысли, ни раболепство этого течения. В Берлине он познакомился и общался со знаменитым философом Шеллингом, мистиком и романтиком. После всего этого он воротился в Россию совершенно иным человеком по сравнению с тем, каким уехал пять лет назад. По уму, по способностям и по привычке и стремлению к серьёзному, глубокому мышлению, по знаниям это был прежний Чаадаев, и даже значительно развившийся Чаадаев, но Чаадаев с умом, затемнённым словно каким-то посторонним, навязанным извне туманом. Он воротился, правда, еще не католиком, как многие потом думали, но всё-таки человеком, заражённым всеми тогдашними религиозными и философски-историческими модными понятиями.
Возвращается он в 1826 году. В Брест-Литовске Чаадаева арестовывают по подозрению в причастности к декабрьскому мятежу. В письмах к близким он говорил, что уезжает навсегда, и его друг Якушкин был до такой степени уверен в этом, что на допросе после разгрома восставших спокойнейшим образом назвал Чаадаева в числе лиц, завербованных им в нелегальную организацию. У Петра Яковлевича изъяли бумаги и книги, и по повелению Николая I он был подвергнут подробному допросу. С Чаадаева была взята подписка о неучастии его в любых тайных обществах, причём он категорически отрицал своё участие в Северном обществе. Через 40 дней его отпустили.
Впоследствии он будет негативно отзываться о восстании декабристов, утверждая, что, по его мнению, их выступление отодвинуло развитие общества на полста лет назад. В первом «Философическом письме» он пишет, что, вернувшись победителями «из триумфального шествия по самым просвещенным странам мира, мы принесли с собой одни только дурные идеи и гибельные заблуждения, последствием которых было неизмеримое бедствие, отбросившее нас назад на полвека».
По возвращении Чаадаев жил некоторое время у своей тётки Щербатовой в её имении под Дмитровом, потом перебрался в Москву к знакомой даме Левашёвой, имевшей дом на Новой Басманной улице, ему из милости отвели там небольшой флигель. Он вёл странный образ жизни. Жил затворником, весь уйдя в сложную мыслительную работу. Только изредка посещал Английский клуб на Тверской улице, где его принимали, памятуя его старые масонские заслуги. Обычно он любил стоять где-то в сторонке и, одетый во всё чёрное, неподвижно и пристально долго смотрел в одну точку, точно старый филин на ветке. Его и до публикации «Философического письма» уже считали «помешанным».
В 34 года, в 1828 году, Пётр Яковлевич начинает писать первое «Философическое письмо», а уже в 1831 году заканчивает цикл «Писем о философии истории». Рукописи писем начинают ходить по рукам в образованном обществе в России и за рубежом.
С этого времени прекращается его затворническая жизнь. Чаадаев начинает выходить в свет и замечает, что интерес к его персоне не пропал. Раз в неделю, по так называемым понедельникам, он собирает у себя в обветшалом флигеле представителей мыслящей России, ведёт беседы о религии, философии и истории. Со временем к Петру Яковлевичу из-за его проживания на Новой Басманной улице приклеивается прозвище «басманный философ». Он становится влиятельным мыслителем, который оказал существенное воздействие на дальнейшее развитие русской философской мысли, во многом инициировав полемику западников и славянофилов.
П.В. Киреевский пишет о первом «Философическом письме» в 1833 году: «Эта проклятая Чаадаевщина, которая в своём бессмысленном самопоклонении ругается над могилами отцов и силится истребить всё великое откровение воспоминаний, чтобы поставить на их месте свою одноминутную премудрость, которая только что доведена до абсурда в сумасшедшей голове Чаадаева, но отзывается, по несчастью, во многих, не чувствующих всей унизительности этой мысли».
Заслужив известность непечатающегося, но талантливого и умного писателя, Пётр Яковлевич стремится обнародовать свои «Письма». Он пишет Петру Вяземскому: «Я достаточно легко опубликовал бы это сочинение за границей, но думаю, что для достижения необходимого результата определённые идеи должны исходить из нашей страны…»
И вот, через семь лет после написания, в 1836 году в журнале «Телескоп» выходит статья под названием: «Философические письма к г-же ***. Письмо 1-ое». Статья была не подписана. Вместо подписи значилось: «Некрополис. 1829 г., декабря 17». В самой этой подписи читается отношение автора к России: Некрополис — это город мёртвых.
Публикация «Письма» вызвала ожесточённую полемику. С восторгом принял его А. Герцен: «Это был выстрел, раздавшийся в тёмную ночь» — первое его впечатление от прочитанного. — Наконец пришёл человек с душой, переполненной скорбью; он нашёл страшные слова, чтобы с похоронным красноречием, с гнетущим спокойствием сказать всё, что... накопилось горького в сердце образованного русского...»
Пётр Вяземский, комментируя первое философическое письмо, пишет: «Любезнейший аббатик, как прозвал его (Чаадаева) Денис Давыдов, довольствовался чтением письма в среде московских прихожанок своих, которых был он настоятелем и правителем по делам совести (directeur de conscience). Безтактность журналистики нашей, с одной стороны, с другой — обольщение авторского самолюбия, придали несчастную гласность этой конфиденциальной и келейной энциклике, пущенной из Басманскаго Ватикана».
Николай I ознакомившись с сочинением, заключил: «Прочитав статью, нахожу, что содержание оной — смесь дерзкой бессмыслицы, достойной умалишённого». Умалишённым его признали официально, ежедневно в течение года к нему являлись врачи для освидетельствования.
Что же там такое было в этом эссе, вызвавшее столь бурную и противоречивую реакцию? Приведём некоторые выдержки из программного для нашего героя документа.
«Одна из самых прискорбных особенностей нашей своеобразной цивилизации состоит в том, что мы всё ещё открываем истины, ставшие избитыми в других странах и даже у народов, гораздо более нас отсталых. Дело в том, что мы никогда не шли вместе с другими народами, мы не принадлежим ни к одному из известных семейств человеческого рода, ни к Западу, ни к Востоку, и не имеем традиций ни того, ни другого. Мы стоим как бы вне времени, всемирное воспитание человеческого рода на нас не распространилось. Дивная связь человеческих идей в преемстве поколений и история человеческого духа, приведшие его во всём остальном мире к его современному состоянию, на нас не оказали никакого действия. Впрочем, то, что издавна составляет самую суть общества и жизни, для нас ещё только теория и умозрение.
…У всех народов есть период бурных волнений, страстного беспокойства, деятельности без обдуманных намерений. Люди в такое время скитаются по свету, и дух их блуждает. Это пора великих побуждений, великих свершений, великих страстей у народов. Они тогда неистовствуют без ясного повода, но не без пользы для грядущих поколений. Все общества прошли через такие периоды, когда вырабатываются самые яркие воспоминания, свои чудеса, своя поэзия, свои самые сильные и плодотворные идеи. В этом и состоят необходимые общественные устои. Без этого они не сохранили бы в своей памяти ничего, что можно было бы полюбить, к чему пристраститься, они были бы привязаны лишь к праху земли своей. Эта увлекательная эпоха в истории народов, это их юность; это время, когда всего сильнее развиваются их дарования, и память о нём составляет отраду и поучение их зрелого возраста. Мы, напротив, не имели ничего подобного. Сначала дикое варварство, затем грубое суеверие, далее иноземное владычество, жестокое и унизительное, дух которого национальная власть впоследствии унаследовала, — вот печальная история нашей юности. Поры бьющей через край деятельности, кипучей игры нравственных сил народа — ничего подобного у нас не было. Эпоха нашей социальной жизни, соответствующая этому возрасту, была наполнена тусклым и мрачным существованием без силы, без энергии, одушевляемом только злодеяниями и смягчаемом только рабством. Никаких чарующих воспоминаний, никаких пленительных образов в памяти, никаких действенных наставлений в национальной традиции. Окиньте взором все прожитые века, все занятые нами пространства, и Вы не найдете ни одного приковывающего к себе воспоминания, ни одного почтенного памятника, который бы властно говорил о прошедшем и рисовал его живо и картинно. Мы живём лишь в самом ограниченном настоящем без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя. И если мы иногда волнуемся, то не в ожидании или не с пожеланием какого-нибудь общего блага, а в ребяческом легкомыслии младенца, когда он тянется и протягивает руки к погремушке, которую ему показывает кормилица.
…Наши воспоминания не идут далее вчерашнего дня; мы как бы чужие для себя самих. Мы так удивительно шествуем во времени, что, по мере движения вперёд, пережитое пропадает для нас безвозвратно. Это естественное последствие культуры, всецело заимствованной и подражательной. У нас совсем нет внутреннего развития, естественного прогресса; прежние идеи выметаются новыми, потому что последние не происходят из первых, а появляются у нас неизвестно откуда. Мы воспринимаем только совершенно готовые идеи, поэтому те неизгладимые следы, которые отлагаются в умах последовательным развитием мысли и создают умственную силу, не бороздят наших сознаний. Мы растем, но не созреваем, мы подвигаемся вперёд по кривой, т.е. по линии, не приводящей к цели. Мы подобны тем детям, которых не заставили самих рассуждать, так что, когда они вырастают, своего в них нет ничего; все их знание поверхностно, вся их душа вне их. Таковы же и мы.
…В крови у нас есть нечто, отвергающее всякий настоящий прогресс. … мы составляем пробел в интеллектуальном порядке. Я не перестаю удивляться этой пустоте, этой удивительной оторванности нашего социального бытия.
…Опыт времён для нас не существует. Века и поколения протекли для нас бесплодно. Глядя на нас, можно сказать, что по отношению к нам всеобщий закон человечества сведён на нет. Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, мы ни в чём не содействовали движению вперёд человеческого разума, а всё, что досталось нам от этого движения, мы исказили. Начиная с самых первых мгновений нашего социального существования, от нас не вышло ничего пригодного для общего блага людей, ни одна полезная мысль не дала ростка на бесплодной почве нашей родины, ни одна великая истина не была выдвинута из нашей среды; мы не дали себе труда ничего создать в области воображения и из того, что создано воображением других, мы заимствовали одну лишь обманчивую внешность и бесполезную роскошь».
Можно объяснить, почему Чаадаева после публикации его «философского» труда объявили сумасшедшим. Для него это был лучший выход. Сумасшедший человек за свои слова не отвечает и может нести любой бред, не опасаясь преследования. А вот Надеждина, издателя журнала «Телескоп», отправили в ссылку, цензора, пропустившего статью, уволили, журнал закрыли.
Во время написания «Философического письма» ещё не существовало понятия «русофобия», но Петра Яковлевича Чаадаева вполне можно назвать одним из основоположников этой идеологии.
Контрастно по сравнению с очернением России и её истории выглядит восхваление католицизма, в котором он видит основу тысячелетней европейской цивилизации. По мнению Чаадаева, успехи Европы в области культуры, науки, права и материального благополучия являются прямыми плодами католической веры как «политической религии». Католическая церковь для него выступает законной наследницей апостольской церкви. Именно она является единственным носителем духа соборного единения. К православию Пётр Яковлевич относился намного холоднее. Русскому православию Чаадаев противопоставлял вселенскость и надгосударственный характер католичества.
«В то время, когда среди борьбы между исполненным силы варварством народов Севера и возвышенной мыслью религии воздвигалось здание современной цивилизации, что делали мы? По воле роковой судьбы мы обратились за нравственным учением, которое должно было нас воспитать, к растленной Византии, к предмету глубокого презрения этих народов.
…До нас же, замкнувшихся в нашем расколе, ничего из происходившего в Европе не доходило. Нам не было никакого дела до великой всемирной работы. Выдающиеся качества, которыми религия одарила современные народы и которые в глазах здравого смысла ставят их настолько выше древних, насколько последние выше готтентотов или лопарей; эти новые силы, которыми она обогатила человеческий ум; эти нравы, которые под влиянием подчинения безоружной власти стали столь же мягкими, как ранее они были жестоки, — все это прошло мимо нас. Вопреки имени христиан, которое мы носили, в то самое время, когда христианство величественно шествовало по пути, указанному божественным его основателем, и увлекало за собой поколения, мы не двигались с места. Весь мир перестраивался заново, у нас же ничего не созидалось: мы по-прежнему ютились в своих лачугах из брёвен и соломы. Словом, новые судьбы человеческого рода не для нас свершались. Хотя мы и христиане, не для нас созревали плоды христианства.
…После этого ясно, что если та сфера, в которой живут европейцы и которая одна лишь может привести род человеческий к его конечному назначению, есть результат влияния, произведенного на них религией, и ясно, что если слабость наших верований или несовершенство нашего вероучения удерживали нас вне этого всеобщего движения, в котором социальная идея христианства развилась и получила определенное выражение».
И в заключение Чаадаев провозглашает явление царства Божьего на земле, которое он видит в «сияющем граде на холме» — просвещённой Европе.
«И поэтому, невзирая на все незаконченное, порочное и преступное в европейском обществе, как оно сейчас сложилось, всё же царство Божие в известном смысле в нём действительно осуществлено, потому что общество это содержит в себе начало бесконечного прогресса и обладает в зародыше и в элементах всем необходимым для его окончательного водворения в будущем на земле».
Пушкин со времени знакомства с Чаадаевым в 1816 году поддерживал с ним дружеские отношения, уважал его за глубокие знания и за острый, парадоксальный ум. Получив от автора напечатанное в «Телескопе» первое «философическое письмо», Александр Сергеевич был расстроен самим фактом публикации и, если бы знал о том заранее, сделал бы всё возможное, чтобы её (публикацию) предотвратить.
«Боюсь, как бы ваши религиозные исторические воззрения вам не повредили... Наконец мне досадно, что я не был подле вас, когда вы передали вашу рукопись журналистам. Я нигде не бываю и не могу вам сказать, производит ли статья впечатление. Надеюсь, что её не будут раздувать», — пишет он в письме Чаадаеву от 19 октября 1836 года. Само послание поэта представляет собой детальную и резко отрицательную рецензию, содержащую неприятие выводов первого «философического письма».
«…Что касается мыслей, — продолжал Пушкин, — то вы знаете, что я далеко не во всём согласен с вами. Нет сомнения, что схизма (разделение церквей) отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые её потрясали, но у нас было своё особое предназначение. Это Россия, это её необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех. Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист, что Византия была достойна презрения и презираема и т.п. Ах, мой друг, разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно? У греков мы взяли Евангелие и предания, но не дух ребяческой мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство, до Феофана , было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма и, конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве... Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы — разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие — печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие её могущества, её движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана , величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре , — как, неужели всё это не история, а лишь бледный и полузабытый сон?.. Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя… — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал».
Пётр Яковлевич Чаадаев ушёл из жизни в 1856 году. До конца дней обитал во флигеле на Басманной, принимал самое деятельное участие в идеологических дискуссиях того времени, его авторитет и идейное влияние признавали такие общественно-политические деятели, как Герцен, Белинский и Чернышевский. Умер от воспаления лёгких. Несмотря на продолжавшееся долгие годы увлечение католицизмом, перед смертью исповедался, соборовался, и был погребён по православному обряду на кладбище Донского монастыря в Москве.
;
Владимир Фёдорович
ОДОЕВСКИЙ
1804–1869
Владимир Фёдорович Одо;евский, один из последних потомков Рюриковичей, — русский писатель и мыслитель эпохи романтизма, общественный деятель, один из основоположников русского музыковедения. Будучи последним представителем княжеского рода Одоевских — одной из старших ветвей Рюриковичей, он не придавал значения своему княжескому титулу и происхождению от удельных князей, чем приводил в изумление аристократов, завидовавших древности его рода. Дорожил званием литератора и гордился им, дружил с Пушкиным и Вяземским, ставил свои занятия литературой выше всего, что давалось ему его знатным происхождением и общественным положением.
В 1816-м Владимир Одоевский поступил в Московский университетский Благородный пансион. Он интересовался философией, литературой, загадками человеческой психики и музыкой. Виртуозный музыкант, он превосходно играл на фортепиано и, что было совсем необычно для людей его круга в 1810-е, особенно полюбил Баха (многим позже он сделал немецкого композитора героем новеллы, вошедшей в состав философского романа «Русские ночи»). В 1822 году 18-летний Одоевский окончил пансион с отличием.
По окончании пансиона Владимир Одоевский вступил в кружок поэта Семёна Раича — учителя Тютчева и Лермонтова. Здесь читались и обсуждались сочинения членов кружка и переводы с не столь распространённых, как французский, языков — греческого, латыни, персидского, арабского, английского, итальянского.
Но уже на будущий год, в 1823-м, он вместе с поэтом Дмитрием Веневитиновым стал основателем тайного кружка «Общество любомудрия», отделившись от «Общества друзей» Раича. Любомудры открещивались от вольтерьянской премудрости предыдущего столетия: «До сих пор философа не могут себе представить иначе, как в образе французского говоруна XVIII века; посему-то мы для отличия и называем истинных философов любомудрами». Они мечтали подарить России и миру особую философию, способную все примирить и гармонизировать. Великосветская публика представлялась любомудрам пошлой и грубой, московское общество — вполне себе фамусовским, как его изобразил Грибоедов.
Почти все участники общества служили в Московском архиве Коллегии иностранных дел, то есть были «архивными юношами». Это те самые, которые на пушкинскую Татьяну «толпою чопорно глядят». Встречались молодые философы по четвергам у Одоевского. Помимо Владимира Одоевского (председатель) и Дмитрия Веневитинова (секретарь) встречи любомудров посещали Иван Киреевский, Александр Кошелев, Владимир Титов, Николай Мельгунов… Сюда заглядывали двоюродный брат председателя Александр Одоевский и Вильгельм Кюхельбекер — будущие декабристы.
«Общество любомудрия» просуществовало два года и распалось с восстанием декабристов: тайные встречи, тайное общество — всё это было небезопасно, тем более что любомудры были связаны с декабристами тесными дружескими и родственными узами.
Владимир Одоевский собрал любомудров и сжёг при них весь архив общества в камине. Он даже заготовил себе медвежью шубу и теплые сапоги на случай ссылки, но они не понадобились — Одоевского и других любомудров к следствию о декабристах не привлекали.
Он глубоко переживал об участи знакомых и родственников декабристов, но не выказывал симпатии к их предприятию. Восстание декабристов перевернуло жизнь Одоевского, но не из-за внешнего вмешательства. Он сам решил в корне изменить ход своей повседневности. Видимо, он усомнился во всесилии философии как средства гармонизации мира: князь решил, что нельзя замыкаться в мире абстракций — нужно действовать в мире реальном. В 1826 году Одоевский неожиданно для всех поступает на государственную службу, чтобы мирным путём, через способствование реформам, просвещению, реальной помощью конкретным нуждающимся претворять в жизнь высокие идеалы служения людям и России. На службе князь преуспевает.
В те же годы Одоевский печатается в «Московском телеграфе» — журнале, созданном Николаем Полевым, задуманным как оплот новой романтической литературы и поддержанным Вяземским и Пушкиным. Сотрудничество с Пушкиным пришлось на 1830-е годы, когда они вместе работали над «Современником». Философские искания князя Пушкин не принимал, фантастику его не любил, но «светские» повести ценил и литературному чутью доверял, что было взаимным. Смерть Пушкина Одоевский оплакивал горько. Дочь писателя и историка Николая Карамзина Софья Карамзина писала своему брату Андрею: «Одоевский... трогателен своей чуткостью и скорбью о Пушкине — он плакал, как ребёнок, и нет ничего трогательнее тех нескольких строк, которыми он известил о его смерти в своем журнале». Речь идёт о строках: «Солнце нашей поэзии закатилось!.. Пушкин! наш поэт! наша радость, наша народная слава!»
Самым значительным литературным произведением Одоевского является цикл новелл «Русские ночи», которые впервые в русской литературе подвергают критике западную культуру; до этого времени в русской литературе не раз попадались критические замечания о Западе, но Одоевский первый системно рассматривает эту тему, столь глубоко волновавшую русскую мысль. Словами героя «Русских ночей», носящего характерное имя Фауст, Одоевский высказывает мысль о «гибели» Запада, о внутреннем распаде его былой силы. Наука оторвалась от «всесоединяющей силы ума». Искусство ослабело, так как поэты, потеряв веру в себя, потеряли творческую силу. Гибнет и религиозное чувство. «Осмелимся же выговорить слово, которое, может быть, теперь многим покажется странным, а через несколько времени слишком простым: Запад гибнет». Но, как в своё время христианство внесло новые силы в дряхлевший мир античности и обновило жизнь, так и ныне спасение Европы возможно лишь в том случае, если на сцену истории выступит новый народ со свежими силами. Таким народом, по мысли Одоевского, является русский народ, ибо «мы поставлены на рубеже двух миров — протекшего и будущего; мы — новы и свежи; мы — непричастны к преступлениям старой Европы; перед нами разыгрывается ее странная, таинственная драма, разгадка которой, быть может, таится в глубине русского духа». «Но не одно тело спасти должны мы, русские, — но и душу Европы», — утверждает Фауст: ибо дело идет о внутреннем преображении самых основ культуры Запада. Обращаясь к русскому народу, автор говорит: «В святом триединстве веры, науки и искусства ты найдешь то спокойствие, о котором молились твои отцы».
В 30–50-е годы ХIХ века в Западной Европе получила широкое распространение философия утилитаризма, основоположником которой был английский философ Иеремия Бентам. Он разработал этическую теорию, в которой сводил мотивы поведения людей к удовольствию и страданию, а моральность — к полезности поступка. Баланс удовольствий и страданий можно исчислить математически, и в итоге будет создана «моральная арифметика», позволяющая дать строго научную оценку любого поступка человека. Теория Бентама отличалась антихристианским, упрощенным подходом к пониманию нравственности, но подавалась его сторонниками как выражение абсолютной истины. Она отвечала коренным представлениям англосаксов-индивидуалистов о мире и человеческих взаимоотношениях, оправдывала конкуренцию и погоню за собственной выгодой. Предложение Бентама считать пользу критерием истины упало на подготовленную почву и было с готовностью принято английской буржуазией, воспитанной на экономическом учении Талмуда. Продолжая линию Гоббса и Локка, Бентам объявил удовлетворение частного интереса («принцип эгоизма») средством обеспечения «наибольшего счастья для наибольшего числа людей».
В рассказе Одоевского «Город без имени» действие происходит на острове, якобы когда-то заселённом колонистами — последователями Бентама. Бентамиты провозглашают: «Что полезно — то позволено, что бесполезно — то вредно. Вот единственное твёрдое основание общества! Польза и одна польза — да будет вашим и первым и последним законом! Пусть из неё происходить будут все ваши постановления, ваши занятия, ваши нравы; пусть польза заменит шаткие основания так называемой совести, так называемого врождённого чувства, все поэтические бредни, все вымыслы филантропов — общество достигнет прочного благоденствия».
Бентамиты решили устроить свой быт по-новому, «с нуля», высадившись на необитаемом острове, на котором, однако, нашлись все условия для создания процветающего хозяйства. Новую страну они назвали, естественно, Бентамией.
Вскоре бентамиты вышли за пределы своей страны и обнаружили невдалеке от своего острова другую колонию, живущую по старым правилам. «Эта соседняя колония показалась нам весьма удобным местом для эксплуатации; мы завели с нею торговые сношения, но, руководствуясь словом польза, мы не считали за нужное щадить наших соседей; мы задерживали разными хитростями провоз к ним необходимых вещей и потом продавали им свои втридорога; многие из нас, оградясь всеми законными формами, предприняли против соседей весьма удачные банкротства, от которых у них упали фабрики, что послужило в пользу нашим; мы ссорили наших соседей с другими колониями, помогали им в этих случаях деньгами, которые, разумеется, возвращались нам сторицею; мы завлекали их в биржевую игру и посредством искусственных оборотов были в постоянном выигрыше; наши агенты жили у соседей безвыходно и всеми средствами: лестию, коварством, деньгами, угрозами — постоянно распространяли нашу монополию. Все наши богатели — Бентамия процветала».
Не напоминает ли это читателю наши 90-е годы?
«Когда соседи вполне разорились благодаря нашей мудрой, основательной политике, правители наши, собравши выборных людей, предложили им на разрешение вопрос: не будет ли полезно для нашей колонии уже совсем приобрести землю наших ослабевших соседей? Все ответили утвердительно. За сим следовали другие вопросы: как приобрести эту землю, деньгами или силою? На этот вопрос отвечали, что сначала надобно испытать деньгами: а если это средство не удастся, то употребить силу.
…Тогда, приведя в торговый баланс издержки на войну с выгодами, которые можно было извлечь из земли наших соседей, мы напали на них вооруженною рукою, уничтожили всё, что противопоставляло нам какое-либо сопротивление; остальных принудили откочевать в дальние страны, а сами вступили в обладание островом.
Так, по мере надобности, поступали мы и в других случаях. Несчастные обитатели окружных земель, казалось, разрабатывали их для того только, чтоб сделаться нашими жертвами. Имея беспрестанно в виду одну собственную пользу, мы почитали против наших соседей все средства дозволенными: и политические хитрости, и обман, и подкупы».
Но этот период относительно спокойного развития Бентамии скоро закончился: «Вскоре за покорёнными соседями мы встретили других, которых покорение было не столь удобно. Тогда возникли у нас споры. Пограничные города нашего государства, получившие важные выгоды от торговли с иноземцами, находили полезным быть с ними в мире. Напротив, жители внутренних городов, стеснённые в малом пространстве, жаждали расширения пределов государства и находили весьма полезным затеять ссору с соседями, — хоть для того, чтобы избавиться от излишка своего народонаселения. Голоса разделились. Обе стороны говорили об одном и том же: об общей пользе, не замечая того, что каждая сторона под этим словом понимала лишь свою собственную. Государство распалось на две части: одна из них объявила войну иноземцам, другая заключила с ними торговый трактат.
Это раздробление государства сильно подействовало на его благоденствие. Нужда оказалась во всех классах; должно было отказать себе в некоторых удобствах жизни, обратившихся в привычку».
С этого времени жизнь в Бентамии покатилась под откос: «Противоположные выгоды встречались; один не хотел уступить другому; для одного города нужен был канал, для другого железная дорога; для одного в одном направлении, для другого в другом. Между тем банкирские операции продолжались, но, сжатые в тесном пространстве, они необходимо, по естественному ходу вещей, должны были обратиться уже не на соседей, а на самих бентамитов; и торговцы, следуя нашему высокому началу — пользе, принялись спокойно наживаться банкротствами, благоразумно задерживать предметы, на которые было требование, чтобы потом продавать их дорогою ценою; с основательностью заниматься биржевою игрою; под видом неограниченной, так называемой священной свободы торговли учреждать монополию. Одни разбогатели — другие разорились. Между тем никто не хотел пожертвовать частию своих выгод для общих, когда эти последние не доставляли ему непосредственной пользы; и каналы засорялись; дороги не оканчивались по недостатку общего содействия; фабрики, заводы упадали; библиотеки были распроданы; театры закрылись. Нужда увеличивалась и поражала равно всех, богатых и бедных. Она раздражала сердца; от упрёков доходили до распрей; обнажались мечи, кровь лилась, восставала страна на страну, одно поселение на другое; земля оставалась незасеянною; богатая жатва истреблялась врагом; отец семейства, ремесленник, купец отрывались от своих мирных занятий; с тем вместе общие страдания увеличились».
В конце концов Бентамия погибала. Бентамиты не послушали последнего своего пророка, который пытался образумить их: «Горе, горе тебе, страна нечестия; ты избила своих пророков, и твои пророки замолкли! Горе тебе!.. Или спасут тебя твои мраморные чертоги, роскошная одежда, груды злата, толпы рабов, твоё лицемерие и коварство? Ты растлила свою душу, ты отдала своё сердце в куплю и забыла всё великое и святое; ты смешала значение слов и назвала златом добро, добром — злато, коварство — умом и ум — коварством; ты презрела любовь, ты презрела науку ума и науку сердца. Падут твои чертоги, порвётся твоя одежда, травою порастут твои стогны , и имя твоё будет забыто. Я, последний из твоих пророков, взываю к тебе: брось куплю и злато, ложь и нечестие, оживи мысли ума и чувства сердца, преклони колени не пред алтарями кумиров, но пред алтарём бескорыстной любви… Но я слышу голос твоего огрубелого сердца; слова мои тщетно ударяют в слух твой: ты не покаешься — проклинаю тебя!»
И вот закономерный конец общества, основанного на прибыли, на пользе: «Голод, со всеми его ужасами, бурной рекою разлился по стране нашей. Брат убивал брата остатком плуга и из окровавленных рук вырывал скудную пищу. Великолепные здания в нашем городе давно уже опустели; бесполезные корабли сгнивали в пристани. И странно и страшно было видеть возле мраморных чертогов, говоривших о прежнем величии, необузданную, грубую толпу, в буйном разврате спорившую или о власти, или о дневном пропитании!»
Одоевский понимал, что нельзя строить жизнь на принципе индивидуальной выгоды. Ведь выгода одного может оборачиваться (и чаще всего оборачивается) убытком для другого. Жизнь по принципу частной выгоды раскалывает общество, развязывает «войну всех против всех», а потому, в конечном счете, и неэффективна, и аморальна.
В своей незаконченной утопии «4338-й год» Одоевский предсказал появление интернета и соцсетей, описывая «домашние газеты», в которых «помещаются обыкновенно извещения о здоровье или болезни хозяев и другие домашние новости, потом разные мысли, замечания, небольшие изобретения, а также и приглашения; когда же бывает зов на обед, то и le menu. Для сношений между знакомыми домами устроены магнетические телеграфы, посредством которых живущие на далёком расстоянии разговаривают друг с другом».
В царствование Александра II он пишет в дневнике: «Я нечаянно узнал, чего мне в голову не приходило, что император Николай Павлович считал меня самым рьяным демагогом, весьма опасным, и в каждой истории (напр. Петрашевского) полагал, что я должен быть тут замешан… Псевдолибералы называют меня царедворцем, монархистом и проч., а отсталые считают меня в числе красных!»
Он был искренним государственником и потому, сочиняя утопии, верил в прекрасное будущее России, а к чиновничьей службе относился не менее усердно, чем к литературе. Но официозную ложь и общественную несправедливость воспринимал болезненно; на склоне лет он, будучи аристократом из аристократов по происхождению, выступал за отмену крепостного права и ограничение сословных привилегий.
Об Одоевском говорили и как о чудаковатом мистике, живущем в своём измерении, и как о сатирике, и как об учёном. Сам же он, многие годы размышлявший над материями тонкими и эфемерными, не спешил быть понятным для всех.
Князь, литератор, философ, музыкант, чиновник, был ещё и филантропом: занимался созданием детских приютов, а в 1838 году стал председателем опекунского комитета детских приютов.
В последние годы жизни Одоевский подружился с исследователем древнерусской церковной музыки протоиереем Димитрием Разумовским, который по его рекомендации возглавил новую кафедру в Московской консерватории. Отец Димитрий исповедовал и причастил раба Божия Владимира перед смертью. Скончался он 27 февраля 1869 года в Москве и погребён на кладбище Донского монастыря. Смерть застала Одоевского за усиленными работами об устройстве в Москве съезда археологов (он был одним из учредителей археологического общества, а также Императорского географического общества), во время которого ученики консерватории должны были, под его руководством, исполнять древние русские церковные песнопения.
После себя последний князь Одоевский не оставил ни детей, ни какого-либо состояния. Книжный архив мужа вдова передала в Императорскую публичную библиотеку, музыкальный (ноты, рукописи о музыке) — в Московскую консерваторию. Эти предметы послужили ядром музея Московской консерватории.
;
Виссарион Григорьевич
БЕЛИНСКИЙ
1811–1848
«Неистовый Виссарион», ключевая фигура для западников, либеральной и революционно-демократической интеллигенции. Оказал колоссальное влияние на русское общество. «Имя Белинского известно каждому сколько-нибудь мыслящему юноше,.. — пишет Иван Аксаков. — Нет ни одного учителя гимназии в губернских городах, которые бы не знали наизусть письма Белинского к Гоголю…». «На его статьях воспитывалась вся учащаяся молодёжь. Он образовал эстетический вкус публики» — о нём же Герцен — в статье «О развитии революционных идей в России».
Белинский родился в крепости Свеаборг, расположенной в Финляндии, в семье врача Григория Белынского. Деда его, священника Никифора Трифонова (фамилия Белынский была дана ему в семинарии) почитали праведником и аскетом. Отец будущего критика, напротив, имел репутацию вольнодумца, не верующего в Бога и пренебрегающего обрядностью. Провинциальное общество брезговало общением с ним и обращалось к его услугам только в случае крайней необходимости.
В гимназии Виссарион учился неровно, пропускал много уроков, остался на второй год в третьем классе, бросил её в середине учебного года, поскольку учёба казалась ему слишком рутинной и скучной. В 1829–1832 годах учился на словесном отделении Московского университета. При поступлении изменил одну букву фамилии, считая такой вариант более благозвучным. Все три учебных года оставался на первом курсе из-за неуспеваемости, что привело к отчислению его в сентябре 1832 года «по слабости здоровья и притом по ограниченности способностей».
Оставшись без средств к существованию, Белинский перебивался уроками и переводами (в 1833 году перевёл роман «шаловливого» Поля де-Кока «Магдалина»). Ближе познакомившись с профессором Надеждиным, основавшим в 1831 году новый журнал «Телескоп», он стал переводить небольшие статейки для этого журнала и, наконец, в сентябре 1834 года выступил с первой своей критической статьёй, с которой, собственно, и начинается его настоящая литературная деятельность.
В эти годы Белинский находился под влиянием философской системы Гегеля. Он всецело усвоил одно из основных положений гегелевского миросозерцания: «всё действительное разумно», проповедовал «примирение с действительностью» (выражение из гегелевской «Философии права»), доказывая разумность всего существующего, в том числе самодержавия, прославлял царствующую династию: «В царе наша свобода, от него наша цивилизация».
Около 1840 года Белинский решительно порвал с «примирением» и очень быстро заслужил репутацию одного из самых радикальных писателей современности. Тогда же он уверился в социализме, который стал для него, по его же собственным словам, «идею идей, бытием бытия, вопросом вопросов, альфою и омегою веры и знания». Также, будучи религиозным человеком в молодости, в это же время Белинский становится атеистом.
Достоевский в «Дневнике писателя» критически отзывается о его взглядах: «В новые нравственные основы социализма (который, однако, не указал до сих пор ни единой, кроме гнусных извращений природы и здравого смысла) он верил до безумия и безо всякой рефлексии; тут был один лишь восторг. Но, как социалисту, ему прежде всего следовало низложить христианство; он знал, что революция непременно должна начинать с атеизма. Ему надо было низложить ту религию, из которой вышли нравственные основания отрицаемого им общества. Семейство, собственность, нравственную ответственность личности он отрицал радикально. Без сомнения, он понимал, что, отрицая нравственную ответственность личности, он тем самым отрицает и свободу её».
Неистовый Виссарион искренне полагал, что «люди так глупы, что надо насильно вести их к счастью». Герцен называл его «фанатиком, человеком экстремы» и заключал о нём: «тип этой породы людей — Робеспьер». В своих воспоминаниях он рассказывает о выступлениях Белинского за террор и «мать святую гильотину». Белинскому принадлежат слова о «маратовской» (его собственное выражение, имея в виду идеолога революционного террора Жана-Поля Марата) любви к человечеству: «чтобы сделать счастливою часть его, я, кажется, огнём и мечом истребил бы остальную».
К деятельности своей Белинский относился фанатично, всего себя отдавая работе: «Я — литератор; говорю это с болезненным и вместе радостным и горьким убеждением. Литературе расейской — моя жизнь и моя кровь… Я привязался к литературе, отдал ей всего себя, то есть сделал её главным интересом своей жизни». Горячечный тон его критических статей, страстное отношение к своему предмету остались навсегда отличительной особенностью всего им написанного. «Обыкновенно я недели две в месяц работаю с страшным лихорадочным напряжением, до того, что пальцы деревенеют и отказываются держать перо; другие две недели я, словно с похмелья после двухнедельной оргии», — пишет он Герцену. Видимо, отдохновением для него была карточная игра: «…страсть моя к преферансу ужасает всех. Я готов играть утром, вечером, ночью, днём, не есть и играть, не спать и играть».
Отдельно хочется рассказать о взаимоотношениях Белинского с Гоголем. Когда Белинский писал свои первые критические статьи, Гоголь уже был известным писателем, его «Вечера на хуторе близ Диканьки» получили признание читающей публики. «Петербургские повести», «Ревизор», «Мёртвые души» с восторгом были встречены Белинским. Он считал Гоголя выдающимся писателем эпохи: «Гоголю не было образца, не было предшественника ни в русской, ни в иностранных литературах».
В 1847 году вышла из печати книга Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями», которая вызвала резонанс в русском образованном обществе. Критик Степан Шевырёв писал: «В течение двух месяцев по выходе книги она составляла любимый, живой предмет всеобщих разговоров. В Москве не было вечерней беседы, разумеется, в тех кругах, куда проникают мысль и литература, где бы не толковали о ней, не раздавались бы жаркие споры, не читались бы из неё отрывки».
У книги были сторонники, но гораздо больше было противников. Что же так возмутило либеральную публику в «Выбранных местах…»?
Книга Гоголя говорит о необходимости внутреннего переустройства каждого, которое, в конечном счёте, должно послужить залогом переустройства и преображения общества. Эта мысль пронизывает все составные части «Выбранных мест…». Патриотизм, по Гоголю, неотделим от православной веры: «…Тому, кто пожелает истинно честно служить России, нужно иметь очень много любви к ней, которая бы поглотила уже все другие чувства, — нужно иметь много любви к человеку вообще и сделаться истинным христианином во всём смысле этого слова». Возможность же духовного возрождения и процветания России Гоголь видел в воссоединении её с Церковью. «Эта Церковь, которая, как целомудренная дева, сохранилась одна только от времён апостольских в непорочной первоначальной чистоте своей, эта Церковь, которая вся с своими глубокими догматами и малейшими обрядами наружными как бы снесена с Неба для русского народа, которая одна в силах разрешить все узлы недоумения и вопросы наши, которая может произвести неслыханное чудо в виду всей Европы, заставив у нас всякое сословье, званье и должность войти в их законные границы и пределы и, не изменив ничего в государстве, дать силу России изумить весь мир согласной стройностью того же самого организма, которым она доселе пугала, — и эта Церковь нами незнаема! И эту Церковь, созданную для жизни, мы до сих пор не ввели в нашу жизнь!»
Всё это не могло оставить равнодушным фанатичного социалиста и антиклерикала Белинского. В журнале «Современник» вышла его рецензия на «Выбранные места...», где он подверг книгу уничтожающей критике. Заканчивается его рецензия словами: «Горе человеку, которого сама природа создала художником, горе ему, если, недовольный своей дорогой, он ринется в чуждый ему путь! На этом новом пути ожидает его неминуемое падение, после которого не всегда бывает возможно возвращение на прежнюю дорогу». И это ещё сглаженный, для печати, вариант. В частном письме Белинский сожалеет: «Статья о гнусной книге Гоголя могла бы выйти замечательно хорошею, если бы я в ней мог, зажмурив глаза, отдаться негодованию и бешенству...». Этому самому негодованию и бешенству неистовый критик дал волю в своём знаменитом письме Гоголю.
«Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия» — Белинский просто брызжет слюной, опускаясь до базарной ругани. Обвиняет он Гоголя одновременно и в том, что книга его «есть плод умственного расстройства, близкого к положительному сумасшествию», и в том, что написана она «с целию попасть в наставники к сыну наследника престола».
Особое возмущение и неприятие у «неистового Виссариона» вызывают православные вера и Церковь, которая у него «всегда была опорою кнута и угодницей деспотизма… поборницею неравенства, льстецом власти, врагом и гонительницею братства между людьми, — чем и продолжает быть до сих пор». Смысл же учения Христа, по Белинскому, «открыт философским движением прошлого века» и Вольтером , который «…конечно, больше сын Христа, плоть от плоти его и кость от костей его, нежели все Ваши попы, архиереи, митрополиты и патриархи, восточные и западные. Неужели Вы этого не знаете? А ведь все это теперь вовсе не новость для всякого гимназиста…».
Досталось в знаменитом письме и священнослужителям. Духовенство наше, по мнению Белинского, «всегда отличалось только толстыми брюхами, теологическим педантизмом да диким невежеством… находится во всеобщем презрении у русского общества и русского народа… поп на Руси, для всех русских, представитель обжорства, скупости, низкопоклонничества, бесстыдства».
В завершение критик берётся поучать Гоголя: «Вы только омрачены, а не просветлены; Вы не поняли ни духа, ни формы христианства нашего времени», «…когда человек весь отдаётся лжи, его оставляют ум и талант!» — выносит он свой окончательный приговор.
Для русского либерального и революционного движения была характерна восторженная оценка письма Белинского. Ленин назвал его «одним из лучших произведений бесцензурной демократической печати» — и это мнение стало официальным, единственно допустимым, на нём строилось школьное преподавание в советское время и до сих пор его можно услышать на уроках литературы.
Гоголь написал Белинскому подробный, в несколько печатных страниц, ответ, в котором пишет: «В каком грубом, невежественном смысле приняли вы мою книгу! Как вы её истолковали! О, да внесут святые силы мир в вашу страждущую, измученную душу!». Подробно и обоснованно отвечая на обвинения «неистового Виссариона», писатель находит веские слова в защиту Церкви: «Вы отделяете Церковь от Христа и христианства, ту самую Церковь, тех самых пастырей, которые мученической своей смертью запечатлели истину всякого слова Христова, которые тысячами гибли под ножами и мечами убийц, молясь о них, и наконец утомили самих палачей, так что победители упали к ногам побеждённых, и весь мир исповедал это слово. И этих самых пастырей, этих мучеников-епископов, вынесших на плечах святыню Церкви, вы хотите отделить от Христа, называя их несправедливыми истолкователями Христа. Кто же, по-вашему, ближе и лучше может истолковать теперь Христа? Неужели нынешние коммунисты и социалисты, объясняющие, что Христос повелел отнимать имущества и грабить тех, которые нажили себе состояние?»
И обращаясь непосредственно к оппоненту, Николай Васильевич пишет: «Зачем вам с вашей пылкою душою вдаваться в этот омут политический?.. Как же с вашим пылким, как порох, умом, уже вспыхивающим прежде, чем ещё успели узнать, что истина, как вам не потеряться? Вы сгорите, как свечка, и других сожжёте».
Но этот ответ остался неотправленным. Гоголь знал, что Белинский тяжело болен, фактически умирает и, проявляя милосердие, не стал его расстраивать.
Ещё во время учёбы в университете Виссарион, с детства отличавшийся слабым здоровьем, начал часто болеть. В 1832 году он находился в больнице почти четыре месяца с диагнозом «хроническое воспаление лёгких».
В 1836 году критик хотел жениться на Александре Бакуниной, сестре своего друга, революционера, основоположника русского анархизма Михаила Бакунина, но получил отказ. Неудачная любовь и тяжёлое материальное положение (в это время он существовал только на помощь друзей и займы) привела Белинского к тому, что он чувствовал себя совершенно опустившимся и, чтобы заглушить душевное расстройство, «предавался чувственности». Такая жизнь довела его до болезни, и в 1837 году у Виссариона Белинского диагностировали сифилис, после чего он отправился на Кавказ, в Пятигорск, для лечения.
К 1845 году здоровье Белинского становится всё хуже и хуже: у него развилась чахотка (туберкулёз лёгких), осенью он выдержал сильный приступ болезни. В 1847 году доктора стали посылать его в путешествие на воды, в Силезию. Средства для поездки достали друзья Белинского, и Белинский провёл за границей летние месяцы 1847 года. Из Силезии он проехал в Париж, где виделся с Бакуниным, Герценом и другими своими петербургскими друзьями. Заграничное лечение не помогло ему, и он вернулся осенью в Петербург ещё более больным, чем уехал за границу.
Умер «неистовый Виссарион» в 1848 году, без четырёх дней тридцати семи лет от роду…
;
Александр Иванович
ГЕРЦЕН
1812-1870
«Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию. Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы, начиная с Чернышевского и кончая героями „Народной воли“…» (В.И. Ленин).
Весной 1812 года в Москве немецкая девушка, дочь мелкого чиновника Генриетта-Вильгельмина-Луиза Гааг, в возрасте шестнадцати лет родила от богатого русского помещика Ивана Алексеевича Яковлева сына Александра. Поскольку брак родителей не был оформлен, сын получил фамилию, придуманную отцом: Герцен — сын «сердца».
Детство будущего писателя прошло в доме на Тверском бульваре, который его отец снимал совместно со своим братом, сенатором Львом Алексеевичем. Мальчик получил домашнее образование, гувернёры — французы и немцы — дали ему твёрдое знание иностранных языков. Благодаря знакомству с творчеством Шиллера и Вольтера, он проникся свободолюбивыми стремлениями.
Иногда братьев Яковлевых навещал их дальний родственник, Платон Борисович Огарёв. Бывало, он приводил с собой своего двенадцатилетнего сына. Будучи ровесниками, мальчики скоро сошлись, обнаружив, что оба являются поклонниками Шиллера.
«Читая, мы были удивлены сходством наших вкусов. Те места, которые любил я, любил и Ник, которые знал наизусть я, — знал и Ник, только гораздо лучше меня. Непонятной силой влеклись мы друг к другу; сложили книги и стали высказывать друг другу свои мысли, чувства, стремления; стали высказывать самих себя. Всё было общее».
Сильно взволновало мальчиков известие о восстании и последующей казни декабристов. Под этим впечатлением у них зарождаются первые мечты о революционной деятельности; во время прогулки на Воробьёвых горах они поклялись бороться за свободу и отомстить за казнённых. Возникшая дружба продолжалась в течение всей взрослой жизни, но из двух друзей иногда один бывает раб, другой — господин. Герцен и Огарёв были друзьями с детства, но доминировал в отношениях всегда Герцен.
Семнадцати лет от роду Герцен поступил на физико-математический факультет Московского университета, где вокруг него с Огарёвым сложился кружок революционного направления. Члены этой группы обсуждали животрепещущие проблемы современности: Французскую революцию 1830 года, Польское восстание 1830–1831 годов, другие события современной истории.
Деятельность кружка Герцена — Огарёва продолжалась и после окончания его членами учёбы в университете. В 1834 году Герцен составил программу журнала, задуманного с целью «следить за человечеством в главнейших фазах его развития», но вскоре был арестован по ложному обвинению в распевании пасквильных песен, порочащих императорскую фамилию. В апреле 1835 года Герцена высылают, с обязательством находиться на государственной службе под присмотром местного начальства, сначала в Пермь, потом в Вятку.
Впоследствии Герцен, обличая жестокость царского режима, выставлял себя жертвой произвола, пострадавшим по службе и в ссылках. В ссылку Герцен ехал с немцем-лакеем и не стеснённым в средствах. В Вятке он завёл себе тройку лошадей, которая была приобретена, чтобы «произвести впечатление». Герцен отмечал, что «лошади эти подняли нас чрезвычайно в глазах светского общества». Ссыльный Герцен стал местной знаменитостью, он играл в карты, службой себя не утруждал, и одной из «тягчайших» его обязанностей было ходить на обед к губернатору... Он пишет: «…играю в карты — очень неудачно, — и куртизирую кой-кому — гораздо удачнее. Здесь мне большой шаг над всеми кавалерами, кто же не воспользуется таким случаем?». В 1837 году Вятку посетил наследник престола, которого сопровождал В.А. Жуковский. По ходатайству поэта в конце 1837 года Герцена перевели во Владимир, где он служил в канцелярии губернатора.
Саша Герцен с детства сильно переживал из-за своего положения незаконнорождённого. Самым близким ему человеком стала двоюродная сестра Наташа Захарьина — тоже незаконнорождённая. Он был старше её на пять лет. Будучи в ссылке, Герцен писал родственнице возвышенные письма: «Когда же мы увидимся? Где? Всё это темно, но ярко воспоминание твоей дружбы; изгнанник никогда не забудет свою прелестную сестру». Из Владимира Герцен тайно ездил к кузине в Москву, в мае 1837 года они обвенчались.
В 1839 году с Герцена сняли полицейский надзор, и он получил возможность посещать Москву и Петербург, где был принят в круг В.Г. Белинского и других «людей с хорошими лицами». Тогда Александр Герцен уже печатался под псевдонимом «Искандер».
Отец Герцена умер в 1846 году, наследство разделили, родовые имения, как законному наследнику, достались племяннику, а Герцен получил деньгами полмиллиона рублей, колоссальное по тому времени состояние. В январе 1847 года сказочно богатый литератор навсегда покинул ненавистное отечество. В Париже он наладил отношения с Джеймсом де Ротшильдом, который возглавлял парижское отделение Дома Ротшильдов. Эти отношения, оказавшиеся очень ценными для Герцена, длились до конца его жизни.
Опубликована переписка революционера с Ротшильдами. Вот, к примеру, фрагмент одного из писем:
«Герцен Джеймсу де Ротшильду, 5 сентября 1849 года, из Женевы.
Этим утром я имел удовольствие получить Ваше доброе письмо от 3 сентября и пишу Вам, чтобы повторить мой запрос переслать 24 000 франков одному из моих знакомых.
…В полной мере доверяя Вашему опыту, я согласно Вашему совету выбрал 6% Нью-Йорк, поскольку обменный курс не превышает 114. Я не очень полагаюсь на стабильность Старого Мира — он слишком стар. Я думаю, что писать о покупке 10 000 пиастров было бы верно.
У меня есть ещё суммы, которые я хотел перевести из Санкт-Петербурга, но я напишу об этом в другом случае.
Остаюсь искренне Ваш, Ваш покорный слуга, Алекс. Герцен».
Правдолюбец и борец за «всеобщую справедливость» считал своё крепостническое имущество принадлежащим ему по праву. Это право он убедительно аргументировал. В «Былом и думах» Александр Герцен писал: «Деньги — независимость, сила, оружие, а оружие никто не бросит во время войны, хотя оно и было бы неприятельское, поэтому я счёл справедливым и необходимым принять меры, чтобы вырвать что можно из медвежьих лап русского правительства».
В Париже Герцен стал свидетелем Февральской революции 1848 года, которая показалась ему осуществлением надежд. Последовавшее затем Июньское восстание рабочих, кроваво подавленное, и наступившая реакция потрясли Герцена, способствовали радикализации его взглядов. Он сблизился с Прудоном и другими деятелями революции и европейского социализма; вместе с Прудоном он издавал газету «Голос народа» (La Voix du Peuple), которую финансировал. К парижскому периоду относится начало увлечения его жены немецким поэтом Георгом Гервегом.
Надо сказать, что личная жизнь «буревестника русской революции» была довольно причудливой. С модным немецким поэтом они дружили семьями. Герцен содержал всё семейство Гервега, а тот спал с его женой. Видимо, это было «прообразом поведения нового человека, свободного от чувства собственности и буржуазной морали». Начав подозревать супругу в измене, Герцен попытался с ней объясниться. А та несла какую-то чушь о «духовном браке втроём». В конце концов Герцен откупился от постылого семейства Гервегов, передав жене поэта Эмме (она знала о романе) большие деньги.
Впоследствии Гервег в письме к Герцену сообщил ещё неизвестные тому детали о своих любовных отношениях с Натали. Последовал обмен чудовищно оскорбительными письмами. Обсуждались планы дуэли, но Герцен предпочёл, чтобы Гервега судил суд чести, составленный из членов европейской «демократии». Герцен обвинял Гервега в предательстве любви и дружбы и в нарушении морального кодекса «нового человека». В 1852 году Натали, которая была беременна и больна, умерла в преждевременных родах; умер и ребёнок. Смерть Натали и скандал, который запятнал его честь дворянина (он отказался драться на дуэли с любовником жены) и революционера (он не сумел подняться до идеи о свободе плоти), повергли Герцена в отчаяние и ярость. Настаивая на том, что случившееся не является исключительно и просто личным делом — что провал этого коллективного семейного союза представляет собой, в микрокосме, провал революции, — он обратился с просьбой рассудить его и Гервега к соратникам по демократии Жюлю Мишле и Пьеру Прудону, а также к экспертам в вопросах любви и страсти Жорж Санд и Рихарду Вагнеру. Семейная драма Герцена обернулась «европейским скандалом»; слухи дошли до Александра II и Карла Маркса.
После смерти жены-сестры он сойдётся с Натальей Тучковой, женой своего лучшего друга — литератора и революционера Николая Огарёва. Герцен старше ее на 16 лет. Она родила ему троих детей, которые носили фамилию официального супруга. Последний с другом не рассорился. Они совместно разворачивали революционную агитацию, издавали альманах «Полярная звезда» и еженедельную газету «Колокол». Воистину, «высокие отношения».
Тем временем в мире разразился глобальный военный конфликт между Россией и Великобританией, Францией, Османской империей, Сардинским королевством, поддерживаемыми Австрией, Пруссией и Шведско-норвежской унией. Крымскую войну 1853–1854 годов иногда называют нулевой мировой, Россия сражалась с коалицией могущественнейших стран.
Как же откликнулся наш герой на эти события? В материалах своих изданий он будет призывать русских солдат сдаваться. О подъёме патриотического движения Герцен писал: «Россия охвачена сифилисом патриотизма». И в частном письме: «Для меня, как для русского, дела идут очень хорошо, и я уже (предвижу) падение этого зверя Николая. Если возьмут Крым, ему придёт конец. А я со своей типографией перееду в английский город Одессу... Это великолепно».
В России в 1856 году под редакцией Михаила Каткова начинает выходить журнал «Русский вестник». Полемические силы издания изначально были направлены на последовательное противостояние мутной волне нигилизма, поднимаемой А. Герценом с его заграничным «Колоколом».
«Колокол» звал к революции и топору — английские покровители первого русского диссидента дали сигнал «фас». Начинает маячить призрак подначиваемого из-за границы русского бунта. Призрак тем более грозный, что император и высшая бюрократия за прошедшие несколько лет сами приучили чиновников империи всех рангов считать «Колокол» изданием, в котором написано то, что царская власть скажет завтра. А герценовский тон становится всё более развязным и подстрекательским на фоне возникавших один за другим пожаров , создававших ощущение, что Российская империя уже на пороге революции и анархии.
И тогда Катков решается нанести «Искандеру» публичную политическую пощёчину.
«Недавно случилось нам упомянуть о русских агитаторах, проживающих комфортабельно за морями: разве то, что они делают, не те же поджоги? Или так они невинны, что не понимают, к чему клонятся их манифесты? Или они думают, что возбуждать стихийные страсти, которые так же мало разбирают свои жертвы, как и пожары, которые так же сопровождаются всеобщими бедствиями, падающими на бедных и богатых, на честных и бесчестных или ещё более на первых, — не значит поджигать, особенно когда проповедники живут весело в сторонке и ещё менее обыкновенных поджигателей рискуют своею особой. Разве это не одно и то же? Разве это ещё не хуже? Разве нельзя ожидать всего от людей, которые действуют таким образом?
Наши заграничные r;fugi;s (мы хорошо знаем, что это за люди) находят, что Европа отжила своё время, что революции не удаются в ней, что в ней есть много всякого хлама, препятствующего прогрессу, как, например: наука, цивилизация, свобода, права собственности и личности, и вот они возымели благую мысль избрать театром для своих экспериментов Россию, где, по их мнению, этих препятствий нет или где они недостаточно сильны, чтобы оказать успешный отпор. Они пишут и доказывают, что Россия — обетованная страна коммунизма, что она позволит делать с собою что угодно, что она стерпит всё, что оказалось нестерпимым для всех человеческих цивилизаций. Они уверены, что на неё можно излить полный фиал всех безумств и всех глупостей, всей мертвечины и всех отседов , которые скоплялись в разных местах и отовсюду выброшены, что для такой операции время теперь благоприятно и что не надобно только затрудняться в выборе средств. Все эти прелести с разными гримасами появлялись в русских заграничных листах, все воспроизводятся и развиваются в подмётных прокламациях, которые появляются в самой России и которые были бы невозможны нигде, кроме России…
Превратится в смешное воспоминание тот чудовищный поразительный факт, оскорбляющий теперь до последней глубины наше народное чувство, тот факт, что несколько господ, которым нечего делать, несколько человек, неспособных контролировать свои собственные мысли, считают себя вправе распоряжаться судьбами народа с тысячелетнею историей (бедный тысячелетний народ, за что суждено тебе такое унижение?), предписывая законы его не учащейся молодёжи и его недоученным передовым людям».
Пощёчина получилась на удивление звонкой. Александр Герцен воспринял слова «мы хорошо знаем, что это за люди» как намёк на его позорную связь с женой Николая Огарёва и разразился истеричной ответной статьёй: «Вы, вероятно, не станете отрекаться, — писал А. Герцен, — что под словом заграничные r;fugi;s вы разумели нас, издателей „Колокола“, и потому позвольте вас спросить: Какие же мы люди, г. Катков? Какие же мы люди, г. Леонтьев? Вы ведь хорошо знаете, какие мы люди, — ну какие же? Если в вас обоих есть одна малейшая искра чести, вы не можете не отвечать; не отвечая, вы меня приведёте в горестное положение сказать, что вы сделали подлый намёк, имея в виду очернить нас в глазах вашей публики. Говорите всё… в нашей жизни, как в жизни каждого человека, жившего не только в латинском синтаксисе и немецком учебнике, но в тол;ке действительной жизни, есть ошибки, промахи, увлеченья, но нет поступка, который бы заставил нас покраснеть перед кем бы то ни было, который бы хотели мы скрыть от кого бы то ни было».
Недавний диктатор прогрессивной мысли предстал после ядовитых насмешек М. Каткова в образе обиженной истеричной барышни. Перед А. Герценом впервые не трепетали. Над ним смеялись. Довершал порку Катков уже серьёзным тоном, вскрыв нравственное убожество Герцена как подстрекателя революции.
«„Ну, какие же мы люди?“ — спрашивает он. — Какие же вы люди? Да не совсем вы люди честные!
Пусть он подумает, какая дрянь должен быть тот человек, в котором при полном отсутствии всякого внешнего контроля, всякого принудительного ограничения не оказывается чувства самоответственности, побуждающей человека отдавать себе полный и строгий отчёт в каждом слове и деле… Он истощает своё острословие на генеральские чины и мундиры… Но пусть он осмотрится в том особом мире, среди которого он живёт и действует: там есть свои мундиры и генералы. Пусть он подумает, как он живёт в этой республике разноплемённых выходцев и политических агитаторов всех сортов. Сначала он ухаживал за великими этого особого мира, добиваясь их интимности, собирал их записочки и предавал их тиснению, хотя в этих записочках часто ничего другого не значилось, кроме „здравствуйте“ и „прощайте“ или приглашения на чашку чаю. Ухаживая за великими, он, наконец, и сам захотел сделаться великим. Мадзини — представитель Италии; ему надобно сделаться представителем России. И вот тайная пружина его деятельности; вот на что употребил он свою свободу и представившиеся ему средства действия. Вот чем он дурманил себя, вот за что он продал свою совесть…
Все эти выходцы имеют какое-нибудь политическое значение; каждый опирается хоть на что-нибудь положительное, каждый примыкает хоть к чему-нибудь определённому в своем народе, каждый знает, чего он хочет. Чего же захотел и на что опирается наш фразеолог? Ему захотелось что-нибудь значить между этими знаменитостями и стать генералом от революции.
…Он не действовал, он юлил и вертелся, ломался и жеманничал, бросался под ноги всякому делу; он умел только смущать, запутывать, вызывать реакцию. Перед каждым практическим вопросом он раскрывал бездну своего пустого и бессмысленного радикализма и только пугал, раздражал и сбивал с толку. Результаты его деятельности на виду: было ли сказано в его писаниях хоть одно живое слово по тем реформам, которые у нас совершались, по тем вопросам, которые у нас возникали?
Что путного было сказано, например, по поводу крестьянского дела, самого капитального и самого трудного?
Что имел за собой наш генерал от революции?
Он не без гордости мог явиться в совет генералов и занять там приличное место как представитель русского народа. И вот для этой-то чести, ради этого высокого чина наш герой не усомнился пожертвовать своей совестью…
Он достигает своей цели; он принимает поздравления и адресы и участвует на совещаниях о всемирной революции. Он усиливает свою пропаганду и ещё пуще принимает тон пророка и окончательно отождествляет себя с русским народом; он вступает в переговоры с представителями других держав и, великодушный потентат, готов поступиться своими владениями и соглашается решить судьбу некоторых провинций…»
Последняя пощёчина оказалась пророческой. Пройдёт всего полгода, и А. Герцен окончательно уничтожит себя в глазах русского общественного мнения безоговорочной поддержкой польских мятежников, которых он будет подстрекать убивать «гадких русских солдат».
В 1863 году в Царстве Польском началось восстание, имевшее целью восстановление Речи Посполитой. В полночь с 10 на 11 января на русские гарнизоны в польских губерниях были совершены одновременные нападения, в результате которых вырезали спящих русских солдат. В городах жертвами польского террора стали около 600 человек. Это были не только русские солдаты, но и местные жители, в том числе поляки, отказавшиеся встать на сторону мятежа.
Герцен поддерживал до и во время восстания контакты с его организаторами, польскими эмигрантами в Париже, вместе с М.А. Бакуниным разрабатывал планы польско-русского революционного союза с одновременным выступлением в России и Польше, а на страницах «Колокола» выступал в поддержку польских сепаратистов. Призывал русских офицеров в Польше «…идти под суд в арестантские роты, быть расстрелянным… быть поднятым на штыки,… но не подымать оружия против поляков,… отыскивающих совершенно справедливо свою независимость» и обращался с аналогичными воззваниями и к солдатам.
Второй раз после Крымской войны Герцен желает своей родине поражения, логика предателя проста — Россия всегда и во всём виновата. К счастью, эти идеи оказались непопулярны в русском обществе, даже и среди читателей «Колокола». Тираж газеты резко упал после поддержки Герценом польского мятежа.
Последние годы жизни иноагента Герцена прошли преимущественно в Женеве, становившейся центром революционной эмиграции. В 1865 году сюда было перенесено издание «Колокола», где и произошло его постепенное затухание, газета продолжает терять читателей, последний номер вышел в 1867 году.
Умер Александр Герцен в 1870 году в Париже.
;
Фёдор Михайлович
ДОСТОЕВСКИЙ
1821–1881
Фёдор Михайлович Достоевский был писателем, решившимся задать вопросы Богу, как задал их некогда праведный Иов. Не навязчиво предлагать собственные антицерковные ответы и редактировать Евангелие, а просто задавать самые важные и болезненные вопросы на свете – о невинном страдании, о человеческом достоинстве, о том, быть с Христом или против Христа. Его вопросы и его ответы оказались одним из высших достижений не только русской, но и мировой культуры, важнейшим русским вкладом в самые верхние залы сокровищницы человеческой мысли.
Родился Достоевский в 1821 г. в Москве. Дед писателя, Андрей Достоевский, был священником под Винницей, его сын, семинарист Михаил, двинулся в Москву, где успешно выучился на хирурга, участвовал в Отечественной войне 1812 года, а в 1820 году обвенчался с Марией Фёдоровной Нечаевой, дочерью купца третьей гильдии из Боровска. О матери, умершей от чахотки, когда ему было 15 лет, Фёдор Достоевский отзывался с нежностью.
«Я происходил из семейства русского и благочестивого… Мы в семействе нашем знали Евангелие чуть не с первого детства… Каждый раз посещение Кремля и соборов московских было для меня чем-то торжественным», – вспоминал он позже. Фёдор очень много читал, рано знал наизусть библейскую историю и русскую историю по Карамзину. Для продолжения образования был отправлен в Инженерное училище в Петербурге. Там юный Ф. Достоевский думал не столько о математике и фортификации, сколько о поэзии и драме. В круге чтения его были Гомер, Шекспир, Шиллер, Гёте и особенно Пушкин.
Окончив Главное инженерное училище, Ф. М. Достоевский почти сразу же выходит в отставку, чтобы заняться литературой и первая же его вещь, роман в письмах «Бедные люди», приносит ему оглушительный успех.
Виссарион Белинский – деспотичный литературный критик, изрядно искорёживший русскую литературу требованиями «реализма», «раскрытия социального вопроса» поначалу восторженно приветствовал Достоевского, так как увидел в его «Бедных людях» роман социального протеста. Однако вскоре оказалось, что Достоевского занимает не социальный вопрос, а проблема человеческой личности, к тому же он – христианин. Белинский убеждает молодого литератора отречься от христианства, обрабатывает его в духе собственного фанатичного социализма и атеизма.
Но никакая формально логическая «истина» в очень больших кавычках в изложении критика В.Г. Белинского не может быть для Достоевского выше Богочеловека Христа, того, кто пришел сострадать с нами в наш мир, умер, приняв в Себя все наши скорби на Кресте, и воскрес, дав и нам обетование и воскресение.
Позднее писатель отобразит подобное противостояние в «Братьях Карамазовых», где Иван Карамазов, написав «Легенду о Великом Инквизиторе», думал, что логически сокрушил безмолвного Христа. Однако само присутствие Спасителя уничтожает все хитросплетения мысли Инквизитора и безбожника-сочинителя.
В январе 1847 года Достоевский начал посещать устраиваемые Михаилом Буташевич-Петрашевским так называемые «пятницы». Рассуждают о прогрессе, об утопическом социализме в духе Шарля Фурье, читают возмутительные сочинения, вроде призыва к солдатам бунтовать или письма Белинского к Гоголю. Весь 1848 год Европу сотрясали кровавые и бесплодные революции, на подавление одной из этих революций, в Венгрии, даже были двинуты русские войска. И тут правительство узнает о существовании в Санкт-Петербурге разветвленной сети кружков, в которые входят гвардейские офицеры, сотрудники министерства иностранных дел. Вскоре у полиции скапливается достаточно компрометирующего материала на начинающих бунтовщиков и их всех арестовывают. 23 апреля 1849 года Достоевский помещен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости.
К счастью для Достоевского и русской литературы правительство не доискалось до большей части деталей реального заговора. Михаил Буташевич-Петрашевский на самом деле был сравнительно безопасным салонным болтуном. Но не такими были некоторые из его гостей. Из посетителей «пятниц» создалось общество настоящих заговорщиков, в котором верховодил Николай Александрович Спешнев – красавец, богач, авантюрист, первым из русских прочитавший «Манифест коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса, и провозгласивший себя коммунистом. В своих выступлениях, как рассказывали современники, он проповедовал «социализм, атеизм, терроризм, всё, всё доброе на свете».
Ф. Достоевский попадает под влияние Н. Спешнева и дает подписку: «Когда распорядительный Комитет общества, сообразив силы общества, обстоятельства, и представляющийся случай, решит, что настало время бунта, то я обязуюсь, не щадя себя, принять полное открытое участие в восстании и драке». Он деятельно вербует в кружок настоящих революционеров новых членов, участвует в плане завести тайную типографию.
Н. Спешнев имел над молодым писателем не только идейную, но и материальную власть: богач-коммунист не стеснялся использовать деньги для того, чтобы подчинить себе заговорщиков. Незадолго до ареста писатель сделался скучным и раздражительным. Все дело оказалось во взятых у Спешнева деньгах: «долго и долго будет меня мучить, так как я взял у Спешнева деньги (при этом он назвал сумму около 500 руб.). Теперь я с ним и его. Отдать же этой суммы я никогда не буду в состоянии, да он и не возьмет деньгами назад, такой уж он человек. Понимаете ли вы, что у меня с этого времени есть свой Мефистофель». Достоевский выведет Спешнева на страницах романа «Бесы» в образе Николая Ставрогина – безбожника, сладострастника, убийцы и самозванца.
Восемь месяцев следствия и суровый приговор военного суда: расстрел по военным законам. Приговор поступает в генерал-аудиториат, который, руководствуясь данной ему императором инструкцией, просит государя о милости.
«Отставного поручика Достоевского, за такое же участие в преступных замыслах, распространение письма литератора Белинского, наполненного дерзкими выражениями против православной церкви и верховной власти и за покушение, вместе с прочими, к распространению сочинений против правительства, посредством домашней литографии, лишить всех прав состояния и сослать в каторжную работу в крепостях на восемь лет».
Резолюция Государя: «На четыре года. Потом рядовым». Отдача в солдаты означала возвращение каторжному общегражданских прав (за несколько лет Ф. Достоевский выслужит себе в Южной Сибири унтер-офицерский, а затем офицерский чин прапорщика).
Однако император не хочет оставить несостоявшихся бунтовщиков без показательного урока. Он запрещает оглашать приговорённым замену смертной казни. Под его руководством готовится инсценировка: эшафот, белые балахоны-с;ваны для приговорённых, барабанная дробь. Для Достоевского пережитое по воле государя потрясение на эшафоте и в самом деле становится началом пути к отходу от либерализма и революционности, к обретению себя как русского православного мыслителя.
Единственной книгой, доступной Достоевскому на каторге был «Новый Завет». Именно на каторге Достоевский окончательно обретает веру в Христа и русский народ. Он спускается к разбойникам, чтобы обрести среди них Спасителя.
Долгое время каторжники находились в непримиримой ненависти к дворянину и поминутно выказывали эту ненависть. «150 врагов не могли устать в преследовании», – писал он брату. Народ ненавидит дворян именно за то, что те утратили Бога. «Ты безбожник, ты в Бога не веруешь, убить тебя надо», – будут кричать Раскольникову каторжники в «Преступлении и наказании».
Однако в этом страдании и ничтожестве Достоевский раскрывает для себя человека: «Я в четыре года отличил, наконец, людей. Поверишь ли: есть характеры глубокие, сильные, прекрасные, и как весело было под грубой корой отыскать золото… Что за чудный народ. Время для меня не потеряно, если я узнал не Россию, так народ русский хорошо, и так хорошо, как, может быть, не многие знают его», – признавался писатель в письме к брату.
Общество, в котором оказался Ф. Достоевский, вернувшись в декабре 1859 года из каторги и ссылки, было одержимо зудом реформ, переходившим в похоть революции.
Достоевский с его новообретенным христианством и почвенничеством казался отставшим от жизни и смешным. Почвеннический журнал «Время», который писатель начал издавать вместе с братом Михаилом, далеко отставал по влиятельности и читательскому успеху от некрасовского «Современника» с его хулиганским сатирическим приложением «Свисток», оскорблявшим всех и каждого.
Над Русью раздаётся фальшивый набат герценовского «Колокола». «К топору зовите Русь», – писал под псевдонимом Николай Добролюбов в «Колоколе». «Что можно разбить, то нужно разбивать, что разлетится вдребезги, то хлам, бей направо и налево – вреда не будет», – эти слова Дмитрия Писарева очень любил повторять Владимир Ленин.
«А кроме того ружьями запасайтесь, кто может, да всяким оружием. <…> А когда пора будет, и объявление сделаем. Ведь у нас по всем местам свои люди есть», – писал Чернышевский, коряво подделываясь под народный слог, в прокламации «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон».
Чернышевский написал роман «Что делать», отравивший русскую молодёжь. На сердцевину этого романа, «четвёртый сон Веры Павловны», с его видением Хрустального Дворца, в котором происходит непрерывная случка разгоряченных счастливых пар Новых Людей, Достоевский отвечает саркастическими «Записками из подполья».
«Вы верите в хрустальное здание, навеки нерушимое, в такое, которому нельзя будет ни языка украдкой выставить, ни кукиша в кармане показать. Ну а я, может быть, потому-то и боюсь этого здания, что оно – хрустальное навеки нерушимое, и что нельзя будет украдкой языка ему выставить».
Хрустальный дворец из «чётвертого сна Веры Павловны» при ближайшем рассмотрении кажется Достоевскому курятником; когда последователь Чернышевского Ленин попытается его построить, он и вовсе окажется скотным двором.
Экономические взгляды писателя были отражены в сатирическом рассказе «Крокодил», написанном после краха русского рубля, организованного международными финансистами и поставившего Россию в тяжелейшую финансовую ситуацию. Это рассказ о России, поглощаемой мировой либерально-плутократической системой – источником иностранного капитала. Сам Достоевский значительную часть жизни провёл на грани нищеты. В это самое время к нему приходит мысль о том, возможно ли ради решения финансовых проблем убить человека, для общества бесполезного, – и разрастается в роман «Преступление и наказание». Убийство в нём является средством к достижению цели – капитала. Достоевский рассматривает идею насильственного передела с помощью одного удара по тому, кто этим капиталом владеет, и показывает зло подобной идеи.
В попытках как-то поправить свои финансовые дела Достоевский становится заядлым игроком и просаживает немалые суммы. Он находится на грани долговой кабалы и, чтобы быстро закончить и сдать рукопись романа, нанимает стенографистку Анну Сниткину, которая становится его женой и верной спутницей на всю оставшуюся жизнь. Плодом игромании писателя стал роман «Игрок», в который он вложил свои собственные впечатления. Счастливым случаем он эту пагубную страсть оставил, жена взяла в руки его финансовые дела, и жизнь нормализовалась.
Мучившую его всю жизнь проблему человеческого достоинства Достоевский решает в романе «Идиот». Его главный герой – князь Мышкин, идеальный человек, который совершенно свободен от униженности. Достоевский ставит вопрос: имеет ли человек достоинство в самой своей низости, гадости, подлости? Теряет ли он образ Божий, перестаёт ли быть человеком в своей трусости, лжи и корысти? Является ли жалкий человек Человеком с большой буквы, без трусливого «тоже»? Так у Достоевского окончательно вызревает русский православный мессианизм. В центре всего – Христос и Его Церковь, истинное понимание Христианства можно найти только в Православии, которое держится в России верой русского народа и силой русской монархии. Вера не просто в народ, а именно в самобытную русскую православную цивилизацию, которая призвана сказать своё слово миру, – таково кредо Достоевского.
Большое впечатление произвели на Достоевского дело организации «Народная расправа». Группа революционеров во главе с лидером организации Сергеем Нечаевым убила своего товарища – студента Иван Иванова. Нечаеву хотелось повязать революционеров кровью.
Россия была шокирована процессом «нечаевцев». Впервые «революция и революционеры» были представлены во всех отвратительных криминальных подробностях. Выразительна была демоническая фигура Нечаева, открыто провозгласившего оружием революции заговор, ложь и провокацию.
Возмущение вызвала публикация составленного Нечаевым «Катехизиса революционера». «Революционер знает только одну науку, науку разрушения. Для этого и только для этого, он изучает теперь механику, физику, химию, пожалуй медицину. Цель же одна – наискорейшее и наивернейшее разрушение этого поганого строя». Ради достижения цели революции Нечаев предлагал толкать страну к анархии и катастрофе: «товарищество всеми силами и средствами будет способствовать к развитию и разобщению тех бед и тех зол, которые должны вывести, наконец, народ из терпения и побудить его к поголовному восстанию».
В основе революционного поворота должен был лежать разбой: «сближаясь с народом, мы прежде всего должны соединиться с теми элементами народной жизни, которые не переставали протестовать не на словах, а на деле… Соединимся с лихим разбойничьим миром, этим истинным и единственным революционером в России». Террористический манифест поражал своей беспощадностью – революционеру разрешались любые ложь и жестокость, методом создания нового общества провозглашались убийства и катастрофы.
Плодом мыслей потрясённого писателя становится роман «Бесы», в котором он описывает носителей разрушительной идеологии, в частности Шигалёва, провозглашающего всеобщее равенство. Культура и образование – это постановка вопроса о высшем качестве человека, которое является угрозой равенству. Поэтому, чтобы всех уравнять, нужно понизить уровень образования, наук, талантов.
В образе Шатова с идеей Русского Бога мы видим ещё одного бывшего «петрашевца» – Николая Данилевского, автора перевернувшей русскую историческую мысль книги «Россия и Европа», высоко оценённой Достоевским. Нет единой общечеловеческой истории, есть синхронное и преемственное развитие множества человеческих цивилизаций, у каждой из которых свой непохожий идеал, своё духовное солнце.
Трибуной взглядов Достоевского был «Дневник писателя» в журнале «Гражданин».
В 1873 году Достоевский принимает предложение князя В.П. Мещерского стать редактором издаваемого князем «Гражданина». Затеваемое консервативное издание, одно из немногих в России призвано противостоять целому оркестру либеральной западнической прессы. После ухода с поста редактора «Гражданина» Достоевский возобновляет в 1876 году выпуск «Дневника» уже как отдельного издания.
У Достоевского находятся тысячи единомышленников и поклонников по всей огромной России. Тираж каждого выпуска «Дневника» больше чем у предыдущего. «Истинно русских людей не с исковерканным интеллигентски- петербургским взглядом, а с истинным и правым взглядом русского человека, оказалось несравненно больше у нас в России, чем два года назад».
Именно как публицист Достоевский впервые узнает, что такое настоящая слава… Писатель воспринимает эту славу не столько как личный успех, сколько как успех всего русского направления, с которым он всё более решительно связывает своё имя.
«Мое литературное положение, – писал Ф. Достоевский К. Победоносцеву, – считаю я почти феноменальным: как человек, пишущий против европейских начал, компрометировавший себя навеки «Бесами», то есть ретроградством и обскурантизмом, – как этот человек… всё-таки признан молодёжью нашей, вот этою самою расшатанной молодёжью, нигилятиной и прочим? Они объявили уже, что от меня одного ждут искреннего и симпатичного слова и что меня одного считают своим руководящим писателем. Эти заявления молодёжи известны нашим деятелям литературным, разбойникам пера и мошенникам печати, и они очень этим поражены… Заели бы, как собаки, да боятся».
Дружба с Константином Петровичем Победоносцевым стала ещё одним приобретением Достоевского в эпоху «Гражданина». Знаменитый юрист, наставник наследника Александра Александровича, в будущем обер-прокурор Священного Синода и идеолог царствования Александра III, Победоносцев становится задушевным другом Фёдора Михайловича и, хотя и был на шесть лет моложе, настоящим покровителем. Их сближает общее неприятие попугайского западнического либерализма, непоколебимая верность православию, самодержавию и народности. Победоносцев вспоминал об этом времени: «Нас сблизило время его редакторства в «Гражданине». Они регулярно по субботам, после всенощного бдения, встречаются дома у Константина Петровича и проводят вместе два-три часа за беседой. Победоносцев в своём письме сообщает: у меня для Достоевского «был отведён тихий час, в субботу после всенощной… и мы говорили долго и много за полночь».
Усилиями Победоносцева Достоевский становится своим человеком при императорском дворе. Через него писатель начинает оказывать влияние на Великих князей. Идеи Достоевского предопределили многие аспекты политики Александра III – например, строительство железнодорожного пути на Восток.
В это же время Достоевский создаёт свой последний роман «Братья Карамазовы», где высказаны многие важные идеи писателя. В образе Смердякова показан дошедший до самой последней низости западник, человек без Бога и Родины. Но самый важный вопрос романа – проблема «слезинки ребенка»: может ли мировая гармония быть достигнута мукой хотя бы одного невинного существа? Как вообще возможно страдание невинных? Этот вопрос показывает принципиальное отличие русской православной цивилизации от западной. На Западе грех это преступление, страдание – наказание от Бога и должно соответствовать преступлению. В мире множество страданий, не являющихся платой ни за какой грех, а являющихся чистым мучительством. Однако в западной идее, если мучаешься – значит, виноват, что в конечном итоге приводит к самоутверждению через причинение страдания другим. Достоевский же считает, что невинное страдание в мире несправедливо и не может быть оправдано. Из этой его позиции происходит однозначное одобрение писателем войны против Турции за освобождение славянства. «Не всегда война бич, иногда она и спасение», – считает Фёдор Михайлович. Во время кампании за освобождение славян от турок в «Дневнике писателя» Достоевский провозглашает важный принцип: «Хозяин земли русской – есть один лишь русский (великорус, малорус, белорус – это всё одно) – и так будет навсегда». России нужны сильные армия и флот, чтобы защищать страну, защищать всех, нуждающихся в защите.
Достоевский считал, что России необходима сильная монархия: «Для народа царь есть воплощение его самого, весь его идеал надежд и верований его». Самодержавие он рассматривал как категорию духовного порядка: «У нас, русских, конечно, две страшные силы, стоящие всех остальных во всём мире, — нераздельность миллионов народа нашего и теснейшее соединение его с монархом. Народ — сын царёв, а царь — отец его».
Последним идейным манифестом Достоевского была «Пушкинская речь», произнесённая 8 июня 1880 г. в рамках торжеств по случаю открытия памятника Пушкину в Москве. Пушкин для Достоевского – идеальный представитель русского народного духа: «Повсюду у Пушкина слышится вера в русский характер, вера в его духовную мощь, а коль вера – стало быть, и надежда, великая надежда на русского человека». Речь имела огромный успех, объединивший славянофилов и западников. Но он был последним в жизни: 28 января 1881 г. Достоевский мирно и спокойно скончался христианской кончиной. Его идеи и образы стали содержанием нашей мысли, основой идентичности, нашей почвой. Россия – родина Достоевского. Но верно и то, что сам Достоевский стал родиной для русских – великорусов, малорусов, белорусов – это всё одно. И так будет всегда.
;
Дмитрий Иванович
МЕНДЕЛЕЕВ
1834-1908
Его имя связано в нашем сознании с таблицей периодических элементов, знакомой по школьным урокам химии. Но не только научными опытами, открытиями и трудами вошёл в историю Дмитрий Иванович Менделеев.
Он родился в 1834 году в многодетной семье директора Тобольской гимназии и училищ Тобольского округа. С золотой медалью окончил отделение естественных наук физико-математического факультета Главного педагогического института в Санкт-Петербурге, служил преподавателем естественных наук Симферопольской мужской гимназии и в гимназических классах при Ришельевском лицее в Одессе. В 1857 г. утверждён в звании приват-доцента Императорского Санкт-Петербургского университета по кафедре химии, где преподавал до 1890 года Любопытно, что в конце 1860-х известный русский мыслитель Николай Данилевский, проанализировав состояние наук, пришёл к выводу, что генеральный закон химии ещё не выведен и что, возможно, его выведут славяне. И как раз в 1869 году, когда вышла книга Данилевского «Россия и Европа», Менделеевым была создана периодическая система – общий закон химии.
Но способности и интересы учёного шли дальше одной химии. Подобно Ломоносову, он не ограничивался одной областью знаний. Сам Менделеев так оценивал свои «три службы Родине»: «Плоды моих трудов – прежде всего в научной известности. Лучшее время жизни и её главную силу взяло преподавательство. Из тысяч моих учеников много теперь повсюду видных деятелей, профессоров, администраторов, и, встречая их, всегда слышал, что доброе в них семя полагал, а не простую отбывал повинность. Третья служба моя Родине наименее видна, хотя заботила меня с юных лет до сих пор. Это служба по мере сил и возможности на пользу роста русской промышленности...».
Дмитрий Иванович был не только великим химиком, но и выдающимся экономистом, обосновавшим главные направления хозяйственного развития России. Менделеев исходил из того, что единственный способ выиграть в международной конкуренции – последовательное развитие индустрии, производительных сил. С 1867 г. учёный состоял членом Комитета Общества для содействия русской промышленности и торговли – первого всероссийского объединения предпринимателей. Будущее российской промышленности он видел в развитии общинного и артельного духа, в частности предлагая реформировать русскую общину так, чтобы летом она занималась земледелием, а зимой – фабрично-заводским производством на собственной фабрике. Менделеев был убеждён, что фабрика или завод при каждой общине «может сделать русский народ богатым, трудолюбивым и образованным».
В сентябре 1889 г. Менделеев получает предложение заняться таможенным тарифом по химическим продуктам. Изучив все необходимые материалы, Дмитрий Иванович решает составить общий тариф, что предполагало разработку теоретических основ таможенной политики и системы распределения товаров. К заявленному сроку он представил доклад «Связь частей общего таможенного тарифа. Ввоз товаров», где им были сформулированы принципы тарифной политики. По его мнению, при разработке таможенного тарифа следует исходить из того, что, во-первых, «таможенный тариф всегда будет делом времени, условий и обстоятельства страны, к которой прилагается»; во-вторых, «от тарифа можно ждать вполне благоприятных плодов лишь тогда, когда он установлен прочно, когда к нему есть возможность приноровиться и когда его система отличается целостностью»; в-третьих, тариф должен «ясно указывать всем и каждому его истинные цели и те начала, которые определяют размеры его «таможенных окладов»». Таможенный тариф 1891 г. заложил экономические предпосылки русской индустриализации. Под него была подведена масштабная теоретическая база – подробная роспись тех отраслей, где русский рынок нуждается в защите в интересах импортозамещения, и тех, где он должен быть открыт к своей же выгоде. Этот тариф Менделеев назвал «знаменем самостоятельности и немечтательного прогресса России».
Он был горячим сторонником протекционизма и хозяйственной самостоятельности России. Дмитрий Иванович отмечал несправедливость экономического порядка, позволяющего странам, осуществляющим переработку сырья, пожинать плоды труда работников стран – поставщиков сырья, поскольку этот порядок «имущему отдаёт весь перевес над неимущим». В своём обращении «Оправдание протекционизма» и в трёх письмах императору Николаю II учёный указал на целесообразность беспрепятственного включения иностранных инвестиций в национальную промышленность. Иностранные капиталовложения следует, по его мнению, использовать по мере накопления собственных российских как временное средство для достижения национальных целей. Также он отмечал необходимость национализации нескольких жизненно важных отраслей.
В своём труде «К познанию России» Менделеев писал: «В моей жизни мне пришлось принимать участие в судьбе трёх <…> дел: нефтяного, каменноугольного и железнорудного». Менделеев отметился как организатор нефтяной промышленности. Нефтью он занимался и как учёный-химик, и как экономист. Учёный разработал новый способ дробной перегонки нефти и вступил в конфликт с братьями Нобель, стремившихся к монополии на бакинскую нефть. В частности, Менделеев доказал необоснованность мнения об оскудении каспийских месторождений нефти. Именно он ещё в 1860-е годы предложил строительство нефтепроводов, с успехом внедрённых Нобелями, которые, однако, крайне отрицательно отнеслись к его же предложению доставки таким и другими способами сырой нефти в Центральную Россию, поскольку они видели в этом выгоду для России и угрозу своему монополизму. Также Менделеев интересовался вопросами развития уральской горнодобывающей и металлургической промышленности. Он выступал за передачу военному министерству оборонных заводов, отмечал слабое развитие всех видов транспорта. Лично принимал участие в экспедиции на Урал для инспекции тамошней промышленности. По итогам этой поездки он составил отчёт, где предложил передать всю металлургию в ведение министерства финансов – «как главному направителю всей русской фабрично-заводской промышленностью». Материал, привезённый из экспедиции, потом был использован в трудах «Учение о промышленности» и «К познанию России». Также Дмитрий Иванович активно ратовал за индустриализацию Донбасса и развитие тамошней промышленности.
В 1906 г. Менделеев создаёт свой последний крупный труд «К познанию России», важное место в котором занимают вопросы народонаселения. Он считал: «Высшая цель политики яснее всего выражается в выработке условий для размножения людского».
Дмитрий Иванович был последовательным русским националистом: «Национализм, по мне, столь естественен, что никогда, ни при каких порядках, «интернационалистами» желаемых, не угаснет, <…> Тем не менее, государственное единство прежде и больше всего определяется господствующей народностью, которая выражается яснее всего в принадлежащем ей языке». Образование с опорой на национальные идеалы он считал действенным способом русификации.
Великий учёный скончался в 1907 г. Его наследие в области химии, экономической и социальной мысли актуально поныне.
;
Константин Петрович
ПОБЕДОНОСЦЕВ
1827-1907
Обер-прокурор Святейшего синода, русский Торквемада, серый кардинал двух императоров. Победоносцев воспринимался как символ крайней реакции, объект ненависти для леворадикальной и либеральной среды.
А ведь это ближайший друг и единомышленник Ф.М. Достоевского, тот, о ком философ и литературный критик В.В. Розанов скорбит и воздаёт должное в некрологе: «Умер Победоносцев. И с ним умерла целая система государственная, общественная, даже литературная; умерло замечательное, может быть, самое замечательное, лицо русской истории XIX века…»
Александр Кони: «Ум острый и тонкий, непререкаемый авторитет…»
Николай Бердяев: «Духовный вождь монархической России…»
Сам Константин Петрович Победоносцев, оценивая результаты своей деятельности писал: «Меня упрекают, будто я тянул Россию вспять. Но это неверно, а верно то, что я смотрю на Россию как на величественное здание, построенное на прочном фундаменте, с которого разные шарлатаны пытаются его стащить, чего я допустить не желаю. Фундамент этот — православие и самодержавие. Я ничего не имею против надстроек над зданием, если они отвечают фундаменту и общей архитектуре векового здания, но фундамент должен оставаться прочным и нетронутым».
Предки, отец
Победоносцев — типичная поповская, или, как ещё называют, семинарская фамилия. Вплоть до XVIII века священников просто именовали отец Михаил, отец Иоанн, батюшка Николай. Их дети часто становились Поповыми. В духовных училищах и семинариях ученикам присваивались новые благозвучные или оригинальные фамилии. Многие священники, и в особенности их дети, получали фамилии от названий церквей, где они или их отцы служили: Никольский, Покровский, Предтеченский, Сергиевский и т.д. Дед героя нашего повествования Василий Степанович Победоносцев и прадед отец Степан служили в церкви Святого великомученика Георгия Победоносца, откуда, видимо, и пошла их фамилия.
Отец же Константина Петровича, Пётр Васильевич Победоносцев, хоть и окончил Московскую духовную Славяно-греко-латинскую академию, избрал светскую карьеру. Родился Пётр Васильевич в 1771 году, и ко времени окончания им академии в 1797 году такой выход из духовного сословия был довольно распространённым явлением. Зарождался новый социальный слой — разночинцы, вышедшие из духовенства, получившие образование, но не дворяне, которым они часто противопоставлялись. Базаров у Тургенева или реальные Николай Чернышевский и Николай Добролюбов — сыновья священников, Виссарион Белинский — сын врача и внук священника, представители той самой пропитанной духом либерализма разночинной интеллигенции, которая в XIX веке претендовала на ведущее место в общественной и культурной жизни России. К счастью, Пётр Васильевич Победоносцев и его сын Константин своими взглядами и убеждениями явили пример исключения из общего правила.
По окончании академии отец будущего обер-прокурора поступил в гимназию Московского университета учителем французского класса, а впоследствии — русского красноречия. С этого времени его жизнь без малого сорок лет неразрывно связана с Императорским Московским университетом.
В 1807 году П.В. Победоносцев получил степень магистра философии и словесных наук и тогда же начал давать уроки русской словесности в Московском Александровском институте благородных девиц. Начиная с 1812 года он в штате Московского университета, преподаёт там русскую словесность; в 1826 году утверждён в звании профессора кафедры красноречия, стихотворства и языка российского отделения (факультета) словесных наук. В 1813–1834 годах П.В. Победоносцев исполнял обязанности секретаря отделения.
Пётр Васильевич вступал в брак дважды, после смерти первой супруги, в 1808 году он женился вторично. Его избранницей стала Елена Михайловна Левашёва (1787–1867), дворянка из городка Лух Костромской губернии. Современники характеризуют её как женщину образованную и умную. Она с большим уважением относилась к своему мужу, которого пережила на двадцать четыре года.
В 1811 году П.В. Победоносцев был одним из организаторов Общества любителей российской словесности при Московском университете, стал его действительным членом, активно участвовал в учёных трудах общества и некоторое время был его библиотекарем. Он редактировал журналы «Новости русской литературы» (1804–1805 годы), «Минерва», посвящённый российской и зарубежной словесности (1806 и 1807 годы). Опубликовал там свои работы, вошедшие в созданный им «Новый Пантеон отечественной и иностранной словесности» (1819 год). Будучи знатоком ряда европейских языков (помимо французского, с преподавания которого он начал свою карьеру), П.В. Победоносцев сделал много переводов.
В 1835 году экстраординарный профессор по собственному прошению вышел в отставку с назначением пенсиона. После выхода на пенсию много сил уделял домашнему образованию детей, давал также частные уроки детям московской знати.
Детство, училище правоведения
Константин был последним, одиннадцатым, ребёнком Петра Васильевича Победоносцева и шестым ребёнком в его втором браке. Вырос в благочестивой семье с передававшимися из поколения в поколение церковными традициями. В зрелом возрасте, на седьмом десятке лет, Победоносцев пишет в не совсем свойственной ему манере книгу «Праздники Господни». И в это исполненное лирики повествование вкраплены его воспоминания о собственных детских годах. Читая их, видишь и ощущаешь ту искреннюю и глубокую веру и верность церковной традиции, которые будущий обер-прокурор впитал от младенчества и сохранил в течение долгих лет своей жизни.
«Вот моё счастливое детство — как ярко сияет и благоухает оно из далёкого прошедшего, как освещает передо мною путь мой, как освежает душу в минуты изнеможения!
Русская душа отдыхает и радуется в церковный праздник, и благо тому, кого благочестивые родители с детства приучили чтить праздник, с радостным чувством ждать его и услаждаться его освежающей и возвышающей силой. Как счастлив тот, у кого воспоминания детства и юности соединены с самыми возвышенными ощущениями, какие способны охватывать душу, — с ощущениями и впечатлениями веры! Сколько новых источников религиозного вдохновения приобретает душа, у которой есть запас религиозных ощущений из минувшего времени, и как оживляется такими воспоминаниями молитва! Придя в церковь с холодным и неподвижным чувством, вдруг оживляешься от одного слова или напева, напомнившего то ощущение, с которым слушал его когда-то в другое, давно прошедшее время, — то настроение духа, в котором тогда звук этот был встречен. Смотришь на стены, на иконы, на алтарь и вспоминаешь, как во время оное стоял и молился здесь, как сюда приносили и приводили тебя домашние, молившиеся за тебя или вместе с тобою. Сидишь дома, в день праздничный, и ждёшь колокола; вот ударили, и вдруг душа тронулась. Один этот звук напомнил тебе, как ту же самую минуту давным-давно встречал ты в детстве, и так же, как тогда, с горячим желанием, с нетерпеливым ожиданием чего-то таинственного и торжественного, спешишь ты в церковь стать на свое место.
Никогда так сильно не ощущаются в душе моей впечатления детства, никогда так явственно не переносится воображение в отдалённое, цветущее время моей молодости, как в дни великих праздников Рождества Христова и Святой Пасхи. Это праздники по преимуществу детские, и на них как будто исполняется сила слов Христовых: аще не будете яко дети, не имате внити в царствие Божие.
Рождество Христово… Как счастлив ребёнок, которому удавалось слышать от благочестивой матери простые рассказы о Рождестве Христа Спасителя! Как счастлива и мать, которая, рассказывая святую и трогательную повесть, встречала живое любопытство и сочувствие в своем ребёнке и сама слышала от него вопросы, в коих детская фантазия так любит разыгрываться, и, вдохновляясь этими вопросами, спешила передавать своему дитяти собственное благочестивое чувство. Для детского ума и для детского воображения как много привлекательного в этом рассказе. Тихая ночь над полями палестинскими — уединённая пещера — ясли (кормушка для скота). Домашние животные, согревающие своим дыханием Младенца и над Ним кроткая, любящая мать с задумчивым взором и с ясною улыбкою материнского счастья — три великолепных царя, идущих за звездою к убогому вертепу с дарами, — и вдали на поле пастухи посреди своего стада, внимающие радостной вести Ангела и таинственному хору сил небесных. Потом злодей Ирод, преследующий невинного Младенца; избиение младенцев в Вифлееме, потом путешествие Святого семейства в Египет — сколько во всём этом жизни и действия, сколько интереса для ребёнка! Старая и никогда не стареющая повесть! Как она была привлекательна для детского слуха и как скоро сживалось с нею детское понятие! Оттого-то, лишь только приведёшь себе на память эту простую повесть, воскресает в душе целый мир, воскресает всё давно прошедшее детство с его обстановкою, со всеми лицами, окружавшими его, со всеми радостями его, возвращается в душе то же таинственное ожидание чего-то, которое всегда бывало перед праздником. Что было бы с нами, если б не было в жизни таких минут детского восторга!»
Светлая ночь Воскресения.
«Пришёл Великий вечер. Огни погашены. В доме настала тишина. Все улеглись на покой в ожидании торжества. Шум на улицах умолк: и там всё чего-то ждёт, к чему-то готовится. Сидя у моей детской кроватки, уговаривала меня уснуть старая няня. Никогда уговоры её не были так усердны и убедительны, как в этот вечер, под праздник Светлого Воскресения, и никогда детское упрямство не было так настойчиво. Как можно заснуть вечером, когда целый день был одною весёлою песнею о той радости, какая будет завтра, завтра „Христос Воскрес!“, завтра праздник! И никогда не понять взрослому, сколько прелести для ребёнка в одном этом слове: праздник!
…Первая заутреня! Боже мой, как билось сердце, когда, наконец, в первый раз мать решилась взять с собой меня к Светлой заутрени. Укладывают спать, спать не хочется — и только ждёшь, когда, час за часом, наступит желанное время. Вот наступило оно. После тишины, в которую погрузился целый дом, поднимается внизу и вверху и во всех углах его радостный шум приготовления к заутрени. Одетый по-праздничному ночью идёшь по тёмной ещё улице — не звонили ещё, в церкви темно, но она уже полна народом, всякий спешит занять своё место, и стоят все одетые по-праздничному, с новыми свечами, и носится по всему храму таинственный шёпот ожидания. Зажигают свечи в больших паникадилах, которые никогда, кажется, не зажигали. Как стало светло — как полна народом церковь, как весело все глядят и как весело глядеть на всех. И вот вдруг кто-то возле перекрестился, заслышав удар соборного колокола: в самом деле ударили, другой, третий, и понеслись хором чудные, таинственные звуки, и вот, наконец, наш, родной колокол своим густым гудением покрыл весь хор и поглотил все звуки. Как хорошо, Боже мой! Как хорошо стоять возле матери и братьев и сестёр и слушать таинственные голоса и смотреть во все глаза вокруг себя, и ждать, ждать всем существом своим.
А дальше — дальше целый мир новых ощущений для взволнованного ребёнка. Вынесли из алтаря старые, где-то далеко стоявшие иконы, которых никогда ещё не видывал, сняли с места хоругви, которых ещё ни разу не видел в движении, и запели „Воскресение Твое, Христе Спасе“, и тронулся крестный ход. И вот затворились двери, церковь полна народу, и все зажгли свои свечи, у всех такие спокойные, важные лица, и все стоят тихо, не говоря ни слова. Чудно становится ребёнку, смотрит он вокруг себя — возле старая няня стоит с зажжённым огарком и молится и плачет, братья и сёстры и мать смотрят прямо в глаза и не улыбаются, и тихо всё так, как будто никого нет в церкви, и над этой тишиной только носится тот же торжественный гул колоколов. Боже — что будет — хорошо и странно! Но вот за дверями послышались отрывистые звуки возгласов священника и ответы хора, и толпа зашевелилась, люди крестятся и молятся и шепчут. Вдруг отворились двери и раздалось громкое „Христос Воскрес!“, и в ответе ему народ загудел своё стоязычное: „Воистину!“ И скоро вся церковь запела вместе с хором радостные песни воскресения.
…О святые песни, всякому знакомые, всякому милые! Кто из русских людей не знает и не поёт вас и не отвечает на ваши звуки всем своим сердцем. И ребёнок, в первый раз заслышав вас, чувствует трепет праздничной радости, и старик, много раз проводивший Пасху на веку своём, когда услышит вас, как будто снова делается ребёнком и празднует Христу детскою радостью. Когда бы ни заслышало вас моё ухо, когда бы ни представило воображение светлую ночь Пасхи и церковь празднующую, в душе моей расцветает и благоухает праздничное чувство. И детство, милое, давно прошедшее детство, смотрится в неё и в ней отражается, и снова слышатся в ней те же надежды и обещания, которыми жила и радовалась душа в ту благословенную пору. В этих надеждах и обещаниях — свет и надежда целой жизни, отголосок вечного праздника, отблеск невечернего дня в царствии Христовом».
Домашним воспитанием и образованием младшего сына руководил профессор Московского университета Пётр Васильевич Победоносцев. Когда отроку Константину исполнилось 14 лет, отец отвёз его в Петербург, где сумел определить сына в Императорское училище правоведения при Министерстве юстиции.
Училище создавалось в качестве юридического учебного заведения, специально предназначавшегося для подготовки судебных деятелей. Выдающийся русский юрист А.Ф. Кони усматривал в учреждении училища правоведения единственно возможный в условиях 30-х годов XIX века способ постепенно, мало-помалу улучшить состояние российских судов, бедой которых было судебное чиновничество, прогнившее до мозга костей, продажное, живущее взятками и не находящее в них ничего худого, крючкотворствующее, кривящее на каждом шагу душой, пишущее горы дел, лукавое, но не умное, свирепое и едва грамотное. Поэтому обучение юридическим наукам соединялось в Императорском училище с воспитанием у молодых людей качеств, которые считались необходимыми для этой профессии.
Это было привилегированное закрытое учебное заведение, имевшее статус «перворазрядного» наравне с Царскосельским лицеем. В училище принимались юноши от 12 до 17 лет, только из потомственных дворян (Константин Победоносцев, происходя из священнического рода, по отцу был дворянином лишь во втором поколении, мать же его Елена Михайловна была из костромских дворян Левашёвых); всего воспитанников было не более ста. Воспитанники училища носили жёлто-зеленый мундир и треугольную шляпу, зимой — пыжиковую шапку (отчего получили прозвище чижиков-пыжиков и именно о них известная шуточная песенка «Чижик-пыжик, где ты был?»); воспитанники старшего класса носили шпаги. Учащиеся делились на казённо- и своекоштных, обучение было платным, но за казённокоштных плата вносилась казной; те и другие обязаны были прослужить после выпуска шесть лет в ведомстве Министерства юстиции. Полный курс обучения был установлен в течение семи лет с подразделением на четыре общеобразовательных класса и три специальных. В начальных классах полностью проходили гимназическую программу; на специальных курсах изучали энциклопедию законоведения (начальный курс права), затем церковное право, римское, гражданское, торговое, уголовное и государственное, гражданское и уголовное судопроизводство, историю римского права, международное право, судебную медицину, полицейское право, политическую экономию, законы о финансах, историю вероисповеданий, историю философии и историю философии права.
Из стен училища правоведения выходили не только выдающиеся юристы. Разностороннее образование, которое получали воспитанники, позволяло развиваться их природным дарованиям. Композитор П.И. Чайковский, поэт А.М. Жемчужников, писатели И.С. Аксаков и князь В.П. Мещерский, доктор медицины Н.Я. Кетчер, палеонтолог, доктор философии В.О. Ковалевский, чемпион мира по шахматам А.А. Алёхин — вот далеко не все знаменитые выпускники училища. Однокашниками Константина Победоносцева были многие известные впоследствии государственные и общественные деятели: славянофил И.С. Аксаков, в газете которого «День» он в 1860-х годах будет регулярно помещать свои статьи, будущие министры юстиции Н.А. Манасеин и Д.Н. Набоков, в отставке которого в 1885 году К.П. Победоносцев примет непосредственное участие, и многие другие.
Окончившие училище с отличием получали чины IX и X классов (титулярного советника и коллежского секретаря, что соответствовало армейским чинам капитана и штабс-капитана) и направлялись преимущественно в канцелярии Министерства юстиции и Сената; прочие направлялись в судебные места по губерниям в соответствии с успехами каждого.
Благодаря основательной домашней подготовке Константин поступает в училище сразу на третий курс. Отцовское домашнее образование служит подспорьем ему и во время учёбы. На четвёртом курсе Константин Победоносцев по своей инициативе вызвался отвечать заданный урок на латинском языке. Выслушав блестящий ответ, профессор римского права Штекгардт сошёл с кафедры, обнял и поцеловал юного правоведа, крепко пожал ему руку и поставил высший балл — 12.
Константин Победоносцев пользовался уважением как среди товарищей, так и у преподавателей и руководства училища. Именно его вызывают к кафедре, чтобы продемонстрировать важным особам уровень знаний воспитанников.
«В класс Гримма дверь нашего класса отворилась, и вошёл министр юстиции граф Виктор Никитич Панин в сопровождении пэра Франции графа де Сен-При и нашего директора. Гримм сошёл с кафедры и подошёл к ним; мы переводили Саллюстия; отозвали Тарасенкова; он начал XII главу, но граф просил (разумеется, просьба стоила приказания) переводить с середины; он поправлял промахи и, видно, хорошо знает латынь. Тарасенков ушёл. Гримм вызвал было Пояркова, но директор сказал мою фамилию. Я переводил из середины», — пишет в дневнике воспитанник Победоносцев.
Не только фундаментальные знания вынес будущий обер-прокурор из стен Училища правоведения. Зародившаяся в училище дружба (в первую очередь можно назвать И.С. Аксакова, князей Оболенских, Д.А. Энгельгардта) поддерживалась в течение многих десятилетий.
Начало службы, литературной, научной и преподавательской деятельности
Окончив в 1846 году Училище правоведения, титулярный советник К.П. Победоносцев был зачислен на должность помощника секретаря в канцелярию VIII (московского) департамента Правительствующего Сената, в котором решались судебные споры по гражданским делам, поступавшие из губерний, прилегавших к Москве.
На первой ступени своей служебной карьеры Константин Победоносцев попал под начало обер-прокурора VIII департамента Сената В.П. Зубкова. Победоносцевых связывали с семьей Зубковых дружеские отношения, Константин считался своим человеком в их доме. Василий Петрович Зубков стал первым начальником и покровителем молодого правоведа на государственной службе.
В воспоминаниях о начале служебной карьеры будущий обер-прокурор с благодарностью вспоминал своего первого шефа. Он высоко оценивал Зубкова не только как руководителя: его привлекала к себе и личность этого человека. Константин Петрович писал о нём: «Служба Зубкова в Москве в постоянном общении с московским обществом и с товариществом компании архивных юношей (Пушкиным, Вяземским, Одоевским и пр.) дала ему способ расширить и усовершить своё образование, так что в 40-х годах он считался в Москве одним из самых просвещённых людей между начальниками отдельных ведомств. Общение с таким человеком по службе не могло не быть благодетельно для развития молодых людей, начинавших в Сенате свою служебную деятельность. Зная прекрасно французский и немецкий языки, Зубков следил постоянно за литературой, много читал, и беседа его была всегда приятна и поучительна для молодежи». Узнав в 1862 году о смерти своего бывшего начальника, К.П. Победоносцев запишет в свой дневник: «Скончался мой друг В.П. Зубков».
«Сенатское производство, — отмечал обер-прокурор в своих воспоминаниях, — было тогда лучшею практическою школой для судебной, да и для административной деятельности. Молодые люди вступали в канцелярию, где встречала их подозрительными взглядами группа старых дельцов, которые видели в них новый элемент, предназначенный для внесения в канцелярское дело нового духа и новых обычаев.
Новобранцы поступали на службу сначала в должность столоначальников, подготовляясь мало-помалу к должностям секретарским и обер-секретарским. Они заняли сразу особое положение в среде чиновников. Многие из них, принадлежа к известным в Москве семействам, примкнули к высшим слоям тогдашнего московского общества. Притом, сохраняя вынесенные из училища товарищеские между собою связи, они составили и в Москве особую компанию правоведов, поддерживая друг друга и собираясь вместе на товарищеские беседы. (Полвека спустя министр финансов С.Ю. Витте отметил, что «правоведы все держатся друг за друга, как жиды в своём кагале».)
Компания правоведов в своих товарищеских беседах была не чужда интереса к либеральным веяниям: «Парижская революция 1848 года внесла новую смуту в умы и новые интересы и подняла новые толки в тихом дотоле московском обществе. Все принялись с жадностью за чтение газет. Беседы нашего товарищеского кружка (собиравшегося раз в неделю по субботам в квартирах Старицкого и Глебова на углу Хлебного переулка) оживились. В досужные часы нередко забегали мы в кондитерскую Пеера (на Тверской, на углу дома бывшего Благородного Пансиона), где получалось множество иностранных газет, и с жадностью просматривали затасканные по рукам листы французских газет, испещрённые в то время множеством цензурных пятен. Особенный интерес возбуждали в то время статьи Эмиля Жирардена в газете „La Presse“, и многие из нас стали ее выписывать, ознакомившись с нею у Зубкова. У него же в то время увидели мы прославленные сочинения того времени, считавшиеся запрещёнными, но возбуждавшие общий интерес (Луи-Блана, Прудона, Фурье, Ламартина — „Историю жирондистов“ и прочее)» — пишет Победоносцев в своих «Московских воспоминаниях».
Образованные и умные выпускники Училища правоведения при руководстве и под покровительством В.П. Зубкова быстро продвигались и росли в чинах. Через пять месяцев после поступления на службу в ноябре 1846 года Константин Победоносцев был назначен на должность младшего секретаря в канцелярии VIII департамента Сената, а в мае 1847 года — секретаря. Эту должность многие молодые чиновники ждали годами. В декабре 1849 года К.П. Победоносцеву был присвоен чин коллежского асессора, что соответствовало званию армейского майора, а ровно три года спустя — надворного советника.
«По природе нисколько не честолюбивый, я ничего не искал, никуда не просился, довольный тем, что у меня было, и своей работою, преданный умственным интересам, не искал никакой карьеры и всю жизнь не просился ни на какое место, но не отказывался, когда был в силах, ни от какой работы и ни от какого служебного поручения» — комментирует Константин Петрович своё продвижение по служебной лестнице.
В мае 1858 года К.П. Победоносцев был утверждён в должности обер-секретаря Общего собрания московских департаментов Сената, а 25 декабря того же года возведён в чин статского советника. За семь лет службы в московских департаментах Сената он поднялся от скромной должности помощника секретаря до обер-прокурора VIII департамента (с 1863 года) в чине действительного статского советника, соответствовавшего воинскому званию генерал-майора.
Во время этой работы К.П. Победоносцев сблизился с князем В.Ф. Одоевским, который замещал должность первоприсутствующего (председательствующего) сенатора в том же департаменте.
Одновременно со службой в московских департаментах Сената К.П. Победоносцев изучал историю русского гражданского права с целью написания научных работ по данному предмету. В 1858 году в журнале «Русский вестник» появились его первые статьи. Такие публикации успешного чиновника, как «Заметки для истории крепостного права в России», «О реформе гражданского судопроизводства», «Чтения о русском гражданском праве» принесли ему славу выдающегося молодого учёного.
Когда в декабре 1858 года юридическому факультету Императорского Московского университета потребовался преподаватель гражданского права и судопроизводства, Константин Петрович был приглашён к чтению этих дисциплин. В следующем году 32-летний К.П. Победоносцев защищает магистерскую диссертацию «К реформе гражданского судопроизводства» и после этого избирается профессором юридического факультета университета, оставаясь на службе в VIII департаменте Сената.
В преподавательской деятельности профессор К.П. Победоносцев помимо изложения определённой суммы знаний старался добиться творческого развития способностей студентов, привития им нравственных ориентиров, которыми они будут руководствоваться в своей юридической практике. В статье «Об университетском преподавании» Константин Петрович писал: «Как приобретается истинное знание? Напрасно думают, будто оно приобретается лишь умственным усвоением фактов, образов, правил и положений, так, от одного многоядения человек не становится атлетом: пища может снабдить его жиром, но не сообщит ему ни мускульной, ни нервной силы. Человек станет, пожалуй, ходячим магазином сведений, но это еще не сообщит ни мысли — его развития, ни характера — его личности. Одно лишь упражнение может превратить пищу в мускулы, и этим же только путём предметы изучения превращаются в действительное знание.
Мы приобретаем действительное познание предмета только тогда, когда проникаем в него анализом, разбирая его по частям и совокупляя потом. То напряжение ума и памяти, которое мы принуждены делать для того, чтобы передать с точностью и ясностью, что прочитано или слышано, — служит лучшим упражнением, приучающим ясно распознавать мысль и ясно выражать её. Мало-помалу студент или слушатель приучается выражать её своим слогом, придавая ей освещение своим соображением… И дело самого преподавателя приобретает тем самым живой интерес и подлинно реальное значение, связывая его умственно и духовно с каждым из молодых людей, состоящих под его руководством».
Тепло вспоминал профессора Победоносцева Александр Федорович Кони: «С Победоносцевым я встретился впервые как его слушатель в Московском университете в 1864/1865 учебном году на четвёртом курсе юридического факультета. Два раза в неделю в аудиторию к нам приходил высокий, чрезвычайно худощавый обер-прокурор VIII департамента Сената и читал нам лекции гражданского судопроизводства. Лекции были очень содержательны… С живым сочувствием рисовал он перед нами особенности нового состязательного процесса, разъясняя „новшества“ кассации и благотворность права мировых судей руководствоваться не только писаным законом, но и народными обычаями. В особенности ставил он высоко начало гласности производства. Его не удовлетворял „канцелярский образ Фемиды, совершающей свое дело с повязкой на глазах“. „Что прячется от света и скрывается в тайне, — говорил он нам на лекции о публичности производства, — в том, верно, есть неправда...“ Мы выносили из лекций Победоносцева ясное понимание задач и приёмов истинного правосудия».
Помимо службы и преподавания К.П. Победоносцев привлекался к законотворческой деятельности. В Государственном совете с 1857 года шло обсуждение проекта устава гражданского судопроизводства. Руководил обсуждением помощник статс-секретаря департамента гражданских и духовных дел Государственного совета С.И. Зарудный. Для анализа представленного проекта он старался привлечь учёных-правоведов, способных оценить его достоинства и недостатки. Осенью 1859 года Сергей Иванович переслал Константину Петровичу Победоносцеву «Проект устава гражданского судопроизводства». В декабре того же года К.П. Победоносцев вернул С.И. Зарудному этот документ с замечаниями и пометками. В некоторых отделах замечания были сделаны почти по каждой статье. Иногда они касались только редакции, но нередко и существа дела. Причём многие замечания были написаны в крайне резком тоне. С.И. Зарудный не скрыл от К.П. Победоносцева своего удивления этим. Константин Петрович объяснил ему письмом, что присланные ему из Петербурга для замечаний законопроекты не соответствуют потребностям страны, но выражают пренебрежение бюрократии интересами народа, и он протестует против этого всеми силами своей души, потому что опасается, что эта бюрократическая тина и его может засосать и что в вопросе жизни быть или не быть нельзя обойтись без любви и нет возможности обойтись без негодования.
Результатом такого объяснения стало то, что С.И. Зарудный начал привлекать К.П. Победоносцева для критики и других проектов нормативных документов. С просьбой об отзыве на те или иные законопроекты обращалось к нему и Министерство юстиции. Константин Петрович стал приобретать в правительственных кругах репутацию глубокого аналитика и жёсткого критика законодательных инициатив.
В начале 1860-х годов К.П. Победоносцев состоял членом комиссий, готовивших проекты документов для знаменитой судебной реформы Александра II. Император рекомендовал привлечь к данным работам «преимущественно юристов, коих замечания не только на основаниях науки, но и на практике основанные, могут быть в сем случае весьма полезны». В июле 1861 года Победоносцев получил из Главного управления Министерства юстиции распоряжение «о командировании для участия в составлении проекта нового судопроизводства России» и уже в сентябре в газете «Наше время» (№ 30) было опубликовано сообщение о том, что в комиссию по судебной реформе приглашены Д.А. Ровинский, Н.А. Буцковский и К.П. Победоносцев как приславшие «лучшие проекты».
Приглашение преподавать царским детям, переезд в Петербург, женитьба
В 1861 году главный воспитатель великих князей граф Строганов пригласил Победоносцева читать курс юридических наук наследнику престола Николаю Александровичу, после чего он на протяжении нескольких лет преподавал законоведение членам царской семьи. Переход из университетской аудитории в дворцовые покои явился в жизни К.П. Победоносцева решающим моментом: он оторвался от служения чистой науке и приобщился к дворцовой жизни и государственной деятельности.
В 1864 году Николай Александрович неожиданно для всех заболел и в апреле 1865 года скончался от туберкулёзного менингита. Смерть старшего брата сделала наследником престола Александра Александровича. В августе 1865 года К.П. Победоносцев был приглашён к нему в наставники — преподавать законоведение. «Новый Цесаревич, слышав обо мне доброе от покойного брата, пожелал меня иметь при себе для преподавания. Я не мог уклониться и переехал в Петербург на жительство и на службу.
В качестве преподавателя великих князей К.П. Победоносцев, в изложении которого они знакомились с историей и особенностями системы государственного управления в империи, несомненно, способен был оказывать серьезное влияние на формирование их политического мировоззрения. Видимо, он сознательно ставил перед собой такую цель, понимая, что будущее направление внутренней политики России определяется уже сейчас — на уроках с наследниками престола. Можно сказать, что Константин Петрович стремился стать своего рода посредником между молодёжью царственного дома и Россией, оказывая мощное воздействие на взгляды великих князей.
Завершив преподавание законоведения цесаревичу (наследнику престола) Александру Александровичу, К.П. Победоносцев не прекратил с ним общения, фактически став его негласным советником. Он помогал наследнику в составлении официальных бумаг, давал советы, как вести себя с сановниками, просителями и в иных ситуациях. И эта помощь была необходима цесаревичу. «Я решительно один не берусь решить это дело и поэтому прошу Вас откровенно высказать Ваше мнение», «Я решительно не знаю, к кому обратиться, а у Вас есть опытность в подобных делах и Вы можете мне дать совет», — не раз писал он своему бывшему преподавателю. Кроме того, в письмах к Его Высочеству Константин Петрович регулярно рекомендовал ему для прочтения ту или иную книгу. Причем выбор литературы не был случайным. Так, Победоносцев в своих письмах рекомендовал наследнику престола книгу Нила Попова «Россия и Сербия» и книгу историка М.П. Погодина по остзейскому вопросу, сообщал великому князю, что послал ему в Крым опубликованный в журнале «Русский вестник» роман Мельникова-Печерского «В лесах», советовал прочитать рассказ Н.С. Лескова «На краю света».
Помимо рекомендаций прочесть ту или иную книгу К.П. Победоносцев нередко давал в письмах к будущему императору советы по управлению Российским государством. Россия благодаря его воспитаннику Александру III приняла идеологию монархической государственности и русской национальной самобытности в противовес либерализму и революционному космополитизму, а император Александр III стал великим миротворцем и успокоителем нации.
В 1865 году в его жизни происходит новый судьбоносный поворот. Перед переездом в Петербург Константин Петрович гостит в имении однокашника по Училищу правоведения Д.А. Энгельгардта. Испытывая давние и тайные чувства к своей ученице, его племяннице Екатерине, будущий обер-прокурор наконец находит в себе смелость объясниться. Воодушевлённый результатом Победоносцев пишет А.Ф. Тютчевой: «…порадуйтесь вместе со мною и благословите мою радость. Со вчерашнего дня я жених, и невеста моя — та, о ком десять лет не переставал я думать с трепетом — одному Богу сказывая глубокую мысль свою. Я всегда любил детей, любил с ними знакомиться, любил соединяться с ними в их детскую радость. Десять лет тому назад Бог послал мне милого ребёнка — Катю мою, семилетнюю девочку, племянницу товарища моего Энгельгардта, к которому я ездил летом в деревню. Я подошёл к ней как к ребёнку и распознал в ней душу глубокую и привязался к ней всею своей душою. В этой душе хотелось мне пробудить всё высокое и хорошее — я говорил ей о Боге, я молился с нею, я читал с нею и учил её, целые часы и дни просиживая с нею, и она росла и развивалась у меня на глазах, и чем больше я вглядывался в душу к ней, тем больше и глубже отдавал ей и в неё полагал свою душу. Она любила меня крепко и нежно всею своей детскою душой, и первое счастье моё было смотреться в эту душу, и стоять над нею, и оберегать её, и радовать. Года проходили, и Катя моя вырастала, и страх нападал на меня: что будет дальше, когда ребёнок мой вырастет передо мною в девушку. Она выросла, и было время, когда, казалось, Катя моя далеко от меня отходила и вышла из руки моей... Мне казалось уже, что Катя моя для меня потеряна, но теперь я вижу, что Господь этим временем испытывал меня…
Подумайте, какое счастье мне Бог посылает: дитя моё милое, кого я на своём сердце взрастил и в кого свою душу положил, станет моей женою — и я в неё верю больше, чем в кого другого на свете, потому что больше и ближе, чем кого-нибудь, её знаю и она меня. Только молюсь, чтоб Бог нас не оставил и дал нам полный и совершенный дар любви: я верю, что сам по себе, одною своей душой человек и любить не может, а любовь, связующая души, воистину от Бога даётся. Пусть бы она была, а всё остальное приложится!»
Через полгода в январе 1866 года, будучи уже в достаточно зрелом возрасте, 38 лет, Константин Победоносцев женился на этой 17-летней девушке, которая выросла у него на глазах, развитием которой он руководил с самого её детства, и она была в интеллектуальном плане творением его рук.
Екатерина Александровна, урождённая Энгельгардт, дочь помещика Могилёвской губернии штабс-ротмистра Александра Андреевича Энгельгардта от брака с Софьей Никаноровной Огонь-Догановской была своему мужу верной помощницей и единомышленницей. Более 30 лет, вплоть до 1917 года, руководила Свято-Владимирской женской церковно-учительской школой. Они искренне любили друг друга, и их брак можно было бы назвать счастливым, но Бог не дал им детей, что было для них большой трагедией. Победоносцевы взяли в семью младшего брата и сестру Екатерины Александровны. Утешением на склоне жизни послужила им приёмная дочь Марфинька. Супруга на двадцать пять лет пережила Константина Петровича. Согласно завещанию, Екатерина Александровна была похоронена у стен храма Свято-Владимирской школы рядом с мужем. В 1930-е годы могилы Победоносцевых сравняли с землёй, восстановлены они были в 1992 году.
Обер-прокурор, гибель Александра II, Манифест о незыблемости самодержавия
В качестве члена комиссии по судебной реформе в начале 1860-х годов К.П. Победоносцев участвует в заседаниях Государственного совета, на которых происходило обсуждение проектов судебных уставов. Очевидно, уже тогда у него начинает формироваться отрицательное отношение к этому законосовещательному органу, что впоследствии, в 1880-х годах, приведёт его к мысли о необходимости упразднения данного учреждения как заключающего в себе потенциальную опасность превращения в законодательный орган, ограничивающий самодержавную власть. Его дневники за 1862 год изобилуют критическими замечаниями в адрес Государственного совета: «И тут — толпа без рассуждения. Толкуют без всякого толку. И вот — наши парламенты!». «Тоска была невыносимая. Тоскливее, чем в общем собрании Сената. И это — наше законодательное собрание!», — пишет Константин Петрович по поводу очередного «вялого» заседания Государственного совета, члены которого «либеральничали до тошноты» и предлагали «невероятно уродливые меры».
В феврале 1868 года К.П. Победоносцев был назначен сенатором, присутствующим во II департаменте Сената, и возведён в чин тайного советника, в ноябре того же года он был переведён в Гражданский кассационный департамент. В 1872 году тайный советник и сенатор Гражданского кассационного департамента Сената К.П. Победоносцев вводится в состав Государственного совета и участвует в его заседаниях уже в качестве действительного члена, а не как приглашённое по отдельным вопросам лицо. О назначении на эту должность он впоследствии напишет Николаю II: «Без всякого ходатайства с моей стороны и без всякого участия цесаревича я был назначен членом Государственного совета и тут получил возможность высказывать вслух всем свои мнения по государственным вопросам — мнения, коих никогда ни от кого не скрывал. Так, мало-помалу приобрёл я репутацию упорного консерватора — в противодействии новым направлениям и веяниям государственных либералов».
Славившийся своим критичным умом и широкой образованностью профессор вызывал у членов Государственного совета невольное уважение. А.Ф. Кони вспоминал впоследствии, что большинство выступавших на заседаниях Госсовета постоянно смотрело в сторону Победоносцева, «жадно отыскивая в сухих чертах его аскетического лица знак одобрения или сочувствия тому, что они говорили, подделываясь под взгляды... „великого инквизитора“, как они его заочно называли».
Начиная с отмены крепостного права в 1861 году Россия вступает в десятилетие преобразований: осуществлена отмена телесных наказаний в 1863 году, проведены университетская в 1863 году, земская и судебная в 1864 году реформы. В эти же годы завершилась Кавказская война (1864), произошло присоединение к России Амурского края (1858) и Приморья (1860), подавлено Польское восстание (1864).
В следующем периоде рубежа 1870–1880-х годов в России начинается общественно-политический кризис, подъём революционного движения, завершившийся уже в XX веке сбросом России в революцию. Вскоре после реформ 1860-х годов К.П. Победоносцев видит, что дело идёт как-то не совсем так. Польское восстание, Балканский кризис и Русско-турецкая война 1877–1878 годов — всё это не могло не повлиять на его мировосприятие. Константин Петрович возлагал большие надежды на славянское возрождение, на обновление Отчизны, но надежды не сбылись.
Его письма к друзьям в этот период полны тревожных предчувствий. Он пишет Е.Ф. Тютчевой: «Расшатывается вера в источную власть царскую — против этого ничего не сделаешь, — и тут-то душа спрашивает с ужасом: а затем что станет делать с собою Россия?.. Что может быть безотраднее чувства презрения к правящей власти, и это чувство растёт и углубляется, и власть погружается всё более и более в тину беззакония. Ещё печальнее думать, что чувство это распространяется, что скоро оно станет такою же пошлостью и ложью в общем представлении, как и всё остальное. Вижу, как начинает колебаться и бледнеть та вера в разум и призвание власти, которая у нас служит единственною опорою власти, и что тогда с нами будет». Внутриполитическая ситуация в России давала повод Победоносцеву сравнивать её с ситуацией во Франции накануне революции 1789 года: «Я читаю теперь Revolution Tain;a , и читаю с содроганием и ужасом. Несколько лет тому назад такие книги читались просто с любопытством, как рассказ о чём-то чуждом и странном, а теперь поневоле делаешь болезненное сближение. Боже мой! Кого и чему научила история?»
«Времена сами видите, какие грустные, — пишет он издателю „Московских ведомостей“ М.Н. Каткову в декабре 1879 года. — Совершаются явления, которым прежде ни за что бы не поверил. Власть уже становится на Руси игрушкою, которую хотят передавать друг другу в руки жалкие и пошлые честолюбцы посредством интриги, ничем не пренебрегающей. Нет уже твёрдого центра, из которого всякая власть прямо исходила бы и на котором прямо бы держалась».
К.П. Победоносцев возлагает вину за происходящее и могущее произойти в будущем прежде всего на Александра II: «А это 25-летие роковое, и человек его — человек роковой: для несчастной России, — пишет он Е.Ф. Тютчевой в феврале 1880 года. — Бог с ним, Бог рассудит, виноват ли он или нет, только в руках у него рассыпалась и опозорилась власть, вручённая ему Богом, и царство его, может быть и не по вине его, стало царством лжи и мамоны, а не правды!»
Через полтора десятка лет в письме Николаю II обер-прокурор отмечает, что к концу царствования Александра II «…влияния и направления государственных либералов приобрели господственное значение. Началось, ввиду общего недовольства, безумное стремление к конституции, то есть к гибели России. Это стало в умах какою-то заразой: русские люди, сохранившие ещё разум и память прошедшего, ждали в страхе, что будет, ибо покойного Государя склонили уже совсем к этому гибельному шагу».
Появление таких мнений в сановном окружении Александра II было вполне закономерным. Государственные реформы, развернувшиеся в России с 1861, года привели в движение русское общество. Одновременно с усилением в правительственных кругах Российской империи конституционных настроений резко активизировалась деятельности революционеров-террористов.
В этих условиях создание общероссийского представительства и введение конституционного правления стало рассматриваться многими либерально мыслившими сановниками в качестве единственного способа ослабления революционных настроений и преодоления раскола между правительством и обществом.
По мнению же Победоносцева, опасность отстранения монарха от непосредственного управления состоит в том, что она может быть возведена в политический принцип, приводящий к имеющему реальную власть правительству и нравственно распущенному вследствие отсутствия власти обществу: «проповедники свободы и парламентаризма» только того и ждут, что «всё само собою сложится без власти, лишь бы власть отступила». «Придёт, может быть, пора, — предупреждает Константин Петрович своего воспитанника, будущего императора Александра III, — когда льстивые люди... что любят убаюкивать монархов... станут уверять вас, что стоит лишь дать русскому государству... конституцию на западный манер, — и всё пойдёт гладко и разумно, и власть может совсем успокоиться. Это ложь, и не дай Боже, истинному русскому человеку дожить до того дня, когда ложь эта может осуществиться».
24 апреля 1880 года император Александр II назначил К.П. Победоносцева обер-прокурором Святейшего синода, оставив его при этом на должностях сенатора и члена Государственного совета. В обер-прокурорские функции входил контроль за назначениями тех или иных лиц на епископские и митрополичьи кафедры, а также на профессорские должности в духовных учебных заведениях. К.П. Победоносцев сделался, таким образом, фактическим руководителем русской православной церковной организации.
Новая, более высокая, должность не обрадовала его. «О, подлинно страшное дело власть, и те, кто желают её, не ведают, что глаголют, — восклицал он в письме к Е.Ф. Тютчевой, грустно замечая при этом: — Я всегда смотрел на неё как на бедствие, зная, что во власти надо потерять свободу и быть всем слугою. Поддерживают меня вера в святость призвания и надежда на живые силы».
Вскоре после назначения обер-прокурором Победоносцев был введён в состав комитета министров. Такое почти одновременное назначение свидетельствовало, что ему удалось сразу поднять статус порученного ему поста, которым тот до него не пользовался, и достигнуть преимущественного внимания правительственных сфер к ведомству православного исповедания. До того времени обер-прокурор хотя, по своему значению в управлении делами православного ведомства занимал пост, почти равный министерскому, не считался, при этом, членом комитета министров.
В отличие от своих предшественников на обер-прокурорском посту К.П. Победоносцев, сам вышедший из духовной среды и не порвавший с ней ни внешней, ни внутренней связи, был человеком горячо верующим и страстно и убеждённо исповедующим православие. Обладая обширным умом и громадной эрудицией, будучи лицом, приближённым ко двору и имеющим непосредственный доступ к престолу и царской семье, он сразу выдвинул с необычайной силою значение своей должности, потребовал почтения и внимания к церковным вопросам, к нуждам православной церкви и её представителям. Победоносцев авторитетно и властно заявил правительству и обществу: встаньте перед православным священником, поклонитесь с почтением и любовью перед его саном и отнеситесь благоговейно к той трудной и полной сокровенного и высшего значения крестной ноше, которую он несёт. Его материальная бедность, приниженность и забитость, низкая порою степень его умственного и культурного развития — общий грех нашей исторической жизни, грех, который мы все должны искупить совокупными и дружными усилиями. Значение церковности в русской жизни должно быть восстановлено, как то было в допетровский период, но, конечно, применительно к новому укладу государственно-церковных отношений и общественной жизни духовенство должно быть поставлено на подобающую высоту, обеспечено в материальном отношении и по возможности поставлено вне зависимости от житейских случайностей; государство должно принять на себя попечение о нём, его семьях, ему должно быть вручено духовно-нравственное воспитание народа, для чего надлежит усилить его образовательные ресурсы и дать ему возможность влиять широко и глубоко на все стороны отечественной жизни.
По мнению его принципиальных и идейных противников, в воздухе запахло ладаном и постным маслом, и московско-византийские идеалы начали вытеснять идеалы западноевропейские. Мягкий, несколько нерешительный и уступчивый в личных отношениях, Константин Петрович в роли обер-прокурора Синода как царский слуга, как блюститель государственных интересов и исторических традиций был суров и последователен в том, что он считал должным. Проявляя заботу о духовенстве, о его материальном благополучии и социально-этическом значении, он вместе с тем предъявлял и ему требование, чтобы оно было достойно тех благ, которые ему даются из народных средств и того положения, в которое обер-прокурор возводит его своими реформами и мероприятиями.
В годы обер-прокурорства К.П. Победоносцева церковная жизнь реально оживилась: Синод получил право решать некоторые вопросы без ведома царя, после 200-летнего перерыва возобновились соборы епископов, с 1881-го по 1894-й каждый год открывалось 250 новых храмов, причём их архитектурный стиль приближался к допетровскому, реставрировались и восстанавливались древние храмы, активизировалась миссионерская и просветительская деятельность. Константин Петрович покровительствовал религиозной живописи В.М. Васнецова и М.В. Нестерова. Его личными стараниями было организовано общенародное празднование 1000-летия со дня кончины святого Мефодия (1885), 900-летия Крещения Руси (1888), 500-летия со дня кончины Преподобного Сергия Радонежского (1892).
Между тем, в это же время нарастала волна террора, поднятая боевиками-революционерами и поддерживаемая «прогрессивным общественным мнением». В 1879 году радикальные революционеры сформировали сообщество «Народная воля», единственным способом борьбы с самодержавием они сочли индивидуальный террор. На учредительном съезде организации была определена основная задача — физическое устранение Александра II. «Террористическая борьба представляет собою совершенно новый прием борьбы… террористическая революция представляется самой справедливой из всех форм революции. В России дело террора потребует целого ряда политических убийств и цареубийств», говорилось в программной брошюре организации.
Последовала череда покушений на императора.
5 февраля 1880 года, в тот момент, когда Александр II и его домочадцы направлялись в столовую Зимнего дворца, раздался мощный взрыв. Взорвался заряд, заложенный под столовой боевиком Степаном Халтуриным. Царская семья избежала гибели только потому, что обед был отложен по случаю ожидавшегося приезда принца Гессенского. Погибло одиннадцать солдат, несших службу поблизости от столовой. Все они были героями недавней войны с Турцией и были зачислены на службу в Зимний дворец в качестве награды за свой героизм.
Через три дня состоялось совещание высших должностных лиц империи с участием государя и наследника Александра Александровича. В ходе его цесаревич предложил учредить «верховную следственную комиссию с диктаторскими, на всю Россию распространенными компетенциями».
12 февраля 1880 года была учреждена наделённая обширными полномочиями Верховная распорядительная комиссия во главе с героем Русско-турецкой войны 1877–1878 годов генералом М.Т. Лорис-Меликовым. Указ о создании комиссии отводил М.Т. Лорис-Меликову лишь роль чрезвычайного управляющего, призванного покончить с терроризмом и восстановить в стране государственный порядок и спокойствие. Однако Михаил Тариэлович понял свою роль по-другому. Самым эффективным способом борьбы с революционным движением и самым радикальным его проявлением — терроризмом он счёл меры, направленные на либерализацию общественно-государственных отношений.
6 августа 1880 года М.Т. Лорис-Меликов был назначен министром внутренних дел. В России ещё со времён императора Александра I в рамках именно этого органа велась разработка проектов государственных реформ. Таким образом, Михаил Тариэлович получил легальную возможность для осуществления своих преобразовательных замыслов. 28 января 1881 года он подал государю доклад о необходимости привлечения представителей общества к разработке дальнейших административно-хозяйственных и финансовых реформ. В нём, в частности, утверждалось, что привлечение общества к участию в разработке необходимых для настоящего времени мероприятий есть именно то средство, какое и полезно, и необходимо для дальнейшей борьбы с крамолою. Впоследствии этот доклад будут называть «конституцией Лорис-Меликова». Предложения министра внутренних дел, будучи осуществленными, открывали бы путь для преобразования государственного строя в направлении к конституционной монархии, неслучайно император Александр II назовёт этот документ «шагом к конституции» в своей надписи на первой странице его текста.
И, тем не менее, ознакомившись с докладом, Александр II принял решение обсудить его сначала в узком кругу высших сановников. В результате 17 февраля 1881 года государь одобрил доклад совещания о предложениях М.Т. Лорис-Меликова и распорядился привести их в исполнение. В правительственной сфере данное высочайшее распоряжение было расценено рядом влиятельных сановников как одобрение движения по пути к конституции.
В действительности документ, который одобрил Александр II, был очень далёк от настоящей конституции. Своё мнение об этом он выразил в письме императору Вильгельму в 1880 году, где он прямо высказывает, что не только не имеет намерения дать России конституцию, но и впредь, пока жив, не сделает этой ошибки.
Но наступило 1 марта 1881 года. Александр II выехал из Зимнего дворца в Михайловский манеж, где собирался принять участие в разводе караулов. Несмотря на постоянные покушения, его сопровождал лишь обычный конвой — шесть конных казаков охраны и двое полицейских с полицмейстером, следовавшие в отдельных санях за царской каретой. Поприсутствовав на разводе караула лейб-гвардии сапёрного батальона и выпив чаю у своей кузины, царь отправился обратно в Зимний дворец через Екатерининскую набережную. Здесь он и был атакован несколькими членами террористической организации «Народная воля» с помощью самодельных метательных снарядов.
В подготовку убийства Александра II — главного террористического предприятия «Народной воли» — с 1879 по 1881 год было вовлечено всего 12 человек. Этим занимались строго законспирированный Исполнительный комитет партии и несколько человек, в случае необходимости привлекаемых в помощники. Народники надеялись, что убийство царя вызовет революцию и приведёт к социальным преобразованиям.
Четверо «бомбистов» — Игнатий Гриневицкий, Николай Рысаков, Иван Емельянов и Тимофей Михайлов — заняли позиции вдоль канала. Когда карета царя выехала на набережную, руководившая покушением Софья Перовская подала условленный знак, помахав платочком с противоположного берега канала. Николай Рысаков бросил бомбу. Карета продолжала двигаться, и бомба взорвалась за ней, повредив заднюю стенку, убив конвойного казака, ранив ещё нескольких и смертельно ранив 14-летнего мальчишку-разносчика. Николай Рысаков пытался убежать, но его схватили.
Офицеры полиции убеждали императора как можно скорее покинуть место покушения, но Александр «чувствовал, что военное достоинство требует посмотреть на раненых и сказать им несколько слов». Он вышел из кареты и подошёл к раненым, перекрестил кричащего изувеченного мальчика, после чего направился к Рысакову. Перовская, поняв, что покушение не удалось, перестала отдавать команды. Император подошёл к задержанному Рысакову и спросил его о чём-то, потом пошёл обратно к месту взрыва, и тут стоявший у решётки канала и не замеченный охраной Гриневицкий вдруг бросил ему под ноги бомбу, завёрнутую в салфетку.
Взрывная волна отбросила Александра II на землю, из раздробленных ног хлестала кровь. Упавший император прошептал: «Несите меня во дворец… там… умереть…» Государя внесли на руках в его кабинет и положили на постель. Лейб-медик Боткин на вопрос наследника, долго ли проживёт император, ответил: «От 10 до 15 минут». В 15 часов 35 минут на флагштоке Зимнего дворца был спущен императорский штандарт, оповестив население Санкт-Петербурга о смерти императора.
В первые дни после гибели Александра II К.П. Победоносцев употребляет всё своё влияние на нового государя для того, чтобы не допустить конституционного пути развития России, которое предусматривалось проектом министра внутренних дел М.Т. Лорис-Меликова.
Уже 1 марта он писал вступившему на престол Александру III: «Вам достаётся Россия смятенная, расшатанная, сбитая с толку, жаждущая, чтобы её повели твёрдою рукою, чтобы правящая власть видела ясно и знала твёрдо, чего она хочет и чего не хочет и не допустит никак». Понимая, в каком тяжёлом положении оказался после гибели отца его ученик, ставший императором, Константин Петрович старался морально поддержать его. Он не раз в первые недели царствования нового монарха напоминает ему о том, что «судьбы России на земле — в руках Вашего Величества», а потому «новую политику надобно заявить немедленно и решительно»: «Ради Бога в эти первые дни царствования, которые будут иметь для Вас решительное значение, не упускайте случая заявлять свою решительную волю, прямо от Вас исходящую, чтобы все слышали и знали: „Я так хочу, или я не хочу и не допущу“; „Надобно покончить разом, именно теперь, все разговоры о свободе печати, о своеволии сходок, о представительном собрании. Всё это ложь пустых и дряблых людей, и её надобно отбросить ради правды народной и блага народного“».
Ещё до суда над террористами Лев Толстой обращается к Александру III с просьбой не казнить убийц его отца: «Простите, воздайте добром за зло…» Толстой просил Победоносцева передать царю написанное им письмо. Но Константин Петрович исполнить поручение отказался, и письмо Толстого передали великому князю Сергею Александровичу, и через него уже оно попало в руки Александра III. По этому поводу К.П. Победоносцев писал государю: «Ваше Императорское Величество... Сегодня пущена в ход мысль, которая приводит меня в ужас. Люди так развратились в мыслях, что иные считают возможным избавление осуждённых преступников от смертной казни... Может ли это случиться? Нет, нет и тысячу раз нет — этого быть не может, чтобы Вы, перед лицом всего народа русского, в такую минуту простили убийц отца Вашего, русского государя, за кровь которого вся земля (кроме немногих ослабевших умом и сердцем) требует мщения и громко ропщет, что оно замедляется». В ответ на это Александр III написал: «Будьте покойны, с подобными предложениями ко мне не посмеет прийти никто и что все шестеро будут повешены, за это я ручаюсь».
Л.Н. Толстому Победоносцев ответил: «Не взыщите, достопочтеннейший граф Лев Николаевич, за то, что я уклонился от исполнения Вашего поручения. Прочитав письмо Ваше, я увидел, что Ваша вера одна, а моя и церковная — другая, и что наш Христос — не Ваш Христос. Своего я знаю мужем силы и истины, исцеляющим расслабленных, а в Вашем показались мне черты расслабленного, который сам требует исцеления. Вот почему я по своей вере и не мог исполнить Ваше поручение».
Через шесть лет К.П. Победоносцев чуть не спас от смертной казни Александра Ульянова, старшего брата будущего вождя Октябрьской революции, который был одним из руководителей «Террористической фракции» движения «Народная воля». Они планировали осуществить покушение на Александра III. На деньги, вырученные от продажи золотой медали Ульянова, была приобретена взрывчатка для бомбы. Покушение было предотвращено, организаторы и участники арестованы. Обер-прокурор настаивал, что требование казни несостоявшихся цареубийц незаконно — по законам Российской империи нельзя казнить за намерения, но не смог убедить в том императора.
На 8 марта 1881 года было назначено заседание Совета министров, созванного Александром III специально для обсуждения доклада Особого совещания сановников о предложениях М.Т. Лорис-Меликова. За два дня до его проведения Александр III получил от К.П. Победоносцева письмо, в котором тот советовал своему ученику отказаться от проведения либеральных реформ. Он писал в частности: «Если будут Вам петь прежние песни сирены о том, что надо успокоиться, надо продолжать в либеральном направлении, надобно уступить так называемому общественному мнению, — о, ради Бога, не верьте, Ваше Величество, не слушайте. Это будет гибель, гибель России и Ваша: это ясно для меня как день. Безопасность Ваша этим не оградится, а ещё уменьшится. Безумные злодеи, погубившие родителя Вашего, не удовлетворятся никакой уступкой и только рассвирепеют. Их можно унять, злое семя можно вырвать только борьбой с ними на живот и на смерть, железом и кровью. Хотя бы погибнуть в борьбе, лишь бы победить. Победить нетрудно: до сих пор все хотели избегать борьбы и обманывали покойного государя, Вас, самих себя, всех и всё на свете, потому что то были не люди разума, силы и сердца, а дряблые евнухи и фокусники. Нет, Ваше Величество: один только и есть верный, прямой путь — встать на ноги и начать, не засыпая ни на минуту, борьбу, самую святую, какая только бывала в России. Весь народ ждёт Вашего властного на это решения, и, как только почует державную волю, всё поднимется, всё оживится, и в воздухе посвежеет».
После этих слов, призванных воодушевить молодого государя, только что взошедшего на престол, как на Голгофу, Победоносцев давал ему сугубо конкретный совет: «Простите мне мою правду. Не оставляйте графа Лорис-Меликова. Я не верю ему. Он фокусник и может еще играть в двойную игру. Если Вы отдадите себя в руки ему, он приведёт Вас и Россию к погибели. Он умел только проводить либеральные проекты и вёл игру внутренней интриги. Но в смысле государственном он сам не знает, чего хочет, — что я сам ему высказывал неоднократно. И он — не патриот русский. Берегитесь, ради Бога, Ваше Величество, чтоб он не завладел Вашей волей, и не упускайте времени». При этом и так была ясна зыбкость положения М.Т. Лорис-Меликова, роковое событие 1 марта показало, что доклады, в которых он уверял Александра II об успехах борьбы с заговорщиками, оказались ложью.
Об опасности в период начала нового царствования, исходившей от представителей земского движения, писал Л.А. Тихомиров: «Политиканы, которые вели земскую агитацию, выставили бы себя представителями „воли народа“ и, имея графа Лорис-Меликова около государя, стали бы фактически выше Государственного совета, завоёвывая себе значение настоящего парламента. Мы, очевидно, готовились войти в такую полосу внутренней смуты, исход которой при данных условиях трудно даже было предсказать».
О том, что такой сценарий развития органов общественного представительства в России того времени был вполне реальным, свидетельствуют события, происходившие в целом ряде губерний после смерти Александра II. Удавшееся покушение террористов на особу императора породило в земствах мнение о том, что центральная власть ослабела и поэтому для земцев настало время заявить о своих притязаниях на участие в управлении государством.
В марте 1881 года члены Земского союза, собравшиеся в Харькове, приняли программу развития всероссийского и местного общественного представительства, предусматривавшую создание в России двухпалатного парламента. Его нижнюю палату, названную Государственной думой, предполагалось составить из депутатов, избираемых всеобщим голосованием, а верхнюю — так называемую Союзную думу — из представителей областных собраний. Согласно этому проекту, обе думы, заседая одновременно, должны были принимать законы и утверждать государственный бюджет. Они получали правомочие делать запросы во все государственные органы и выражать доверие или недоверие отдельным министрам и правительству в целом. Подобную организацию государственной власти намечалось закрепить конституцией, по которой обязывался бы действовать и глава государства — император, и парламент. Все российские законы должны были соответствовать конституции.
8 марта 1881 года Самарское губернское собрание приняло постановление о том, чтобы послать к императору Александру III адрес с ходатайством о созыве избранных представителей народа. Выступивший на заседании этого собрания губернский гласный Нудатов высказал мысль о том, что только «свободно избранные представители всех сословий» могут предотвратить повторение трагического события 1 марта 1881 года.
Постановления и обращения к императору Александру III, выражавшие идею о том, что только привлечение общественных представителей к участию в управлении российским государством может спасти его от новой смуты, были приняты земскими собраниями в целом ряде и других губерний: Казанской, Новгородской, Рязанской, Таврической, Тверской, Черниговской.
Между тем 8 марта 1881 года состоялось заседание Совета министров, которое оказалось решающим для проекта М.Т. Лорис-Меликова. Оно продолжалось два с половиной часа. Председательствовал на заседании сам государь. После того как все сановники уселись за длинный стол, Александр III объявил повестку заседания и предложил министру внутренних дел зачитать текст доклада, записанный в журнале Особого совещания и одобренный 17 февраля 1881 года покойным императором.
Оглашение записи, в которой приводились оценки внутриполитической ситуации в России, дававшиеся им в конце января 1881 года, было явно не выгодно для М.Т. Лорис-Меликова. После дерзкого покушения террористов на жизнь Александра II говорить о том, что предпринятые министром внутренних дел меры «оказали и оказывают благотворное влияние на общество в смысле успокоения тревожного состояния оного» было в высшей степени неуместно. Представлять предложения о реформе государственного строя в докладе с такими фразами означало заранее обречь их на неприятие. Поручив М.Т. Лорис-Меликову зачитать публично этот доклад, Александр III тем самым во многом предопределил ход его обсуждения.
Первым слово взял генерал-адъютант С.Г. Строганов как самый старший из присутствующих. «Предполагаемая мера, — по его мнению, — была не только несвоевременна при настоящих обстоятельствах, требующих особой энергии со стороны правительства, но и вредна. Мера эта вредна потому, что с принятием её власть перейдёт из рук самодержавного монарха, который теперь для России, безусловно, необходим, в руки разных шалопаев, думающих не о пользе общей, а только о своей личной выгоде… Путь этот ведёт прямо к конституции, которой я не желаю ни для вас, — обращаясь к Александру III, — ни для России».
«Я тоже опасаюсь, что это первый шаг к конституции», — заявил в ответ на эти слова император.
Выступили и сторонники проекта преобразований (сам М.Т. Лорис-Меликов, министр финансов А.А. Абаза, военный министр Д.А. Милютин, председатель Госсовета великий князь Константин Николаевич), настаивая на участии выборных представителей в государственном управлении, в качестве способа умиротворения взбудораженного общества.
Кульминацией заседания стала речь К.П. Победоносцева, она окончательно определила ход обсуждения этого плана. Д.А. Милютин в своей дневниковой записи написал о речи обер-прокурора: это было уже не одно опровержение предложенных ныне мер, а прямое, огульное порицание всего, что было совершено в прошлое царствование; он осмелился назвать великие реформы императора Александра II преступною ошибкой! Произнесённая с риторическим пафосом, она была отрицанием всего, что составляет основу европейской цивилизации.
Победоносцев предстал на рассматриваемом заседании Совета министров в качестве идеолога — выразителя особого политического и правового мировоззрения, отличающегося своим глубинным смыслом от мировоззрения западноевропейского типа. Обер-прокурор Святейшего синода противопоставил предложениям о введении в России общественного представительства не отдельные аргументы, но понимание этого института как явления, имеющего свои пороки, причем такие, которые способны нивелировать все его достоинства. Более того, он показал, что в условиях России общественное представительство может стать орудием разрушения государства и общества.
Начиная свое выступление, К.П. Победоносцев первыми же словами дал понять, что будет говорить не просто о каком-то нововведении в государственный строй России, но о величайшей опасности, угрожающей существованию самого государства. «Ваше Величество, по долгу присяги и совести я обязан высказать Вам всё, что у меня на душе. Я нахожусь не только в смущении, но и в отчаянии. Как и в прежние времена перед гибелью Польши говорили: „Finis Poloniae“, так теперь едва ли не приходится сказать: „Finis Russiae“. При соображении проекта, предлагаемого на утверждение Ваше, сжимается сердце. В этом проекте слышится фальшь, скажу более: он дышит фальшью».
Дальнейшее содержание речи Победоносцева было посвящено разоблачению этой фальши. «Нам говорят, — продолжал он, — что для лучшей разработки законодательных проектов нужно приглашать людей, знающих народную жизнь». Но обер-прокурор обращал внимание императора и членов Совета министров на то, что обсуждаемый план исходит из ложного суждения о представителях как о выразителях мнения страны, тогда как в действительности представители, если и будут что выражать, то лишь «своё личное мнение и взгляды».
«Правительство, — напоминал К.П. Победоносцев, — должно радеть о народе, оно должно познать действительные его нужды, должно помогать ему справляться с безысходною часто нуждою. Вот удел, к достижению которого нужно стремиться, вот истинная задача нового царствования». Представительство же, утверждал Константин Петрович, скорее превратится в обыкновенную говорильню, чем в эффективный институт, способствующий удовлетворению народных интересов. Это своё мнение он выводил из опыта реформ, которые были осуществлены в царствование Александра II. «Благодаря пустым болтунам, что сделалось с высокими предначертаниями покойного незабвенного государя, принявшего под конец своего царствования мученический венец? К чему привела великая святая мысль освобождения крестьян? — вопрошал обер-прокурор Синода и тут же отвечал: — К тому, что дана им свобода, но не устроено над ними надлежащей власти, без которой не может обойтись масса тёмных людей. Мало того, открыты повсюду кабаки; бедный народ, предоставленный самому себе и оставшийся без всякого о нём попечения, стал пить и лениться в работе, а потому стал несчастною жертвою целовальников, кулаков, жидов и всяких ростовщиков. Затем открыты были земские и городские общественные учреждения — говорильни, в которых не занимаются действительным делом, а разглагольствуют вкривь и вкось о самых важных государственных вопросах, вовсе не подлежащих ведению говорящих. И кто же разглагольствует, кто орудует в этих говорильнях? Люди негодные, безнравственные, между которыми видное положение занимают люди, не живущие со своим семейством, предающиеся разврату, помышляющие лишь о личной выгоде, ищущие популярности и вносящие во всё всякую смуту».
Подобные пороки обер-прокурор Святейшего синода усматривал и в новых судебных учреждениях. Они так же, как и земства, превратились, по его мнению, в «новые говорильни, говорильни адвокатов, благодаря которым самые ужасные преступления — несомненные убийства и другие тяжкие злодейства — остаются безнаказанными».
В своей речи К.П. Победоносцев подверг уничтожающей и не безосновательной критике почти все реформы царствования Александра II. Многое из того, что он говорил, не имело прямого отношения к предложениям М.Т. Лорис-Меликова, которые были главным предметом обсуждения на рассматриваемом заседании Совета министров. Но своей критикой указанных реформ Константин Петрович внушал государю и сановникам мысль о том, что непродуманные, неподготовленные нововведения несут в себе всегда больше пороков и бедствий, нежели достоинств и благих последствий для общества.
В результате заседания и резкого столкновения на нём либеральных и консервативных мнений не последовало определённого решения. Однако созыв комиссий с общественными представителями был вначале отложен, а потом так и не состоялся. Впоследствии на «всеподданейшем докладе» М.Т. Лорис-Меликова Александр III наложил резолюцию: «Слава Богу, этот преступный и спешный шаг к конституции не был сделан, и весь этот фантастический проект был отвергнут в Совете министров весьма незначительным меньшинством». Окончательно «конституцию» похоронил Манифест о незыблемости самодержавия, изданный 29 апреля 1881 года.
За неделю до того, 21 апреля, император пишет К.П. Победоносцеву: «Сегодняшнее наше совещание сделало на меня грустное впечатление. Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства, но пока я не буду убеждён, что для счастья России это необходимо, конечно, этого не будет, я не допущу. Странно слушать умных людей, которые могут серьёзно говорить о представительном начале в России, точно заученные фразы, вычитанные ими из нашей паршивой журналистики и бюрократического либерализма».
Между тем до обнародования манифеста в обществе продолжается некоторое брожение, ожидание либеральных новшеств. К.П. Победоносцев несколько раз пишет Александру III:
«Смею думать, Ваше Императорское Величество, что для успокоения умов в настоящую минуту необходимо было бы от имени Вашего обратиться к народу с заявлением твердым, не допускающим никакого двоемыслия. Это ободрило бы всех прямых и благонамеренных людей»;
«Между тем вся Россия ждёт, все честные люди в смущении. С другой стороны, все безумные, которые ждали конституции, — журналисты, профессора, чиновники-либералы, — проклинают меня на всех перекрёстках, так как пущен слух, будто я помешал конституции»;
«Спешу представить Вашему Величеству выработанную мною редакцию манифеста, в коей каждое слово мною взвешено. По моему убеждению, редакция эта совершенно соответствует потребности настоящего времени. Вся Россия ждёт такого манифеста и примет его с восторгом, разумеется, кроме безумных людей, ожидающих конституции»;
«Если Ваше Величество подлинно имеет, — в чём не сомневаюсь, — твёрдую волю не допускать учреждений безумных, гибельных для России, умоляю Вас, не остановитесь заявить свою волю всенародно; как изволите увидеть, в редакции нет ничего резкого».
В результате Константин Петрович убедил императора, не совещаясь с министрами, подписать подготовленный им Манифест о незыблемости самодержавия, в котором торжественно заявлялось о намерении утверждать и охранять для блага народного самодержавную власть от всяких на неё поползновений.
29 апреля 1881 года Высочайший манифест императора Александра III был обнародован. Текст его, написанный К.П. Победоносцевым, подтверждал незыблемость неограниченной власти монарха и ставил крест на попытках ввести в России элементы представительного правления.
В манифесте всем поданным объявлялось:
«… Низкое и злодейское убийство Русского Государя, посреди вернаго народа, готоваго положить за Него жизнь свою, недостойными извергами из народа, — есть дело страшное, позорное, неслыханное в России и омрачило всю землю нашу скорбию и ужасом.
Но посреди великой Нашей скорби Глас Божий повелевает Нам стать бодро на дело Правления в уповании на Божественный Промысл, с верою в силу и истину Самодержавной Власти, которую Мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на нее поползновений.
Да ободрятся же пораженныя смущением и ужасом сердца верных Наших подданных, всех любящих Отечество и преданных из рода в род Наследственной Царской Власти. Под сению Ея и в неразрывном с Нею союзе земля наша переживала не раз великия смуты и приходила в силу и в славу посреди тяжких испытаний и бедствий, с верою в Бога, устрояющего судьбы ея.
Посвящая Себя великому Нашему служению, Мы призываем всех верных подданных Наших служить Нам и Государству верой и правдой к искоренению гнусной крамолы, позорящей землю Русскую, — к утверждению веры и нравственности, — к доброму воспитанию детей, — к истреблению неправды и хищения, — к водворению порядка и правды в действии учреждений, дарованных России Благодетелем ея, Возлюбленным Нашим Родителем» (выделено. — Д.П.).
На либеральную общественность манифест произвёл удручающее впечатление. В то же время сторонники консервативной линии восторженно приветствовали его. «Теперь мы можем вздохнуть свободно, — писали „Московские ведомости“ Каткова. — Конец малодушию, конец всякой смуте мнений. Пред этим непререкаемым, пред этим твёрдым, столь решительным словом монарха должна, наконец, поникнуть многоглавая гидра обмана. Как манны небесной народное чувство ждало этого царственного слова. В нём наше спасение: оно возвращает русскому народу русского царя самодержавного».
На следующий день после издания манифеста М.Т. Лорис-Меликов подал прошение об отставке с поста министра внутренних дел, 6 мая 1881 года был уволен с поста министра финансов А.А. Абаза, 22 мая отправлен в отставку военный министр Д.А. Милютин и 4 октября 1881 года последовала отставка председателя Комитета министров П.А. Валуева.
В России началась новая эпоха — Александра III и К.П. Победоносцева. Государь император освободился уже от всяческих колебаний и стал целиком на точку зрения своего бывшего преподавателя гражданского права. Манифест Александра III о незыблемости самодержавия не оставил в современниках никакого сомнения в том, что наступил уже новый курс, при котором о каких-либо уступках общественному мнению не может быть и речи, а тем более не будет допущено никакое общественное вмешательство в дело государственного управления. Благодаря влиянию, которое смог оказать обер-прокурор на события переходной эпохи начала нового царствования, за К.П. Победоносцевым единомышленниками признана заслуга спасения самодержавия, а недругами — печальная слава «вдохновителя реакции», надвинувшейся на Россию с мартовских дней 1881 года.
«Московский сборник»
Будучи выдающимся государственным деятелем, в течение четверти века формировавшим идеологию Российской империи, К.П. Победоносцев оставил после себя богатое литературное и публицистическое наследие. Центральным из всех произведений К.П. Победоносцева, в котором изложено его полное религиозно-философское и политическое мировоззрение, стал, конечно, «Московский сборник» — книга, которая, по убеждению князя В.П. Мещерского, «должна быть читанною и перечитываемою не только начинающим свою сознательную жизнь человеком, но каждым педагогом, каждым государственным человеком. Читая страницы этой гениальной книжки, где на каждой из них нельзя не приходить в восхищение от тонкого анализа самых сокровенных душевных тайн, от светлого и зоркого взгляда на каждый государственный вопрос, от теплых отзвуков сердечного участия к немощам и слабостям человека и, наконец, от проявления самого чистого культа христианства».
Название «Московский сборник» повторяет наименование литературного альманаха славянофилов, выходившего в 1846, 1847 и 1852 годах. В обоих случаях ощутимо подчёркивается значение Москвы (в отличие от Санкт-Петербурга) как хранительницы народного религиозного духа. По жанру это сборник статей-эссе, посвященных таким явлениям, как церковь, вера, христианские идеалы, государственный строй, демократия, парламентаризм, суд присяжных, печать, воспитание, семья и т.д. Пожалуй, ни в каком другом произведении Константин Петрович не раскрылся в качестве идеолога в такой степени, как на страницах „Московского сборника“. Здесь в концентрированном виде нашли своё отражение убеждения, которыми он руководствовался в своей государственной деятельности на протяжении всего правления Александра III и первого десятилетия царствования Николая II. Идеологической доминантой сборника была идея о пагубности политических и юридических учреждений, оторванных от исторических устоев общества и не соответствующих быту и сознанию народа. Такими учреждениями К.П. Победоносцев считал для России институты западной демократии — парламент, так называемую свободную печать, суд присяжных и т.п.
Книга вышла в свет в самом начале царствования Николая II в 1896 году. Первое её издание разошлось уже через месяц после выхода, тут же начинает печататься второе, всего за пять лет вышло пять изданий. Значительный резонанс «Московский сборник» произвёл за рубежом. Книга была переведена на немецкий (два издания), французский, английский, сербский, чешский и польский языки, вызвала массу откликов и оживлённую дискуссию в печати. Английская «Дейли График» отмечала, что «вряд ли кто-либо из англичан, читая книгу Победоносцева, не почувствует уважения к учёности, богатым дарованиям и, прежде всего, глубокой искренности этого выдающегося защитника российского самодержавия». Одна из французских газет рекомендовала своим читателям перевод «Московского сборника»: «Книгу эту надо прочесть, во-первых, потому, что г. Победоносцев думает глубоко, во-вторых, потому, что он думает иначе, чем мы, и, в-третьих, потому что император Николай II и его народ думают, как он».
Открывает сборник глава «Церковь и государство». Здесь уместно упомянуть о двойственности позиции обер-прокурора: с одной стороны, являясь апологетом православия и русской исторической церковности, он стремится отвратить современников от тех ложных западноевропейских ценностей, к которым в безумии мысли и вожделений устремлён русский интеллигент, а с другой — как руководитель ведомства православного исповедания умалчивает об ущербности с точки зрения церковных канонов синодального управления Церковью.
В ходе истории складывались различные модели взаимоотношений между Православной Церковью и государством. В православной традиции сформировалось определённое представление об идеальной форме взаимоотношений между ними. В своей совокупности эти принципы получили название симфонии Церкви и государства. Суть её — в обоюдном сотрудничестве, взаимной поддержке и взаимной ответственности, без вторжения одной стороны в сферу исключительной компетенции другой. Епископ подчиняется государственной власти как подданный, а не потому, что епископская власть его исходит от государства. Точно так же и представитель государственной власти повинуется епископу как член Церкви, ищущий в ней спасения, а не потому, что власть его исходит от власти епископа.
Идеалу симфонии в большей или меньшей степени при разных государях соответствовали (или стремились к этому) взаимоотношения церковной и государственной власти на Руси в досинодальную эпоху. Реформы Петра I положили конец самой возможности реализовать симфонию властей в России. Согласно Духовному регламенту 1721 года, вопросы церковного управления полностью подчинялись воле императора, он же именовался «крайним» (то есть высшим) судией Церкви. Уничтожается патриаршество, вопросы церковного управления переданы в ведение Духовной коллегии, в дальнейшем именовавшей себя Святейшим синодом. Официально Синод считался постоянно действующим церковным собором, на самом деле являясь бюрократической структурой, одним из подразделений государственного аппарата.
Упразднение первосвятительского сана, замена его Синодом, равно как и исчезновение более чем на 200 лет поместных соборов из жизни Русской Церкви, явилось грубым нарушением 34-го Апостольского правила, согласно которому «епископам всякаго народа подобает знати перваго в них, и признавати его яко главу, и ничего превышающаго их власть не творити без его разсуждения... Но и первый ничего да не творит без разсуждения всех». Русские иерархи и церковно-сознательные миряне переживали каноническую реформу Петра I как реформу «нечестивую», противную православной традиции.
Рассуждая о праве выбора пастырей и епископов, К.П. Победоносцев утверждает, что оно «принадлежит клиру и народу по праву историческому и апостольскому. Государство, в сущности, только держит за собою это право, но оно не ему принадлежит». Этим он как бы подводит каноническую базу, оправдывает синодальное правление.
Обер-прокурор отрицательно относился к самой мысли о самостоятельности Церкви, боялся ослабить над ней государственную опеку; идеи самоуправления Церкви К.П. Победоносцев отождествлял со стремлениями к парламентаризму. «Идеалисты наши пропагандируют... соборное управление Церковью посредством иерархии и священников. Это было бы то же самое, что ныне выборы, земские и крестьянские, из коих мечтают составить представительное собрание для России». До конца жизни он оставался принципиальным противником восстановления патриаршества.
В основном же в этой главе «Московского сборника» Константин Петрович подвергает критике идею отделения церкви от государства. «Политическая наука, — писал он, — построила строго выработанное учение о решительном отделении церкви и государства, учение, вследствие коего, по закону не допускающему двойственного разделения центральных сил, церковь непременно оказывается на деле учреждением, подчиненным государству. Вместе с тем государство как учреждение в политической идее своей является отрешённым от всякого верования и равнодушным к верованию. Естественно, что с этой точки зрения церковь представляется не чем иным, как учреждением, удовлетворяющим одной из признанных государством потребностей населения — потребности религиозной… Этой теории, сочинённой в кабинете министра и учёного, народное верование не примет. Во всём, что относится до верования, сознание народное успокаивается только на простом и цельном представлении, объемлющем душу, и отвращается от искусственно составленных понятий, когда чует в них ложь или разлад с истиною. Так, например, политическая теория может удобно мириться с оставлением в должности и на церковной кафедре пастора или профессора на богословской кафедре, который (явление, к несчастью, ставшее уже обычным в Германии) публично объявил, что не верует в Божество Спасителя; но совесть народная никогда не поймёт такой конструкции понятия о церковном пастыре и с отвращением назовёт её ложью».
Христос заповедал: «научите вся языки». Вот это и есть дело Церкви по убеждению К.П. Победоносцева. «Ей предстоит образовывать на земле людей для того, чтобы люди среди земного града и земной семьи сделались не совсем недостойными вступить в град небесный и в небесное общение. При рождении, при браке, при смерти — в самые главные моменты бытия человеческого церковь является с тремя торжественными таинствами, а говорят, что ей нет дела до семейства! На неё возложено внушить народу уважение к закону и к властям, внушить власти уважение к свободе человеческой, а говорят, что ей нет дела до общества!.. Церковь, хранящая сознание своего достоинства, никогда не откажется от своего законного влияния в вопросах, относящихся и до семьи, и до гражданского общества…
В наше время, кто решился бы объявить себя свободным от государственной власти, не платить податей, не несть воинской повинности, никого не слушать и не подчиняться никому, быть самому себе государством, такого человека объявили бы безумцем, каким считался безверный в средние века, только не предали бы его сожжению, но принудили бы его или подчиниться государству, или уходить из государства вон. Он ушёл бы в другое государство, где бы также или привели бы его в послушание, или выгнали вон… Ныне можем мы свободно уклониться от религии и от церкви, но от государства уклониться не можем. Государство обеспечивает нам полноту общественной жизни, а церковь уже не господствует над общественной жизнью так, как прежде господствовала…
Людей невозможно считать только умственными машинами, располагая ими так, как располагает полководец массами солдат, когда составляет план баталии. Всякий человек вмещает в себя мир духовно-нравственной жизни; из этого мира выходят побуждения, определяющие его деятельность во всех сферах жизни, а главное, центральное из побуждений проистекает от веры, от убеждения в истине… Доверие массы народа к правителям основано на вере, то есть не только на единоверии народа с правительством, но и на простой уверенности в том, что правительство имеет веру и по вере действует…
Свободное государство может положить, что ему нет дела до свободной церкви, только свободная церковь, если она подлинно основана на веровании, не примет этого положения и не станет в равнодушное отношение к свободному государству. Церковь не может отказаться от своего влияния на жизнь гражданскую и общественную…
Вот какие действительные опасности скрывает в себе прославляемая либералами-теоретиками система решительного отделения церкви от государства. Система господствующей или установленной церкви (то есть современная К.П. Победоносцеву практика церковно-государственных отношений в России. — Д.П.) имеет много недостатков, соединена со множеством неудобств и затруднений, не исключает возможности столкновений и борьбы. Но напрасно полагают, что она отжила уже своё время».
В главе «Печать» обер-прокурор подвергает резкой критике периодическую печать и сам принцип «свободы печати».
«С тех пор как пало человечество, ложь водворилась в мире, в словах людских, в делах, в отношениях и учреждениях. Но никогда ещё, кажется, отец лжи не изобретал такого сплетения лжей всякого рода, как в наше смутное время… Так нам велят верить, что голос журналов и газет, или так называемая пресса, есть выражение общественного мнения... Увы! Это великая ложь, и пресса есть одно из самых лживых учреждений нашего времени…
Кто же эти представители страшной власти, именующей себя общественным мнением? Кто дал им право и полномочия — во имя целого общества — править, ниспровергать существующие учреждения, выставлять новые идеалы нравственного и положительного закона?
Любой уличный проходимец, любой болтун из непризнанных гениев, любой искатель гешефта может, имея свои или достав для наживы и спекуляции чужие деньги, основать газету, хотя бы большую. Ежедневный опыт показывает, что тот же рынок привлекает за деньги какие угодно таланты, если они есть на рынке, — и таланты пишут, что угодно редактору. Опыт показывает, что самые ничтожные люди — какой-нибудь бывший ростовщик, жид-фактор, газетный разносчик, участник банды червонных валетов — могут основать газету, привлечь талантливых сотрудников и пустить свое издание на рынок в качестве органа общественного мнения…
Мало ли было легкомысленных и бессовестных журналистов, по милости коих подготовлялись революции, закипало раздражение до ненависти между сословиями и народами, переходившее в опустошительную войну? Иной монарх за действия этого рода потерял бы престол свой; министр подвергся бы позору, уголовному преследованию и суду; но журналист выходит сух из воды, изо всей заведенной им смуты, изо всякого погрома и общественного бедствия, коего был причиной; выходит, с торжеством улыбаясь и бодро принимаясь снова за свою разрушительную работу...
Можно ли представить себе деспотизм более насильственный, более безответственный, чем деспотизм печатного слова? И не странно ли, не дико ли и безумно, что о поддержании и охранении именно этого деспотизма хлопочут все более ожесточённые поборники свободы, вопиющие с озлоблением против всякого насилия, против всяких законных ограничений, против всякого стеснительного распоряжения установленной власти? Невольно приходит на мысль вековечное слово об умниках, которые совсем обезумели от того, что возомнили себя мудрыми».
В главе «Народное просвещение» К.П. Победоносцев пишет о несовместимости европейской системы образования с российской действительностью. Он возвращается к мысли о том, что не всякое механическое накопление знаний можно считать благом.
«Нет спора, что ученье свет, а неученье тьма, но в применении этого правила необходимо знать меру и руководствоваться здравым смыслом... Сколько наделало вреда смешение понятия о знании с понятием об умении. Увлекшись мечтательной задачей всеобщего просвещения, мы назвали просвещением известную сумму знаний... Мы забыли или не хотели осознать, что масса детей, которых мы просвещаем, должна жить насущным хлебом, для приобретения коего требуется не сумма голых знаний, а умение делать известное дело». Кроме того, если во вновь открытых школах поставить учителями недоучившихся «ходоков в народ», то от этого будет больше вреда, чем пользы.
«Понятие о народной школе есть истинное понятие, но, к несчастью, его перемудрили повсюду новой школой. По народному понятию, школа учит читать, писать и считать; но в нераздельной связи с этим учит знать Бога и любить Его и бояться, любить Отечество, почитать родителей».
«Девятнадцатый век справедливо гордится тем, что он век преобразований. Но преобразовательное движение, во многих отношениях благодетельное, составляет в других отношениях и язву нашего времени». В главе «Болезни нашего времени» автор ставит диагноз одной из них, осуждая при этом требование «прогресса» и неустанных преобразований.
«Слово „преобразование“ так часто повторяется в наше время, что его уже привыкли смешивать со словом „улучшение“. Итак, в ходячем мнении поборник преобразования есть поборник улучшения, или, как говорят, прогресса, и, наоборот, кто возражает против необходимости и пользы преобразования какого бы то ни было на новых началах, тот враг прогресса, враг улучшения, чуть ли не враг добра, правды и цивилизации... Кредитом пользуется с первого слова тот, кто выставляет себя представителем новых начал, поборником преобразований и ходит с чертежами в руках для возведения новых зданий. Поприще государственной деятельности наполняется всё архитекторами, и всякий, кто хочет быть работником, или хозяином, или жильцом, должен выставить себя архитектором... Мудрёно ли, что лучшие деятели отходят, или, что еще хуже и что слишком часто случается, не покидая места, становятся равнодушными к делу и стерегут только вид его и форму ради своего прибытка и благосостояния... Вот каковы бывают плоды преобразовательной горячки, когда она свыше меры длится... „Не расширяй судьбы своей! — было вещание древнего оракула: — Не стремись брать на себя больше, чем на тебя положено“. Какое мудрое слово! Вся мудрость жизни — в сосредоточении силы и мысли, всё зло — в её рассеянии».
Здесь можно усмотреть и критическое отношение К.П. Победоносцева к результатам правления Александра II, и предостережение современным ему государственным деятелям.
В главе «Вера» обер-прокурор с беспокойством отмечает, что «мы переживаем такое время, когда начинает, по-видимому, оживать давно прошедшее язычество и, поднимая голову, стремится превозмочь христианство, отрицая и догматы его, и установления, и даже нравственные начала его учения; когда новые проповедники, подобно языческим философам древнего века, со злобной иронией обращают к остатку верующих горькое слово: „Вот к чему привело мир ваше христианство; вот чего стоит ваша вера, исказившая природу человеческую, отнявшая у ней свободу похоти, в которой состоит счастие!“ Что же, неужели погибает перед напором древнего язычества „победа, победившая мир, вера наша“? Нет, она остается целой в святой Церкви, о коей Создавший её сказал: „Врата адовы не одолеют её“. Она хранит в себе ключи истины, и в наши дни, как и во все времена, всяк, кто от истины, слушает гласа её. В ней под покровами образов и символов содержатся силы, долженствующие собрать отовсюду рассеянное и обновить лицо земли. Когда это будет, ведает Един, времена и лета положивый в Своей власти».
При этом народная вера не зависит от внешних факторов, и заблуждается тот, кто хочет отнять эту веру у народа во имя мнимой исторической истины, и даже грубая вера благотворнее просвещённого неверия.
«В массе религиозное представление, религиозное чувство выражается во множестве обрядностей и преданий, которые с высшей точки зрения могут казаться суеверием и идолослужением. Строгий ревнитель веры возмущается, негодует и стремится разбить насильственной рукой эту оболочку народной веры, подобно тому, как Моисей разбил тельца, слитого Аароном по просьбе народа, в то время когда пророк пребывал в высоком созерцании на высотах Синайских. Отсюда — доходящая до фанатизма пуританская ревность вероучителей.
Но в этой оболочке, нередко грубой, народного верования таится самоё зерно веры, способное к развитию и одухотворению, таится та же вечная истина. В обрядах, в преданиях, в символах и обычаях масса народная видит реальное и действенное воплощение того, что в отвлечённой идее было бы для неё нереально и бездейственно. Что если, разбив оболочку, истребим и самоё зерно истины? Что если, исторгая плевелы, исторгнем вместе с ними и пшеницу? Что если, стремясь разом очистить народное верование под предлогом суеверия, истребим и самоё верование? Если формы, в которых простые люди выражают свою веру в живого Бога, иногда смущают нас, подумаем, не к нам ли относится заповедь Божественного Учителя: „Блюдите, да не презрите единого от малых сих верующих в Мя“».
В главе «Власть и начальство» красной нитью проходит мысль о том, что власть является особым служением, на которое обречён человек. «Несть власть, аще не от Бога» — заповедал нам святой апостол. «Слово это обращено подвластным, но оно относится столь же внушительно и к самой власти, и о когда бы сознавала всякая власть всё его значение! Великое и страшное дело — власть, потому что это дело священное. Слово священный в первоначальном своем смысле значит: отделённый, на службу Богу обречённый. Итак, власть не для себя существует, но ради Бога, и есть служение, на которое обречён человек. Отсюда и безграничная, страшная сила власти, страшная тягота её…
Дело власти есть дело непрерывного служения, а потому, в сущности, дело самопожертвования. Казалось бы, естественно людям бежать и уклоняться от жертв. Напротив того, все ищут власти, все стремятся к ней, из-за власти борются, злодействуют, уничтожают друг друга, а достигнув власти, радуются и торжествуют. Власть стремится величаться и, величаясь, впадает в странное мечтательное состояние, как будто она сама для себя существует, а не для служения, а между тем непререкаемый, единый истинный идеал власти — в слове Христа Спасителя: „Кто хочет быть между вами первым, да будет всем слуга…“
Власть как носительница правды нуждается более всего в людях правды, в людях твёрдой мысли. Только такие люди могут быть твёрдою опорою власти и верными её руководителями. Счастлива власть, умеющая различать таких людей и ценить их по достоинству, и неуклонно держаться их. Горе той власти, которая такими людьми тяготится и предпочитает им людей склонного нрава, уклончивого мнения и языка льстивого…
Народ ищет наверху, у власти, защиты от неправды и насилий, и стремится там найти нравственный авторитет в лице лучших людей, представителей правды, разума и нравственности. Благо народу, когда есть у него такие люди в числе его правителей, судей, духовных пастырей и учителей возрастающего поколения. Горе народу, когда в верхних, властных слоях общества не находит он нравственного примера и руководства: тогда и народ поникает духом и развращается…
Я буду приказывать — мечтает иной искатель власти, — и слово мое будет творить чудеса; мечтает, воображая, что одно властное слово, подобно магическому жезлу, само собою действует. Но бедный человек! Прежде чем приказывать, научился ли ты повиноваться? Прежде чем изрекать слово власти, умеешь ли ты выслушивать и слово приказания, и слово возражения, прошел ли ты школу служебного долга?»
Завершает главу о власти рассуждение о нравственном критерии, «мериле праведном», которое «даёт силу судить каждого по достоинству и воздавать каждому должное, не ниже и не свыше его меры. Оно научает соблюдать достоинство человеческое в себе и в других и различать порок, которого терпеть нельзя, от слабости человеческой, требующей снисхождения и заботы. Оно даёт крепость веленью, исходящему от власти, и властному слову присваивает творческую силу. Кто утратил это мерило своим равнодушием и леностью, тот забыл, что творит дело Божие, и творит его с небрежением».
«Что основано на лжи, не может быть право. Учреждение, основанное на ложном начале, не может быть иное, как лживое. Вот истина, которая оправдывается горьким опытом веков и поколений» — таким категоричным утверждением К.П. Победоносцев начинает ключевую для «Московского сборника» главу «Великая ложь нашего времени», которая за двенадцать лет до выхода сборника, в 1884 году, была издана в виде статьи в еженедельнике «Гражданин».
«Одно из самых лживых политических начал есть начало народовластия, та, к сожалению, утвердившаяся со времени Французской революции идея, что всякая власть исходит от народа и имеет основание в воле народной. Отсюда истекает теория парламентаризма, которая до сих пор вводит в заблуждение массу так называемой интеллигенции, — и проникла, к несчастию, в русские безумные головы. Она продолжает ещё держаться в умах с упорством узкого фанатизма, хотя ложь её с каждым днём изобличается всё явственнее перед целым миром.
В чём состоит теория парламентаризма?.. Народ должен переносить своё право властительства на некоторое число выборных людей и облекать их правительственною автономией. Эти выборные люди, в свою очередь, не могут править непосредственно, но принуждены выбирать ещё меньшее число доверенных лиц — министров, коим предоставляется изготовление и применение законов, раскладка и собирание податей, назначение подчинённых должностных лиц, распоряжение военною силой…
В самых классических странах парламентаризма выборы никоим образом не выражают волю избирателей. Представители народные не стесняются нисколько взглядами и мнениями избирателей, но руководятся собственным произвольным усмотрением или расчётом... Министры в действительности самовластны... Они вступают во власть и оставляют власть не в силу воли народной, но потому, что их ставит к власти или устраняет от неё могущественное личное влияние или влияние сильной партии. Они располагают всеми силами и достатками нации по своему усмотрению, раздают льготы и милости, содержат множество праздных людей на счёт народа, — и притом не боятся никакого порицания, если располагают большинством в парламенте, а большинство поддерживают раздачей всякой благостыни с обильной трапезы, которую государство отдало им в распоряжение. В действительности министры столь же безответственны, как и народные представители. Ошибки, злоупотребления, произвольные действия — ежедневное явление в министерском управлении, а часто ли слышим мы о серьёзной ответственности министра?..
На фронтоне этого здания (парламентской формы правления. — Д.П.) красуется надпись: „Все для общественного блага“. Но это не что иное, как самая лживая формула; парламентаризм есть торжество эгоизма, высшее его выражение. Всё здесь рассчитано на служение своему „я“. По смыслу парламентской фикции представитель отказывается в своём звании от личности и должен служить выражением воли и мысли своих избирателей; а в действительности избиратели — в самом акте избрания отказываются от всех своих прав в пользу избранного представителя… Избиратели являются для него стадом для сбора голосов, и владельцы этих стад подлинно уподобляются богатым кочевникам, для коих стадо составляет капитал, основание могущества и знатности в обществе…
Вот как практикуется выборное начало. Честолюбивый искатель сам выступает перед согражданами и старается всячески уверить их, что он, более чем всякий иной, достоин их доверия. Такому человеку не стоит труда надеть на себя маску стремления к общественному благу, лишь бы приобрести популярность. Своим положением и тою ролью, которую берёт на себя, он вынуждается лицемерить и лгать… Какая честная натура решится принять на себя такую роль? Изобразите её в романе: читателю противно станет; но тот же читатель отдаст свой голос на выборах живому артисту в той же самой роли…
Много зла наделали человечеству философы школы Ж.-Ж. Руссо. Философия эта завладела умами, а между тем вся она построена на одном ложном представлении о совершенстве человеческой природы и о полнейшей способности всех и каждого уразуметь и осуществить те начала общественного устройства, которые эта философия проповедовала. На том же ложном основании стоит и господствующее ныне учение о совершенствах демократии и демократического правления…»
Далее автор сравнивает монархию и демократию, и это сравнение выглядит у него явно не в пользу последней.
«Вместо неограниченной власти монарха мы получаем неограниченную власть парламента с той разницей, что в лице монарха можно представить себе единство разумной воли; а в парламенте нет его... Политическая свобода становится фикцией, поддерживаемою на бумаге, параграфами и фразами конституции; начало монархической власти совсем пропадает; торжествует либеральная демократия, водворяя беспорядок и насилие в обществе, вместе с началами безверия и материализма, провозглашая свободу, равенство и братство — там, где нет уже места ни свободе, ни равенству».
Последние годы
Восшествие на императорский престол Александра III усилило роль К.П. Победоносцева в политической жизни России, хотя он остался в прежних своих должностях. В течение целой четверти века, с 1881 по 1905 год, Константин Петрович являлся самым влиятельным сановником империи. Влияние К.П. Победоносцева на политику российской государственной власти было влиянием не властителя, которому повинуются под страхом наказания или добиваясь наград, но идеолога, завораживающего логикой своих суждений. Публицист М. Ростовцев, откликаясь на его смерть, писал в газете «Пензенские губернские ведомости»: «В русской „гражданской“ истории мы знаем две таких крупных типичных фигуры: Сперанский и Победоносцев, кстати, оба из духовного звания. Не по родству или свойству, без заимствования и унижения пред сильными мира эти два человека выдвинулись на роль первостепенных государственных деятелей. Говоря о последнем, можно сказать, что его деятельность в течение 25 лет — история России за этот период. Победоносцева считали злым гением России, но его логике, точно загипнотизированные, подчинялись все те, которые от него нисколько не зависели».
Самодержцам, сначала Александру III, а затем — первую половину своего царствования — Николаю II, требовался в качестве помощника — «серого кардинала» в первую очередь государственный деятель — идеолог. К.П. Победоносцев подходил на эту роль во многих отношениях лучше других из сановного окружения императоров.
Интересно мнение о герое нашего повествования Л.Д. Троцкого: «Восьмидесятые годы стояли под знаком обер-прокурора Святейшего синода Победоносцева, классика самодержавной власти и всеобщей неподвижности. Либералы считали его чистым типом бюрократа, не знающего жизни. Но это было не так. Победоносцев оценивал противоречия, кроющиеся в недрах народной жизни, куда трезвее и серьёзнее, чем либералы. Он понимал, что если ослабить гайки, то напором снизу сорвёт социальную крышку целиком и тогда развеется прахом всё то, что не только Победоносцев, но и либералы считали устоями культуры и морали. Победоносцев по-своему видел глубже либералов. Не его вина, если исторический процесс оказался могущественнее той византийской системы, которую с такой энергией защищал вдохновитель Александра III и Николая II».
Одной из своих главных задач обер-прокурор Святейшего синода считал развитие народного образования. «Чтобы спасти и поднять народ, — писал он, — необходимо дать ему школу, которая просвещала бы и воспитывала бы его в истинном духе, в простоте мысли, не отрывая его от той среды, где совершается жизнь его и деятельность». В письме к Александру III (1883 год) он приводит доводы о том, что таким учебным заведением должна быть церковно-приходская школа. «Для блага народного, — полагал Константин Петрович, — необходимо, чтобы повсюду, поблизости от него и именно около приходской церкви, была первоначальная школа грамотности, в неразрывной связи с учением закона Божия и церковного пения, облагораживающего всякую простую душу. Православный русский человек мечтает о том времени, когда вся Россия по приходам покроется сетью таких школ, когда каждый приход будет считать такую школу своею и заботиться об ней посредством приходского попечительства и повсюду образуются при церквах хоры церковного пения. Ныне все разумные люди сознают, что именно такая школа, а не иная должна быть в России главным и всеобщим средством для начального народного обучения».
Церковно-приходская школа — это в полном смысле слова излюбленное детище К.П. Победоносцева, на неё он возлагал все свои надежды на обновление России и потому все свои силы отдавал развитию сети таких школ.
Император Александр III будучи глубоко верующим человеком, старался для православной церкви сделать всё, что считал нужным и полезным. По ходатайствам обер-прокурора в распоряжение духовного ведомства выделялись большие средства для развития именно церковно-приходских школ и церковного просвещения народа. Благодаря этому если в 1881 году в России существовало 4 440 церковных школ для народа, то в 1903 году число их достигло 44 421.
Не ограничиваясь делами церковными, К.П. Победоносцев существенно влиял на деятельность министерств — народного просвещения, юстиции, внутренних дел. Выезжая в губернии, он нередко собирал там для координации их деятельности местных светских и духовных деятелей. При этом режим работы, установленный для себя обер-прокурором, был на пределе его сил и возможностей. У него не было секретаря, часто весь день, с утра лишь позавтракав, без перерыва проводил в работе. Доходило до того, что во время совещаний он падал в обморок от усталости.
С осени 1885-го и в течение 1886 года К.П. Победоносцев преподавал семнадцатилетнему великому князю Николаю Александровичу, ставшему после восшествия на трон его отца наследником императорского престола, юриспруденцию. Учебная программа, по которой занимался будущий император Николай II, была весьма насыщенной: она предполагала изучение им всех основных юридических наук.
Смерть императора Александра III, случившуюся 20 октября 1894 года, Константин Петрович воспринял как трагедию для себя и для России. «Скорби нашей и плачу о возлюбленном государе нет меры и пределов» — такими словами он искренне соболезновал вступающему на престол Николаю Александровичу.
В то время семейная жизнь обер-прокурора протекала в любви и согласии. Екатерина Александровна Победоносцева заведовала Свято-Владимирской женской церковно-учительской школой, открытой в 1889 году в память 900-летия крещения Руси с целью подготовки учительниц для церковно-приходских школ Петербургской епархии. Школа эта пользовалась большой известностью и многие родители из разных слоёв общества стремились отдать в неё своих дочерей. Но установленные правила приёма разрешали принимать только девочек из простого народа.
В письме к князю А.В. Шаховскому от 21 августа 1901 года К.П. Победоносцев, отказывая в приёме в школу дочери его бывшего камердинера, объяснял ему, кто и как поступает в это учебное заведение: «По уставу Владимирской школы принимаются туда исключительно крестьянки из деревни, притом лучшие ученицы церковно-приходских школ; приём бывает раз в два года, о чём оповещается Училищным советам всех губерний и оттуда присылаемые подвергаются строгому экзамену, так что извергаемых бывает очень много. Приводят до двухсот и более девочек, а принимаются только двадцать пять. Это для жены моей поистине страдная пора».
Единственным поводом для огорчения и даже предметом страдания для четы Победоносцевых было отсутствие детей. В письме к Екатерине Федоровне Тютчевой Константин Петрович делился своей печалью: «Дома у нас и около нас всё, слава Богу, тихо и мирно, и я доволен, насколько позволяет быть довольным общая наша рана, то есть отсутствие детей в нашем доме, но на то воля Божия!»
9 июня 1897 года в дом Софьи Васильевны Ланской (двоюродной сестры супруги обер-прокурора) была подброшена новорождённая девочка. Впоследствии она была принята в семью Победоносцевых, крестили её и, назвав Марфинькой, официально удочерили.
Константин Петрович был в восторге от приёмной дочери, и этот восторг скрашивал последние годы его жизни. 5 декабря 1899 года он писал князю Александру Валентиновичу Шаховскому о своей радости: «Марфинька продолжает утешать нас и удивляет быстротой своего развития», а 21 августа 1901 года сообщал ему: «Марфинька паки хорошеет и умнеет и по дням, и по часам, и нас утешает». Через шесть лет, тому же князю Шаховскому Победоносцев пишет: «Марфинька же наша стала такая прелестная и умная девочка, что все на неё любуются. Я же ныне, когда вижу детей, готов плакать при мысли, что с ними будет в мире сем прелюбодейском и грешном. Но на всё воля Господня и милость Господня».
После революции, в 1920-е годы, Марфе удалось эмигрировать из Советской России. Она осталась незамужней и умерла во Франции в 1964 году.
Екатерина Александровна вспоминала, что по праздникам муж заказывал массу игрушек, которые лакей разносил по квартирам бедных, а по воскресеньям после церковной службы много денег раздавал нищим.
Волна революционного террора, захлестнувшая Россию в начале ХХ века, не обошла (да, наверное, и не могла обойти) обер-прокурора Святейшего синода. 21 июня 1893 года К.П. Победоносцев пережил покушение учащегося Псковской духовной семинарии В. Гиацинтова. На следствии Гиацинтов заявил, что является сторонником конституционного образа правления, а целью его приезда в Петербург было покушение на жизнь императора Александра III. Впоследствии он осознал, что «доступ к государю почти невозможен», и поменял свои планы: вознамерился «лишить жизни» обер-прокурора Победоносцева, поскольку, как ему было известно, именно он «воспротивился желанию государя при восшествии на престол даровать конституцию». Как показал Гиацинтов, он не убил обер-прокурора только потому, что не рассчитал расстояния и, замахнувшись ножом, не достал К.П. Победоносцева, успевшего отступить и скрыться за дверью.
Екатерина Александровна Победоносцева так вспоминает об этом: «Когда мы проводили лето в Царском Селе, Константин Петрович раз сходил с лестницы и встретился в передней, где в ту минуту никого из прислуги не было, с незнакомым семинаристом, который сразу агрессивным тоном стал в чём-то упрекать Константина Петровича, говорил, что он очень им недоволен и уже поднял на него руку, но в это самое время подоспевший Корней схватил сзади семинариста, и у него из рук выпал большой нож».
8 марта 1901 года произошло покушение, организованное социалистами-революционерами. В воспоминаниях сенатора А.А. Половцова осталось свидетельство об этом покушении: «Накануне вечером стреляли в Победоносцева. Он вернулся домой и сел заниматься в своём кабинете, расположенном в нижнем этаже обер-прокурорского дома. Когда он встал с кресла, чтобы пройти в соседнюю комнату, то с улицы последовали три выстрела, но ни одна из трёх пуль его не тронула. Стрелявший статистик Самарской губернской земской управы Н.К. Лаговской был тотчас арестован. Он заявил, что на него пал жребий убить Победоносцева, несколько дней сряду он его караулил и, прозевав его приезд, стрелял в окно».
Сам Константин Петрович, описывая покушение, сообщает, что в своих показаниях тот прямо объяснял, что хотел истребить его «как главного виновника всяких притеснений, мешающих прогрессу и свободе». При этом К.П. Победоносцев особо подчёркивал, что на первом месте в указании его вины стрелявший в него революционер поставил распространение в народе суеверия и невежества посредством церковно-приходских школ. «Из этого уже видно, — заключал обер-прокурор, — в каком невежестве и в какой дикости ума и сердца растет и развивается эта масса недоучек или пролетариев науки, воспитанная на статьях либеральных газет, на нелепых прокламациях, на подпольных памфлетах, на слухах и сплетнях, из уст в уста передающихся… И мне ставится в вину дело, — возмущался он, — которое я считаю в нынешнее время самым важным и нужным для России делом, ибо в народе вся сила государства, и уберечь народ от невежества, от дикости нравов, от разврата, от гибельной заразы нелепых возмутительных учений — можно уберечь только посредством церкви и школы, связанной с церковью».
Неудача Лаговского не обескуражила эсеров, и следующее покушение на обер-прокурора готовилось более обстоятельно. С осени 1901 года, когда начала действовать Боевая организация, ЦК эсеров в качестве основной задачи определил убийства министра внутренних дел Д.С. Сипягина и К.П. Победоносцева. Главным организатором покушения на Победоносцева стал знаменитый Г.А. Гершуни, стоявший у самых истоков создания Боевой организации партии.
Гершуни вспоминал: «Как известно, одновременно с Сипягиным второго апреля должен был быть убит К.П. Победоносцев. Ровно в час Сипягин приезжал в Мариинский дворец, а обер-прокурор выезжал из Синода. К первому должен был направиться молодой адъютант, ко второму — старец генерал флигель-адъютант. Благодаря одной из совершенно нелепых случайностей, так часто рушащих самые сложные конспиративные планы, с „флигель-адъютантом“ не встретились. Откладывать предприятие нельзя было, так как второго было последнее собрание комитета министров, и он ушёл от верной смерти. И в то время, как весь Петербург ликовал по поводу удачного акта Степана Балмашева (убийства Сипягина. — Д.П.), организация испытывала муки нелепого провала — победоносцевской неудачи».
Об ещё одном покушении 1905 года мы узнаём из письма самого К.П. Победоносцева петербургскому генерал-губернатору, товарищу министра внутренних дел Дмитрию Фёдоровичу Трепову: «Когда мы приехали… в Петербург и вышли из вагона, на платформе, куда мы вышли, не было никакой толкучки, наш вагон — вагон самый крайний, и публика из других вагонов выходила впереди нас и вслед за нами. При выходе поджидал человек дикого вида, подходивший решительным шагом в упор и смотревший пристально в упор в глаза жене моей, с коей я шёл рядом: жена до сих пор видит перед собой лицо его. Человек этот держал руку в кармане. Тут, очевидно, был его револьвер. К счастью, сопровождавший нас Т. Батюшков имел присутствие духа, мгновенно ухватить его за обе руки и предупредить выстрел, иначе он поразил бы меня наповал. В руке его находился револьвер, и жена моя ясно видела, что он уже брался за него». Батюшков, по словам Победоносцева, сумел задержать нападавшего и сдать его подоспевшим полицейским.
Революция 1905 года и Манифест 17 октября стали крушением основ, защите которых обер-прокурор посвятил свою жизнь. Объявленный манифестом созыв законодательной Государственной думы означал упразднение абсолютной монархии. На следующий день после его публикации улицы заполнились ликующими толпами под красными знамёнами, полиция не вмешивалась.
Предчувствовалось воплощение стихотворного пророчества, написанного чуть меньше ста лет до этого шестнадцатилетним Михаилом Лермонтовым:
«Настанет год, России чёрный год,
Когда царей корона упадёт;
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь;
Когда детей, когда невинных жён
Низвергнутый не защитит закон…»
Полувековые усилия, направленные на отстаивание принципов самодержавия, оказались бесплодными. Многочисленные попытки покушений на К.П. Победоносцева потерпели фиаско, но истинное поражение обер-прокурора произошло в сфере идеологии.
Через два дня после выхода Манифеста 17 октября 1905 года К.П. Победоносцев уходит в отставку с должности обер-прокурора, прекращает заниматься политической и государственной деятельностью.
В бытность свою руководителем Синода, то есть в то время ведомства православного исповедания, Константин Петрович Победоносцев с недоверием относился ко многим ярким деятелям в церковной среде, даже своим идейным и духовным единомышленникам, таким как протоиерей Иоанн Кронштадтский и архиепископ Антоний (Храповицкий). Их популярность и боевая позиция, проявленные этими духовными лицами, не во всём встречали его поддержку и сочувствие.
Скитание по епархиям, которое пришлось вынести преосвященному Антонию с перемещением из епархий, близких к столице, в более глухие и отдалённые, было делом рук обер-прокурора Синода, стремившегося как бы ограничить широко развёртывавшиеся силы этого видного архипастыря. Несмотря на высокопатриотическую, с яркой националистической и народнической окраской деятельность этого талантливого иерарха, К.П. Победоносцев далеко не всегда оказывал ему должную поддержку, хотя, казалось, взгляды и убеждения их обоих по многим кардинальным вопросам русской жизни совпадали. Тем ценнее признание заслуг Константина Петровича в письме преосвященного Антония, которое он послал ему после того, как обер-прокурор Синода сложил с себя в 1905 году должностные полномочия, отошёл от дел и подвергся в печати многочисленным нападкам и обвинениям.
Преосвященный писал ему: «Я откладывал со дня на день начертание Вам русского слова „прощайте и спасибо“, сомневаясь в том, доставило ли вам удовольствие или, напротив, неприятное чувство. Однако наглые выходки газет, которые хотят свести на ничто Вашу высокоценимую патриотическую и народную деятельность, побуждают меня всё-таки исполнить требования своего сердца и высказать Вам своё высокое уважение и благодарность.
Промыслу Божию угодно было ставить меня в такие положения по отношению к людям, пользовавшимся Вашим доверием, что я часто навлекал на себя Ваше неудовольствие; кроме того, мои взгляды на Церковь, на монашество, на церковную школу и на патриаршество не могли встретить в Вас сочувствия и одобрения; однако при всём том я никогда не мог сказать по отношению к Вашей личности слов укорительных или враждебных: так непоколебимо было моё к Вам уважение.
Я чтил в Вас христианина, чтил патриота, чтил учёного, чтил труженика. Я сознавал всегда, что просвещение народа в единении с Церковью, начатое в 1884 году исключительно благодаря Вам и Вами усиленно поддерживавшееся до последнего дня вашей службы, есть дело великое, святое, вечное, тем более возвышающее вашу заслугу Церкви, престолу и Отечеству, что в этом деле Вы были нравственно почти одиноки.
Вы не были продолжателем административной рутины, как желают представить Ваши жалкие бездарные критики. Напротив, Вы подымали целину жизни и быта, брались за дела, нужные России, но до Вас администрации неведомые.
Первое — дело церковно-приходских школ — Вы таким образом подняли и вынесли на своих плечах.
Второе — приближение духовной школы к духовным нуждам народа, к жизни Церкви — Вы старались выполнить, но здесь натолкнулись на слишком неодолимую двухвековую косность самоуверенной и схоластической сословной громады, и хотя не сдвинули её с места, но значительно поколебали её в её самоуверенности и успели внести в неё несколько сильных оздоравливающих лучей церковного и народного духа.
Вы подняли над грамотной Россией свет Божественной Библии, распространили слово Божие по дешёвой цене на всех наречиях православных племён России и иных отдалённых стран. Вы украсили издания книг святых молитв и песнопений церковных и старались убедить духовенство и общество в том, что послепетровская эпоха не улучшила, а понизила и исковеркала наши напевы и богослужение. Вы убедили лучшего из покойных царей наших приказать строить православные храмы в православном их архитектурном благолепии, а не в безобразном виде еретических капищ. Вы оценили высокие качества единоверческих общин, поддержали и ободрили поборников этого единственного надёжного моста от раскола к Церкви. Вы умели ценить снедающую ревность о Боге под мужицкими зипунами, под бешметами учителей из крещёных инородцев, Вы отыскивали ревнителей веры и Церкви и не стыдились учиться у смиренных тружеников провинции — Рачинского и Ильминского в то время, когда царь России имел Вас своим главным советником, а Европа знала вас как просвещённейшего профессора и общественного деятеля.
Те самые восьмидесятые годы прошедшего столетия, столь ненавистные нынешним ненавистным для России либералам, но ценные в глазах истинно русского патриота как годы реформ нравов, те 80-е годы отрезвления русских умов и обращения их к родной забытой старине имели в лице Вашем одного из главных вдохновителей собирания Руси — в области убеждения и нравов и несомненно самого главного — в области преобразований административных, законодательных.
Я не встречал ни одного умного человека, желающего быть беспристрастным, который бы не отдавал дани глубокого уважения Вашей деятельности и Вашей личности. Зато все люди нашего образованного общества, ненавидящие Россию, а таких весьма много, ненавидели и Вас, и ненавидели пропорционально своей ненависти к отчизне. Такая ненависть — едва ли не большая честь, чем уважение людей благонамеренных. Последние иногда могут ошибаться, но первые не могли ошибиться, сливая вашу деятельность с благоденствием ненавистной им русской монархии.
Теперь, когда она обуревается, аки овощное хранилище, когда преданные Церкви и отечеству деятели просят себе у Бога скорейшей смерти и говорят горам: „Падите на нас“ и холмам: „Покройте нас“, теперь русским людям отрадно оглянуться на отходящих честных деятелей и поклониться им. Я льщу себя надеждой, что эти искренние строки утвердят в Вас заслуженную Вами перед Россией уверенность в том, что Вы не отходите от государственной службы непонятым со стороны Ваших соотечественников и со стороны служителей Церкви. Вы не только служили, Вы подвизались добрым подвигом.
Вы не были, однако, сухим фанатиком государственной или церковной идеи: Вы были человеком сердца доброго и снисходящего, как и все три государя, которым Вы служили. Люди бедные, люди скорбящие духом, люди споткнувшиеся находили сердечный отклик в Вашем сердце. Вы не отступали пред страхами человеческими, но часто отступали пред слезами. Быть может, иногда погрешали против принципа, подчиняясь жалости, но не погрешали этим против Господа Иисуса Христа. Вопреки заявлению Ваших презренных врагов, форма и буква закона не были для Вас высшим доводом — горячая и убеждённая просьба склоняла Вас на изъятия во имя милосердия. Особенно ценно в Вас было то, что Вы верили в человеческое раскаяние и исправление: в 1883 году Вы простили одного раскаявшегося семинариста-революционера, а в 1898 году он был епископом, и таких случаев было много за время вашей службы.
Один легкомысленный Ваш диффаматор предсказывал Вам тяжёлую смерть. Я, напротив, уверен, что Ваша кончина будет христианская, непостыдная и мирная. Но я желаю, чтобы ей предшествовала ещё долгая и безболезненная старость, не для того, чтобы видеть вакханалии революционеров, как они Вам того желают, но чтобы Вы ещё здесь, на земле, увидели русское общество, образумившееся после взрывов народной мести за поругание его святынь, чтобы Вы могли увидеть всходы интеллигенции возрождённой, народной, православной.
Таковы мои Вам искренние пожелания, в знак которых не откажите принять от меня святую икону, посылаемую особо от вашего покорнейшего слуги и богомольца.
Ноябрь 1905 года».
В последние годы жизни Константин Петрович занимается переводом Евангелия с церковнославянского на общедоступный русский язык. Он уже не мог ответить своим оппонентам; «он умирал медленно, как тяжело раненный воин. Перед ним… наступало со страстью и необдуманной стремительностью торжество тех начал, на подавление которых он столь бесплодно употребил и свой острый ум, и своё влияние», — свидетельствовал хорошо знавший бывшего обер-прокурора А.Ф. Кони.
10 марта 1907 года Константин Петрович Победоносцев скончался на 80-м году жизни и был похоронен в приделе церкви при Свято-Владимирской женской церковно-учительской школе в Санкт-Петербурге, основанной в 1889 году при его попечении.
;
Книга написана на основе следующих трудов:
1. Башмакова М. Князь, реторты и призраки (Как Владимир Одоевский стал русским Фаустом) [Электронный ресурс] https://www.kommersant.ru/doc/6146611.
2. Декабристы [Электронный ресурс] https://dzen.ru/a/Ze8RZ1hR4wuMFdSK.
3. Дмитрий Пашков, диакон. К.П. Победоносцев и Ф.М. Достоевский [Электронный ресурс]. URL: https://pstgu.ru/download/1254134507.9.pdf.
4. Дунаев М.М. Православие и русская литература. Том I.(b) [Электронный ресурс]
5. Жуковская Т.Ю. М.А. Милорадович и восстание на Сенатской площади: анализ мотивов и действий представителей элиты в период становления новых форм протеста, [Электронный ресурс] https://doi.org/10.30853/manuscript.2018-7.6.
6. Зотов Станислав. Пушкин-Чаадаев: неоконченный спор двух русских умов [Электронный ресурс]
7. Константин Петрович Победоносцев: Краткая биография [Электронный ресурс]. Kratkoebio.RU. URL: https://kratkoebio.ru/konstantin-pobedonostsev/.
8. Коняев Н.М. Романовы. Рассвет и гибель династии. М.: Вече, 2007.
9. Кудрина Ю. Духовный вождь монархической России [Электронный ресурс]. НГ. URL: https://www.ng.ru/kafedra/2018-01-18/12_919_leader.html.
10. Ляшенко Л.М. Декабристы: Новый взгляд. – М.: АСТ-ПРЕСС КНИГА, 2013.
11. Назаров Сергей. Пётр Чаадаев. Самый знаменитый «сумасшедший» XIX века. [Электронный ресурс] https://vatnikstan.ru/history/chaadaev/.
12. Основы российской государственности: уч. Пособие / под общ. ред. Т.Н. Шабаевой. – Йошкар-Ола: Татьянин День. 2025.
13. Победоносцев Константин Петрович. Избранные сочинения [Электронный ресурс]. Lib.Ru/Классика. URL: http://az.lib.ru/p/pobedonoscew_k_p/.
14. Победоносцев «Московский сборник»: Краткое содержание [Электронный ресурс] .Русская историческая библиотека. URL:
15. Победоносцев К.П. Юридические произведения / Под ред. и с биографическим очерком В.А. Томсинова. М., 2012.
16. Половинкин Д.А. Константин Петрович Победоносцев: великий инквизитор или рыцарь православной монархии. [Электронный ресурс]
17. Полунов А.Ю. Победоносцев. Русский Торквемада. М.: Молодая гвардия, 2017. (Серия: Жизнь замечательных людей).
18. Профессор К.П. Победоносцев . Азбука веры. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Konstantin_Pobedonoscev/.
19. Родился крупнейший государственный и военный деятель эпохи Павла I и Александра I граф Алексей Андреевич Аракчеев. Президентская библиотека. [Электронный ресурс] https://www.prlib.ru/history/619596.
20. Степанов Ю. О Победоносцеве [Электронный ресурс]. Яков Кротов. Опыты. URL: http://krotov.info/library/18_s/te/panov_01.htm.
21. Судьин Григорий. А.С. Пушкин как оппонент П.Я. Чаадаева. [Электронный ресурс] https://runivers.ru/philosophy/logosphere/454247/.
22. Томачинский Владислав. Выбранные места из переписки с друзьями Гоголя. Альманах «Альфа и Омега», №№ 20, 22, 1999.
23. Ходасевич Владислав. Пушкин и Николай I. [Электронный ресурс]
24. Холмогоров Е.С. Добрые русские люди. От Ивана III до Константина Крылова. Исторические портреты деятелей русской истории и культуры. – М.: Книжный мир, 2022.
25. Материалы из открытых интернет-источников.
Хранители и разрушители
© Copyright: Дмитрий Половинкин, 2026
Свидетельство о публикации №226032301620
Свидетельство о публикации №226032301620
Рецензии