Была война

Белоусов Владимир
« Была война »
Инсценировка по воспоминаниям фронтовиков.

(Сцена загромождена ящиками от снарядов, на которых причудливо разложены реликвии той страшной войны. На сцену выходят актеры.)
АКТЕР 1. Война… Как много боли в этом слове, как много страданий в этом времени. Но лишь тот, кто заглянул ей в глаза, кто прошел сквозь её ад, по-настоящему знает её истинное, ужасающее лицо.
АКТЕР 2. Война не щадила никого. Рушила дома, города, жизни. Но делала и другое. Она рождала героев.
(Актеры подходят к разложенным вещам. В тот миг, когда актер берет в руки какой-либо предмет, он, как будто, перевоплощается, обретая черты солдата, прошедшего через войну.)
АКТЕР 3. (Берет солдатскую каску).Помню, как перед первой атакой сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет. Смотрел на ребят рядом – у всех лица бледные, но глаза… в них была какая-то дикая решимость. Думал только об одном: не опозориться, не подвести товарищей. И еще – о маме. Вдруг это последний раз, когда я ее вспоминаю? А потом командир крикнул: «За Родину!». И все, страх куда-то ушел. Бежишь, и пули свистят, земля дрожит, крики вокруг, а ты продолжаешь бежать. Потому что позади дом, семья, вся твоя жизнь. И знаешь, что многие из тех, кто бежит рядом с тобой, уже не вернутся.
АКТРИСА 1.(Поднимает медицинскую сумку). Когда раненых привозили, особенно после тяжелого боя, страха не было. Только работа. Кровь, стоны, крики. В этот момент ты чувствуешь, как что-то обрывается внутри. «Господи, за что это все?». А потом приходит следующая машина с ранеными, и ты снова включаешься, потому что нет времени на слезы. И ты делаешь все, что в твоих силах, потому что каждая спасенная жизнь – это маленькая победа над войной.
АКТЕР 1.(Берет шлем летчика.) В кабине истребителя перед вылетом – тишина, только приборы жужжат. Смотришь на горизонт, на облака. И понимаешь, что сейчас ты поднимешься туда, где смерть летает рядом. Страшно? Конечно, страшно. Но это какой-то другой страх, не панический. Это скорее осознание огромной ответственности. Ты – один, и от тебя зависит многое. И молишься, чтобы хватило топлива, чтобы не подвел мотор, чтобы вернуться. А потом взлет. Земля уходит вниз, становится маленькой, незначительной. И ты один на один с небом, с врагом. Видишь его, черную точку, которая быстро увеличивается. И тут начинается танец смерти. Маневры, перегрузки, стрельба. Чувствуешь, как самолет дрожит, как пули стучат по обшивке. В этот момент ты не думаешь о страхе, ты думаешь только о том, как перехитрить врага, как сбить его, как выжить и вернуться.
АКТРИСА 2.(Берет снайперскую винтовку). Перед тем, как занять позицию, всегда было какое-то странное спокойствие. Ты знаешь, что сейчас ты будешь охотиться, и на тебя будут охотиться. В голове – только цель, ветер, расстояние. Никаких лишних мыслей. Но когда видишь врага в прицеле, и он смотрит прямо на тебя… В этот момент понимаешь, что ты отнимаешь жизнь. Но ты знаешь, что если ты этого не сделаешь, он сделает это с твоими. И ты нажимаешь на курок, отключая все эмоции. А потом лежишь в своей засаде, тишина, только ветер шумит. Лежишь и думаешь что ты сделала. Что завтра будет новый день, новая цель. Это тяжело. Но другого пути нет.
АКТРИСА 3. (Подходит к полевому телефону.Берет трубку).Мы сидели в землянке, и вдруг начался обстрел. Снаряды рвались совсем рядом, земля дрожала. Я прижималась к стене, и мне казалось, что вот-вот все рухнет. В голове проносились мысли: «Неужели это конец? Неужели я так и не увижу своих родных?». Но потом я вспоминала, что моя работа – это связь. Если я не передам сообщение, если линия оборвется, то наши бойцы могут попасть в окружение, могут погибнуть. И так день за днем, неделя за неделей живешь в постоянном напряжении, в ожидании следующего удара, следующего приказа.
Но мы держимся. Мы должны держаться. Ради тех, кто там, на фронте, ради тех, кто ждет нас дома.
АКТРИСА 1.И мы здесь, чтобы напомнить о них. О тех, кто сражался за нашу землю, за наше будущее.
Затемнение.
(Раздается шум боя.Свет прожектора выхватывает актеров. Актеры из  ящиков возводят окоп.)

Сцена.
Действующие лица:
Старшина, опытный, закаленный в боях старшина.
Солдат Петров, молодой солдат.
(Разрушенный, грязный окоп.Где-то вдалеке слышны отголоски боя. Солдат Петров сидит, сжавшись в комок, в самом дальнем углу окопа. Рядом лежит автомат. В окоп спускается старшина.)
СТАРШИНА. (Глухо, с усталостью в голосе, но с нотками скрытого напряжения). Петров! Ты жив, значит?
(Петров не отвечает. Его тело мелко дрожит.)
СТАРШИНА.  (Жестче). Отвечай, черт возьми! Или ты язык проглотил вместе со своей совестью?
ПЕТРОВ. (Тихо). Жив…
СТАРШИНА. А остальные? Где остальные, Петров? Где твои товарищи? Где Коля? Где Иван? Где все?!
(Петров продолжает молчать, опустив голову. Старшина хватает его за плечо, резко встряхивает.)
СТАРШИНА. Ты что, не слышишь?! Они там лежат! Все! (Его голос срывается на хриплый шепот, полный боли и ярости.) А ты здесь, как крыса забился в свою нору, пока они… пока они…
(Петров вскидывает голову, глаза полны ужаса и отчаяния.)
ПЕТРОВ. Я не мог…Там страшно..
СТАРШИНА. (Опускает Петрова вниз.Поднимает автомат.) Думаешь, им не было страшно? Думаешь, они не хотели жить? Но они шли вперед! Они прикрывали тебя, твою трусливую задницу! Они верили, что ты там, за ними, что ты их прикроешь! А ты… ты просто сбежал!
ПЕТРОВ. (Срываясь на крик). Я не хочу умирать!
СТАРШИНА. (Он опускает автомат, но не выпускает его из рук. Смотрит на Петрова).Ты думаешь, я хочу? Думаешь, Коля хотел? Или Иван? Но они шли туда, где смерть ходила по пятам, потому что кто-то должен был идти. Потому что если бы каждый думал только о том, что "я не хочу умирать", то где бы мы сейчас были, Петров? Где бы была вся эта земля, которую мы пытаемся отстоять? Страшно, говоришь? А что ты видел, Петров? Что ты видел, что заставило тебя вот так, как червя, забиться в угол? Видел, как пуля пробила каску Коле? Или как Иван упал, даже не успев крикнуть? Ты видел, как кровь заливает  нашу землю? Я видел. И не раз. И каждый раз было страшно. До чертиков страшно. Но я шел. И они шли. Потому что мы – солдаты. Потому что за нами – наши дома, наши семьи. Потому что если мы не будем стоять здесь, то кто будет стоять там? Ты думаешь, это позор – бояться? Нет. Позор – это когда страх парализует тебя так, что ты забываешь, кто ты есть. Забываешь, ради чего ты здесь. Забываешь о тех, кто рядом. Ты предал их, Петров. Не меня. Не Родину. Ты предал их. Тех, кто лежал рядом с тобой в этом окопе еще час назад. Тех, кто делил с тобой последний глоток воды. Тех, кто прикрывал твою спину. А ты… ты просто отвернулся.Ты думаешь, я тебя сейчас пристрелю? Или отправлю под трибунал? Может быть. Может быть, и так. Но знаешь что, Петров? Хуже всего не наказание. Хуже всего – это жить с этим. С тем, что ты видел, как твои товарищи умирают, а ты сидел здесь, как испуганный щенок. С тем, что их кровь на этой земле – это и твоя вина тоже. Потому что ты не сделал того, что должен был.
(Старшина  протягивает Петрову автомат.)
Иди туда, где они остались.
(Солдат Петров, дрожащими руками берет автомат. Он поднимает взгляд на старшину.)
СТАРШИНА. Докажи, что в тебе есть хоть что-то от солдата. От человека. Что ты не просто кусок мяса, дрожащий от страха, а тот, кто способен подняться. Тот, кто способен сражаться. Тот, кто способен умереть достойно, если придется.
(Солдат Петров поднимается, крепко сжимая в руках автомат. Он делает шаг.Выходит из окопа. Идет навстречу звукам боя. Старшина остается один в окопе.)
Затемнение.

Сцена.
(На сцену выходят молодые летчицы.)
ЛЕТЧИЦА 1. Нам приказали уничтожить вражеские батареи под станицей Киевской. Огонь был такой, что казалось, само небо горит. Но мы шли вперед, упорно, к цели. Вдруг – удар! Самолет тряхнуло, нос пошел вниз, мы пикировали! Я выровняла машину. Глянула на подругу… Из-под шлема по лицу струйкой текла кровь. "Ранена в голову!" – мелькнуло у меня в голове. До цели оставались секунды. А она мне: "Ничего, потерплю! Целься точнее!" И я целилась. Мы сбросили бомбы. На земле вспыхнули пожары, вражеская батарея замолчала. Я посадила самолет. Хладнокровно. Доложила. Подругу увезли в госпиталь. Она выжила. Но тот ее взгляд… "Целься точнее!" – он до сих пор со мной. Вот так мы и воевали. Не дрогнув. За Родину. За жизнь.
ЛЕТЧИЦА 2. Бывали и такие задания… Как-то нужно было доставить к фронту бутылки с горючей жидкостью. Посадка – юго-западнее Киева, у станции Ротмистровка. Местность я знала прекрасно, вела машину уверенно. Приземлилась. Самолет теряет скорость, останавливается. И тишина. Никто не встречает. Я вылезаю, оглядываюсь… И тут вижу – группа вооруженных людей бежит к самолету. "Фашисты!" – молнией пронзило. Что делать?
Я бросилась обратно в кабину, полный газ! Взлетаю. Прямо по ветру, разворачиваться некогда, будет поздно. Самолет взмыл над головами этих ошеломленных гадов. От злости, что упустили русского летчика, они старались изрешетить мою машину. Пули свистели, как пчелы. Когда я вернулась на аэродром, товарищи меня встретили. Я тогда шутила: "Да! Это была посадка к черту в зубы!" А техники потом насчитали в самолете сорок семь пробоин. Сорок семь! И я ведь даже не заметила, как они появились. Просто летела. Летела, чтобы жить. Чтобы выполнить задание. Чтобы вернуться. Вот так и было.
ЛЕТЧИЦА 1. Иногда, когда я смотрю на эти ордена, на эти шрамы, которые остались не только на теле, но и в душе, я думаю: а стоило ли оно того? Стоило ли отдавать самое дорогое – молодость, мечты, саму жизнь – за то, чтобы потом, спустя годы, сидеть вот так, в тишине, и вспоминать? И ответ приходит сам собой. Да, стоило. Потому что та война была не просто войной. Это была битва за само право быть. За право дышать воздухом свободы, за право любить, за право растить детей.
Я помню, как мы, девчонки, только начинали. Смелые, дерзкие, полные жизни. Казалось, что мы неуязвимы. Что нам все по плечу. И ведь действительно, по плечу было многое. Мы учились летать, стрелять, выживать. Мы учились быть сильными, когда вокруг все рушилось. Мы учились не плакать, когда теряли друзей, когда видели смерть. Потому что слезы – это слабость, а на войне слабость недопустима.
ЛЕТЧИЦА 2. И когда я вспоминаю ту подругу, с кровью на лице, которая просила "целься точнее"… Это ведь не просто слова. Это ее вера в меня, в нас, в нашу победу. И таких, как она, было много. И я хочу, чтобы люди помнили. Помнили не только о героизме, но и о цене этой победы. О том, сколько жизней было отдано. Сколько судеб сломано. Чтобы они никогда не забывали, что такое война. Потому что пока мы помним, мы живы. И те, кто отдал свои жизни, тоже живы – в наших сердцах, в наших рассказах, в нашей благодарности.
(Затемнение).

Сцена.
Действующие лица:
Лена, молодая санитарка.
Андрей, старший лейтенант Комбат.
(Тесный, полутемный блиндаж. Стены из бревен, нары, стол, сколоченный из досок. На столе – пара консервных банок, гильза от снаряда.В ней полевой цветок..Керосиновая лампа. Слышны отдаленные, приглушенные звуки фронта – редкие выстрелы, гул самолета. Санитарка Лена сидит на нарах, штопает гимнастерку. Комбат Андрей стоит у стола, пытаясь открыть консервную банку штык-ножом.)
АНДРЕЙ. Черт бы побрал эти консервы. Как будто их для врага делали, чтобы он зубы сломал, пока откроет.
ЛЕНА. Дай я попробую. У меня есть ножницы.
АНДРЕЙ. (Удивленно). Ножницы? Ты что, ими оперируешь?
ЛЕНА. (Улыбается). Ими я нитки режу. А еще – консервы открываю, когда штык-нож не справляется.
(Андрей протягивает ей банку. )
АНДРЕЙ.  Как же ты шла?Темнотища, хоть глаз выколи..И обстрелы.
АНЯ. Обыкновенно. Хотела тебя увидеть.У нас там затишье, вот и решила..
(Аня ловко поддевает крышку кончиком ножниц, и банка открывается с характерным хлопком.)
АНДРЕЙ. (Восхищенно). А я-то думал, что я тут самый рукастый.
ЛЕНА. (Протягивает ему открытую банку). Тебе силы еще нужны.
(Лена заканчивает штопать гимнастерку, отдает Андрею.Он надевает гимнастерку. Лена помогает ему застегнуть верхнюю пуговицу. Их взгляды встречаются.)
АНДРЕЙ. Прошу к столу.
(Лена садится рядом с Андреем. Они молча едят, каждый из своей банки. Тишина наполняется звуками фронта, которые теперь кажутся еще более далекими, приглушенными.)
АНДРЕЙ. (Откладывает банку). Знаешь, Лена… Я тут подумал.
ЛЕНА. (С легкой тревогой.) О том, что завтра опять в атаку?
АНДРЕЙ. (Качает головой, его взгляд становится мягче). Хотя и об этом тоже. Я подумал… Сколько мы с тобой уже вот так…
ЛЕНА. Скоро будет три месяца.
АНДРЕЙ. И десять дней.
ЛЕНА.  (С улыбкой). Гляди, запомнил.
АНДРЕЙ. Я все помню. Так вот… мы здесь. В этом блиндаже.
ЛЕНА. (Тихо). И что?
АНДРЕЙ. И что… (Он берет ее руку, переплетает свои пальцы с ее. Ее рука маленькая и теплая в его ладони.) Я хочу, чтобы мы… чтобы мы были вместе. По-настоящему.
ЛЕНА. Это как?
АНДРЕЙ. Это значит… чтобы ты была моей женой. А я – твоим мужем.
ЛЕНА. (Ее глаза наполняются слезами, но в них нет грусти). А я ждала…
АНДРЕЙ. Тогда давай сыграем свадьбу.
ЛЕНА. Прямо здесь?
АНДРЕЙ. А что?
ЛЕНА. Кругом война..
АНДРЕЙ. И что? Мы ведь любим друг друга..И что нам нужно? Фата? Кольца? Гости?
(Лена отходит к своему вещмешку. Достает оттуда платок и накидывает его на свои плечи.)
ЛЕНА. Мама мне его вышила. Перед войной. Говорила: "На счастье". Не думала, что счастье будет таким…
АНДРЕЙ. (Берет ее руку, крепко сжимает). Счастье – это когда я знаю, что ты здесь, рядом. Когда я могу тебя обнять.
ЛЕНА. А когда ты уходишь туда…
АНДРЕЙ. Я всегда возвращаюсь к тебе.
ЛЕНА. Никто из нас не знает, что будет завтра.
АНДРЕЙ. Лена, милая… Ты – то, ради чего я иду туда. Ты – моя жизнь.
ЛЕНА. Я… я не прощу себе, если ты погибнешь не на моих глазах. Если я не смогу..
АНДРЕЙ.  (Перебивает ее, прижимая ее руку к своей щеке). Я хочу, чтобы ты знала, что я люблю тебя. И что я хочу быть с тобой сколько бы нам ни было отпущено. Даже если это будет всего один день. Один час. Одна минута.
ЛЕНА. Если свадьба, то нужен свидетель.
(Андрей оглядывается. Его взгляд падает на старую, потрёпанную карту, прибитую к стене. На ней красными и синими карандашами отмечены линии фронта, стрелки наступлений и отступлений.)
АНДРЕЙ.  (Указывает на карту). Вот. Карта. Она видела всё. И нас увидит. Она будет нашим свидетелем. И… (Он смотрит на керосиновую лампу, которая тускло освещает блиндаж). …и этот огонек. Он будет нашим венчальным светом.
(Лена улыбается сквозь слезы. Она подходит к карте, прикасается к ней кончиками пальце.)
ЛЕНА. Хорошо. Пусть будет так.
(Лена обернулась к Андрею.)
ЛЕНА. А еще… нам нужны кольца.
АНДРЕЙ. Кольца? Откуда же их взять здесь?
(Лена улыбается, ее пальцы роются в кармане гимнастерки. Она достает две маленькие, блестящие пуговицы.)
ЛЕНА. Вот. От моей шинели. Помнишь наше первое с тобой свидание? Зима. Мороз. Я ползла к тебе… После свидания обнаружила, что две пуговицы еле держатся. Я не стала их пришивать. Оторвала и спрятала в карман гимнастерки. Я их берегла. Они крепкие. И они всегда со мной.
(Андрей берет пуговицы, внимательно рассматривает их.)
АНДРЕЙ. Чудная ты у меня.
ЛЕНА. Они будут нашими кольцами. Символ того, что мы всегда будем вместе, как эти пуговицы.
(Лена кладет одну пуговицу на ладонь Андрею. В свою очередь, оставляет другую на своей ладони. Свет лампы мерцает, освещая их лица. Андрей бережно берет пуговицу с ее ладони.)
АНДРЕЙ. Дай мне свою руку, Лена.
(Лена протягивает ему левую руку. Андрей осторожно надевает пуговицу ей на безымянный палец.)
АНДРЕЙ. (Глядя на пуговицу на ее пальце) .Пусть она будет напоминать тебе обо мне. О том, что я всегда рядом, даже когда меня нет.
(Лена кивает.Затем  берет вторую пуговицу и, подражая Андрею, надевает ее ему на палец.)
ЛЕНА. (Ее голос дрожит от волнения). И эта будет напоминать тебе обо мне. О том, что я жду тебя. Всегда.
АНДРЕЙ.  Горько!
(Андрей притягивает Лену к себе, обнимает ее крепко-крепко.Они делают поцелуй.)
АНДРЕЙ. Моя жена.
ЛЕНА. Мой муж. (Тихо, с легкой дрожью в голосе). Свадьба.
АНДРЕЙ. Лучше, чем ничего, Лена. Лучше, чем ничего.
(Лена кивает. Андрей  берет консервную банку, переворачивает ее вверх дном. Потом берет вторую.)
АНДРЕЙ. Это будут наши… наши бокалы.
(Андрей достает флягу, наливает в каждую банку немного спирта. Жидкость тускло отражает свет лампы.)
АНДРЕЙ. (Протягивает ей одну банку). За нас, Лена. За нашу жизнь. За то, что мы есть.
(Лена берет банку.)
ЛЕНА. За нашу любовь.
АНДРЕЙ. За то, что я вырвал тебя из того ада. Помнишь? Когда ты, как безумная, металась под огнем, пытаясь перевязать того мальчишку… Я тогда думал, что сердце разорвется. Думал, что потеряю тебя, не успев даже сказать, как сильно… как сильно ты мне нужна. И сколько раз потом… Сколько раз я тебя ругал. Ругал за твою безрассудную храбрость, за то, что ты лезешь туда, куда и мужику страшно. А ты только улыбалась своей упрямой улыбкой и говорила: "Я же медсестра, Андрей. Мой долг". А мой долг – тебя беречь! Беречь тебя для того, что будет потом.
(Они чокаются.Андрей залпом выпивает.  Лена делает глоток. Самогон обжигает горло, но она не морщится.)
ЛЕНА. А что будет потом?
АНДРЕЙ. А потом мы построим дом. Не такой, как этот блиндаж, конечно. С настоящими окнами, чтобы солнце заливало комнаты. И чтобы пахло не порохом, а свежим хлебом и цветами.
ЛЕНА. И у нас будут дети, Андрей. Много детей. И они никогда не узнают, что такое война.
АНДРЕЙ. Ты будешь им петь колыбельные, а я буду слушать и думать, какой же я счастливый человек. Самый счастливый на свете.
ЛЕНА. Мы счастливые.
АНДРЕЙ. И мы будем стареть вместе. Сидеть у камина, держась за руки, и вспоминать… вспоминать все, что было.
ЛЕНА. (С горькой усмешкой).Наше свадебное торжество..Мне пора возвращаться..Уже утро..
АНДРЕЙ. Я тебя провожу.
ЛЕНА. Я сама дойду.Не маленький ребенок.
АНДРЕЙ. (Обнимает ее).Ты жена моя!
(Андрей помогает ей надеть солдатскую телогрейку..берет вещмешок. Они выходят из блиндажа.Делают несколько шагов. Андрей замирает.Вокруг торчат из земли деревянные таблички с надписью : «Мины..мины».)
АНДРЕЙ. Ты что ко мне шла по минному полю? И прошла..
(Лена смотрит на таблички, потом на Андрея.Он крепко обнимает ее.)Я тебя провожу! Теперь уж точно.И ни шагу без меня.
(Андрей берет ее на руки и они медленно уходят вдаль.)
Затемнение.

(Выходит АКТРИСА 1. В руке у нее медицинская сумка.)
МЕДСЕСТРА. Я помню, как мы шли через село. Все было разрушено. Дома, как скелеты, стояли на фоне серого неба. И тишина…Я зашла в один из домов. Там все было перевернуто, мебель разбита. И На полу лежала кукла. С одной оторванной рукой. Я взяла ее в руки. И вдруг я увидела девочку, которая играла с этой куклой. Ее смех… Я слышала ее смех. А потом принесли танкиста..Он горел в танке.. (Тусклый свет прожектора падает на военного, который сидит на табурете.) Я перевязывала его раны, а он смотрел на меня. В его глазах была такая тоска… Он сказал: "Я потерял всех…дом, ..семью..друзей…» Я не знала, что сказать. Я просто держала его за руку. И думала: как же мы можем это вынести? Как мы можем жить дальше, когда вокруг столько боли?
Но мы живем. Мы находим силы в себе, в друг друге. Мы помогаем тем, кто слабее. Мы лечим раны, мы утешаем тех, кто потерял близких. Мы делаем все, чтобы эта война закончилась..
(Тишина. Затем, медленно зазвучал голос танкиста, хриплый от пережитого.)
ТАНКИСТ. Горели. Мы горели. Этот запах… жженого мяса. Сладковатый, приторный. И дым. Черный, густой. Глаза щипало, потом – темнота. И крики. Те, что вгрызаются в память навечно. Шли на прорыв. Земля под гусеницами – живая. А вокруг – ад. Снаряды, мины… И удар. Прямо в борт. Танк дернулся, как раненое животное. И тут же – пламя.тЯ был наводчиком. Серега, командир… шутил про мой глаз-алмаз. Сидел рядом. Спокойное лицо. Только крикнул: "Прыгаем!" Куда прыгать? Вокруг – огонь. Люк… не поддавался. Металл обжигал. Дым душил. Васька, механик… молодой совсем, из учебки. Мечтал о танке. Его мечта сгорела вместе с ним. Как выбрался – не знаю. Вытолкнуло. Или сам вывалился. Горел. Катался по земле, сбивая пламя. Потом – темнота. И этот запах. Он до сих пор здесь. В ноздрях. В легких. Они все… погибли. Экипаж. Братья. А я… остался. Чудом. Зачем? Чтобы помнить? Видеть их лица в огне? Слышать крики? Не знаю. Просто… остался. Самое страшное – не боль. Боль уходит. Страшнее – тишина. Когда все стихает. Когда ты один. И понимаешь – их больше нет.Думаю о них. О Сереге, что шутил даже в пекле. О Ваське, гордившемся своим танком. О Петьке, что напевал, заглушая грохот. Мы были одним целым. Семья. Доверяли друг другу жизни. И я… не смог их спасти. Я выжил. Они – нет.Иногда кажется, чувствую жар. От металла. От плоти. И запах… преследует. В каждом костре. В каждой сигарете.Видел много смертей. Но смерть в танке… другое. Заперт с огнем. Без выхода. Видишь, как товарищи… превращаются в пепел. Я не герой. Просто человек. Повезло. Или нет. Не знаю.И почему я остался. Чудом. Чтобы помнить.
Затемнение.

Сцена.
Действующие лица:
Петр, солдат немолодой.
Иван, солдат помоложе.
Ганс, немецкий солдат, раненый, испуганный.
(Полуразрушенный сарай, где-то на линии фронта. Немолодой солдат Петр заканчивает перевязывать раненую ногу немецкому солдату Гансу.Рядом  у стены стоит другой солдат Иван, держа  в руках наготове  автомат.Взгляд его прикован к немцу. Петр достает фляжку, делает несколько глотков, затем протягивает Ивану.)
ПЕТР. Держи.
(Иван берет фляжку, прикладывается к ней. Ганс невольно переводит взгляд на фляжку, его губы слегка приоткрываются.)
ИВАН. (Хриплым голосом, с усмешкой). Пить хочешь фриц?
(Иван показывает немцу фляжку.Ганс, не задумываясь, кивает головой.)
ИВАН. Хрен ты от меня получишь!
(Иван делает неприглядный жест рукой, затем, словно отдает фляжку Петру. Ганс теперь смотрит на Петра. Пауза.Петр, не говоря ни слова, протягивает фляжку немцу. Ганс, с облегчением и благодарностью, улыбается и начинает пить. В этот момент Иван резко бьет кулаком по фляжке. Она падает на землю, вода разлетается по пыльному полу. Ганс испуганно закрывает лицо рукой. Иван снова делает замах, чтобы ударить немца, но Петр перехватывает его руку.)
ПЕТР. Прекрати… ты чего это вдруг?
ИВАН.(Возбужденно, голос дрожит от ярости). Это я то вдруг? А ты знаешь, что они сделали… знаешь… с моей семьей?
(Иван резко отбрасывает руку Петра от себя и злобно смотрит на немца.)
ГАНС. (Тихо, по-немецки, с трудом переводя) Ich… ich verstehe nicht. (Я… я не понимаю.)
ИВАН. (Резко, срываясь на крик). Понимаешь, сволочь! Понимаешь! Мою деревню сожгли. Всех. Мать, отца… сестру… Заживо! Ты понимаешь?!
(Ганс испуганно смотрит на Ивана, который теперь направил на него автомат. В глазах немца страх и непонимание.)
ИВАН. Ты такой же гад, как и они, твои выродки!
(Петр встает между Иваном и Гансом, закрывая собой раненого.)
ПЕТР. Иван, прекрати!
ИВАН. Отойди, Петр. Прошу тебя… Это мое дело.
ПЕТР. Нет, Иван… Не позволю самосуд. Мы не убийцы.
ИВАН. (Смеется горько, безрадостно). Убийцы? А они кто? Они не убийцы, когда детей в огонь бросали?
ПЕТР. Это не вернет их.
ИВАН. Ты кого жалеешь? Это не люди…
ПЕТР. Я не жалею… Но я не стану таким, как они.
ИВАН. Не станешь? Потому что ты не чувствуешь этой боли!
ПЕТР. Чувствую. И поэтому я говорю тебе – остановись.
ИВАН. Он должен умереть за них.
(Петр пытается удержать Ивана.)
ПЕТР. Послушай. Если мы будем убивать каждого, кого встретим, чем мы будем отличаться от тех, кто сжег твою деревню? Тогда вся наша боль, все наши потери – они будут напрасны.
ИВАН. (Сквозь зубы). Напрасны? Моя мать кричала, когда огонь пожирал наш дом? Ты видел, как моя маленькая сестренка пыталась выбраться, а они… Он – враг. Он носит эту форму.
ПЕТР. Он ранен. Он беззащитен. И он – человек. Пусть враг, но человек…
(Иван, обезумевший от гнева, вырывается из захвата Петра.)
ИВАН. (Хрипло). Он убийца!
(Петр хватает Ивана за воротник гимнастерки и резко прислоняет его к стене. Иван, освободив руку, бьет Петра кулаком в лицо. Петр хватает руку и всем телом еще сильнее прижимает Ивана к стене.)
ПЕТР. (Сквозь стиснутые зубы) Опомнись! Ты думаешь, это сделает тебя сильнее?
(Иван пытается вырваться, но Петр держит его крепко. Силы Ивана начинают иссякать. Ярость сменяется отчаянием. Он смотрит на Петра, его глаза полны слез, которые он пытается сдержать. Петр обнимает Ивана.)
ПЕТР. Успокоился?
ИВАН. Что мне делать, Петр? Я не могу… я не могу забыть…
ПЕТР. Мы должны быть лучше их.
(Петр постепенно отпускает Ивана. Тот вытирает рукавом слезы. Отходит от стены. Пауза. Затем переводит взгляд на обезумевшего от страха немца.)
ИВАН. Что с ним будем делать?
ПЕТР. Он пленный. Мы его доставим к своим. И там решат, что с ним делать. По закону.
ИВАН. (Глубоко вздыхает). Хорошо.
(Петр кладет руку на плечо Ивана.)
ПЕТР. (Смотрит на Ганса, затем снова на Ивана). Идем. Нам нужно двигаться.
(Иван кивает. Смотрит на Ганса.)
ИВАН. Он может идти?
ПЕТР. (Оглядывает ногу Ганса). Похоже, нет.
(Петр подходит к Гансу, осторожно помогает ему подняться. Немецкий солдат стонет от боли, но держится. Иван стоит рядом, наблюдая. Затем подходит к Гансу.)
ИВАН. Давай помогу… фриц.
(Ганс, опираясь на Петра и Ивана, делает несколько шагов. Они выходят из сарая.)
Затемнение.

(На сцене в свете прожектора солдат.)
СОЛДАТ. Сорок пятый. Весна. Воздух уже пахнет победой, но земля ещё стонет от боли. Мы входим в какой-то городок, разбомбленный в хлам. Пыль, гарь, тишина такая, что звенит в ушах. И вдруг… крик. Тонкий, пронзительный, детский.
Мы рванули туда. А там… (Вздыхает тяжело.) …дом горит. Крыша уже провалилась, стены трещат. И на втором этаже, в окне, стоит девчушка. Лет пяти, не больше. Волосы светлые, личико перепачкано сажей, глаза огромные от ужаса. Немецкая девочка. Мы кричим ей, мол, прыгай! А куда прыгать? Внизу обломки, огонь. И тут… наш. Рядовой Иван. Молодой совсем, безусый почти. Он не думал ни секунды. Просто рванул в этот ад. Мы кричим ему: "Куда ты, Ваня! Там же всё рухнет!" А он уже внутри.
Секунды тянулись как часы. Мы стояли, затаив дыхание, готовые к худшему. И вдруг… он появляется в окне. С ней. Девчушка прижалась к нему, как птенец. Он её держит крепко, одной рукой, а другой… (голос дрожит) …пытается выбраться. Но стена уже совсем шатается. И тут… грохот. Всё рухнуло. Пыль столбом. Мы бросились туда, отчаянно разгребая завалы. И нашли их. Он лежал, прикрыв её собой. Девочка… она была жива. Царапины, испуг, но жива. А он… (Замолкает, сглатывает) …он умирал. Я подполз к нему. Он открыл глаза. Мутные такие, но в них… такая ясность была. Он посмотрел на девочку, потом на меня. И прошептал… (голос становится почти неслышным, полный боли и нежности) …"Живи… за нас… девочка…"И всё. Глаза закрылись.
Вот так. Русский солдат. Спас немецкую девочку. Ценой своей жизни. Не за ордена, не за славу. Просто… потому что человек. Потому что так надо. И каждый раз, когда я слышу про "врагов"… я вспоминаю Ваню. И эту девочку. И его последние слова. "Живи за нас, девочка…" И я верю, что она жила. За него. За всех нас. И в этом… в этом и есть наша победа. Не только над врагом, но и над ненавистью. Над смертью. Над всем. В этом… в этом и есть жизнь.
(Выходят все участники спектакля.)
АКТЕР 1. Была война. Она прошла по земле, оставляя за собой пепел и боль. Она забирала жизни, ломала судьбы, стирала границы. Но даже в самом ее сердце, в самом ее аду, оставалось место для человека. Для его выбора. Для его… любви.
АКТРИСА 1. И пока мы помним об этом, пока мы не забываем, что даже в кромешной тьме есть свет… война не сможет победить. Потому что человек, его душа, его способность к состраданию – это то, что сильнее любой пули, любого взрыва. Это то, что остается. Навсегда.
АКТЕР 2. Мы видели ее глазами тех, кто прошел через этот ад. Слышали их голоса, полные отчаяния и надежды. Чувствовали их боль, их страх, их не сломленную волю к жизни.
АКТРИСА 2. И мы поняли, что война – это не только грохот орудий и свист пуль. Это еще и тишина после боя, в которой слышен каждый вздох. Это слезы матерей и детей, это не высказанные слова прощания.
АКТРИСА 3. Мы не можем изменить прошлое. Но мы можем помнить. Помнить каждого, кто отдал свою жизнь. Каждого, кто выжил и нес в себе эту память. Помнить, чтобы никогда больше не допустить.
АКТЕР 3. Потому что война – это не просто история. Это урок. Урок о том, как хрупка жизнь, как ценен мир, и как безгранична сила человеческого духа.
АКТРИСА 4.И пока мы будем рассказывать эти истории, пока будем передавать их из поколения в поколение, пока будем чувствовать эту боль и эту надежду… Война не сможет победить. Потому что человек, его душа, его способность к состраданию – это то, что сильнее любой пули, любого взрыва. Это то, что остается. Навсегда.