Ананси и Махаон

Братьев Тапкиных на селе недолюбливали. Со старшим братом, Алексеем, вроде понятно, он участковый. Почти у всех есть претензии к исполнительной власти, не всегда обоснованные, но они имеют место быть. А вот Николай ничем не выделялся от сельчан, разве что невероятной шириной плеч, абсолютным отсутствием шеи, бочкообразным туловищем с длинными ручищами, маленькими глазками. Серыми глазками и выделялся. Не по себе становилось собеседнику Николая от колючего, недоброго взгляда, виноватившего любого встречного, который спешил спрятаться от тяжести немых обвинений. Ну и что? Мало ли у кого претензий к окружающей действительности, за это недолюбливать не станут. Нелюдим и презрителен, так он с детства такой. Не отзывчив на просьбы. Опять мимо. Не мы такие, жизнь такая. Но тем не менее не любили Колю на селе.
К слову сказать, братья были весьма образованы для данной местности. Старший после десятилетки поступил на юридический факультет, закончил и пошёл служить следователем в городе, но как-то не заладилось. Как там получилось непонятно и не важно, но Алексею сделали предложение, от которого он естественно не смог отказаться: или из органов по собственному желанию, не хотели видимо бросать тень на отделение, или в ссылку. Алексей вспомнил о родном селе и перевёлся в деревенские участковые. Ему даже дали квартиру, он женился и особо не отсвечивал, метался по деревням, что-то порешивал. Казалось, что его тщедушное тельце, перетянутое портупеей, мелькало одновременно в нескольких местах.
Николай окончил восемь классов, поступил в речное училище и потом перевёлся в институт водного транспорта, а после его окончания начал бороздить просторы сибирских рек. Уходил на всю летнюю навигацию, после чего возвращался в родительский дом и отдавался деревенской пьянке, бессмысленной и беспощадной. Как-то умудрился жениться, но не надолго, после очередного возвращения с плавания он оказался холостым. Надежда уехала в неизвестном направлении. Коля отгулял развод, уволился с флота, принял должность инженера в местном ЖКХ и женился снова, на этот раз более удачно. Наталья работала в детском саду, детей любила и родила ему погодок, девочку и девочку.
В берёзовую рощу, на краю села, пришла весна. Берёзы выкинули клейкие листочки и первые бруньки. Между нижних веток берёзки плёл паучок свою первую в этом году паутину. Ну как паучок, здоровенный волосатый паук с полосатыми длинными лапами и большим крестом сверху толстого брюшка. Он был настолько огромен, что заслуживает имени. Его можно назвать Ананси или Арагог, Шелоб, да хоть Паркером. Остановимся на Ананси. Ананси очень сильно хотел погрузить в кого-нибудь свои хелицеры.

Николай стоял на крыльце родительского дома и, почёсывая то, что обычно почёсывают, выйдя на крыльцо, наблюдал за соседом, который шёл по дороге мимо его забора и внимательно изучал взглядом пустой луг. Коля призывно кашлянул, сосед усилил изучение луга и прибавил ходу. Николай зло плюнул ему вслед, сосед скрылся за поворотом.
«Сучонок, - в груди зародился чёрный клубок раздражения, - Мразота». Но оглядев ухоженный участок и с десяток упитанных курей, Николай успокоился. Солнце по весеннему радовало, но не обжигало, воздух был полон запахов и негромких звуков. Николай достал из штанов мобильник и нажал иконку вызова. Ответили не сразу, со связью на селе проблемы.
- Привет, братишка.
- Привет, привет. Ты сегодня где?
- С дежурства еду домой. А что?
- Забегай ко мне. Я стол накрою. Моих нет никого.
- Через час. Домой заскочу.
Через сорок минут братья сидели друг напротив друга, за столом, заставленным закусками. Водка была прозрачна, рюмки потели, как лёд.
- Ну, с, будь здрав боярин, - Алексей опрокинул напиток прямиком в горло и подцепил на вилку квашенную капусту с клюквой - Хорошо пить, когда небо безоблачно.
- И тебе не хворать, - Николай закусывать не стал, ограничившись обнюхиванием солёного огурца.
Старший брат разлил ещё понемногу: «Между первой и второй перерывчик небольшой. Давай пока не наелись». По второй выпили молча. Алексей захрустел солёными груздями, залитыми сметаной и перемешанными с репчатым луком. Николай немного откусил от огурца.
- Ммммм, замечательно. Это Наташка всё производит? Замечательно. Хозяйка она у тебя.
«Хозяйка, - сквозь зубы выдавил Николай, под желудком опять закрутилась необъяснимая злоба, царапая живое, - А чего не быть хозяйкой, когда всё есть».
«Я слышал, что ей предлагают занять место заведующей, - Алексей отхлебнул из большой кружки капустного рассола и зажмурился от удовольствия, громко чмокнув губами, - Вроде как к июню».
«Молода ещё для заведующей, больно быстро в гору пошла, - Николай с силой стукнул длинным толстым пальцем по столешнице, так что звякнула не только посуда на столе, но в шкафчике у него за спиной, - Спит, поди, с кем-то из начальства районного».
- Может и спит. А может, потому что Веронике Арнольдовне давно на пенсию пора, а с педагогическим образованием Наташка одна. Или спит. Наливай. Устал я сегодня, всю ночь по району мотались. Ты меня чего позвал? Что надо?
- Почему сразу «что надо». Я что? С братом и выпить не могу?
- Неа, никогда ты просто так меня не звал. Выкладывай.
- Давай ещё выпьем.
«Давай, - Алексей медленно, со смаком выцедил из рюмки ледяную водку и подцепил на вилку лечо, - Вкус знакомый с детства. Это матушка делала? Можешь не отвечать, я не ошибаюсь, её рука. Ты мне баночку достань, я с собой заберу. Так что там у тебя?»
Николай выпил, запрокинув голову назад, занюхал чёрным хлебом и громко вдохнул через приплюснутый нос: «Ты завтра сможешь в форме со мной по реке прогуляться?»
- Я всегда в форме. А дело то какое?
- Нерест начался. Я хотел парочку сетёшек в Прорве поставить, а там занято. Мотанёмся завтра с утра, я посторонние выкину на берег, а свои поставлю. Тебе доляшку зашлю, как полагается.
- Знаю я твои «парочку». Пару километров. А сети чьи? Не боишься?
- Так ты для этого и нужен. А какая разница чьи? Ты же со мной будешь.
- Не скажи. Надо у Якова Михайловича спросить. Вдруг кто из его близких поставил. Нехорошо получится. Даже очень плохо может получиться.
- Вовка там мотался, Филатов, его сети. Верняк его.
- Это который сварной? Ну смотри. Я помогать не буду, просто в лодке посижу, кокардой посверкаю. А у Михалыча всё равно спросить надо.
- А ты спроси про меня. Я бы ещё за островом выставил.
- Если он узнает, что это твои сети, то он их мгновенно актирует и принародно сожжёт. Не нравишься ты ему. Ты вообще никому не нравишься. А это странно.
- Это потому что у меня брат мент.
- Кстати, Михалыча вспомнили, ты по осени петли на сохатых в острову ставил? Ставил, ставил. Так вот, он на прошлой неделе там был. Лосиха в твоей петле удавилась. Протухла уже. Лосёнок тоже рядом, от голода сдох.
- И что?
- А ни чего. Петли снимать надо вовремя, зачем скотину зря переводить.
- Плевать. Ты чего это за переживал?
- Вот через твоё скотство и не любят тебя на селе. Ты ведь с детства такой. Вроде приличный мальчик, а пакости от тебя, как от шулюкана.
- Какой ещё гадости? Что ты несёшь?
- Детские шалости мы отбросим. Я когда в институте учился, ты с Федькой покойником и девками залезли в дом, к городским.
- Ну и что? Залезли и залезли. С девками покувыркаться негде было.
- Да ладно? Ну полюбились, это нормально, а ты зачем опосля распорол все подушки и пух в погреб скинул. А все банки разбил с соленьями, на картошку. Одежду изрезал и нагадил на диване. Зачем?
- Ненавижу городских. На хрена они к нам приехали.
- Твоё какое дело. Она учителка на пенсии, а муж её отставной военный. Матушка наша на коленях перед ними стояла, чтобы заявление забрали, и мне пришлось приехать, уговаривать.
- Ну ты, понятно, почему.
- Да. Родной брат сиделец, карьере конец. Там ещё осталось? Давай остальную разливай. Вроде отпустила усталость. Хорошо сидим. Отрочество вспоминаем.
Николай разлил остатки по рюмкам и достал из морозилки ещё одну. Алексей отделил вилкой кусочек холодца, обильно покрыл его слоем горчицы, поднёс к губам полную рюмку и как бы замешкался, глядя то на напиток, то на шмат холодца, будто решая, в какой очередности поместить их в организм. Наконец решился: громко глотая, судорожно дёргая кадыком, вылил в себя содержимое рюмки и обнюхал холодец, удовлетворённо кивнул и отправил его догонять напиток. Зажмурился, съёжился, мелко затряс головой и шумно вдохнул ноздрями.
- Вот это горчица. Напалм. Охо-хо.
Николай молча запрокинул в себя порцию водки и угрюмо уставился в окно. Солнце перевалило полдень. Алексей наоборот умиротворённо потянулся на стуле и похлопал себя по тощему животу.
- О, Колян, а ты помнишь, как занялся цветметом?
- И что?
- Ну как же. Тёмной, осенней воробьиной ночью всё село осталось без электричества. Пять километров алюминиевого кабеля как корова языком слизала. Ты тогда трактор купил.
- Подумаешь. Пару дней посидели без света.
- Подумаешь? Я уж не знаю, в какой последовательности ты там фазы отключал, но вся аппаратура, которая была включена в сеть, сгорела. Холодильники, телевизоры, видеомагнитофоны, всё сгорело. Если узнают, что это ты, то тебя торжественно повесят перед нашей школой. Давай ещё выпьем, и я чего-нибудь ещё вспомню. Ты напрасно не закусываешь.
- Успеется. Главное, чтобы ты сыт был.
- Это точно. Будь братишка.
Алексей выпил и щёлкая пальцами долго выбирал на столе, чем закусить, махнул рукой и остановился на солёном огурце. Николай плеснул в широкий губастый рот и опять отказал себе в закуске.
- Хороший трактор. И не дорого и в хозяйстве полезен.
- Конечно полезен, особенно выдёргивать из земли медный кабель в порту, отчего краны стали недвижимы, а крановщики безработными. Дорогущие немецкие краны стали памятниками советской власти, и ты их скупил за бесценок, затем разрезал и сдал в городской чермет. О, а ещё кинул на бабки сварщиков, которые эти краны и резали, да того же Филатова.
Николай сладко прищурился, вспоминая барыши.
- УАЗик новый купил и в Таиланд съездили. А что я то один плохой. Ты не лучше. Ты мент, да ещё и участковый. Тебя ненавидят все.
- Кто все? Мразота? Участковый такой человек, что кроме подонков о нём и никто не знает, потому что с приличными людьми он не общается.
- А самогон?
- А что не так с самогоном?
- По всему району продают не самогон, а отраву. Спирт ещё и этот, как его, дьявол? Боярышник. Нездоровые слухи ходят. Люди как мухи мрут. А ты этих самогонщиков, не побоюсь этого слова, торговцев смертью, крышуешь. Деньжищи, поди, лопатой гребёшь.
- Ну, не я один. И какие там деньжищи. Вот в городу, вот там богато, там можно было состояние поиметь. Не вышло. Хотел сам всем владети. Не дали. Хорошо не посадили, а ведь могли. Расстроил ты меня. Наливай, а то уйду.
Выпили молча, посидели помолчали. Алексей хлопнул сухонькими ладошками по таким же худосочным ляжкам и как будто решился.
- Ну раз у нас тут вечер воспоминаний, то зайду с козырей. Помнится мне, что ты после увольнения с флота затеял мясной бизнес и причём успешный. Колись, где мясо брал?
- Как где, по деревням ездил и скупал.
- А в это же время за рекой у татар скотина пропадала. Много пропадало. Никого не поймали. А следы сюда вели.
- Какие следы?
- Мокрые. Паренёк у них стадо охранял и пропал. Сколько лет прошло, а они до сих пор ищут.
- Пустое. Ты лучше мне совет дай. Как мне Наталью на измене прихватить? Ты же опер, хоть и бывший.
- А ты уверен, что хочешь этого? Зачем тебе? Живёте и живите, детишек растите. Что ты будешь делать с этой изменой?
- Не знаю. Но я не хочу второй раз такое пережить. Я ведь чуть не удавился из-за Надьки.
- Надюха классная, а я что-то не припомню, чтобы она хвостом крутила. Ты с чего взял?
Николай сжал кулак и хотел было стукнуть по столу, но передумал и только взъерошил волосы на голове.
- Ну а почему в таком разе она сбежала. К хахалю же, куда ещё.
- Не куда, а от кого. Ты же как приходил с навигации, так не просыхал месяц-другой. Всё село на ушах стояло. Да ладно бы просто пил. Ты зачем её бил?
- А за измену.
- Какую к чёрту измену. Не придумывай. Я бы знал.
- Так я полгода на судне, неужто она без мужика, молодая да красивая. Не поверю.
Алексей откинулся на спинку стула и с удивлением посмотрел на брата.
- Ох, дурак. Это что у тебя в голове творится? Ну да ладно. Наливай и рассказывай, что ты себе опять надумал. Какие ваши подозрения.
Николай разлил по рюмкам, братья выпили, сосредоточенно отдались закускам, он неопределённо покрутил пальцами в воздухе: «Ну, нету у меня доказательств. Нету. А вот чуйка есть. Я ж совета у тебя и прошу».
- Совет простой. Следи за ней.
- Следил уж. Ничего только не выследил.
- Вечерят. Допьём вторую и домой. Подумаю, чем тебе помочь. Босяков поспрашиваю, может кто чего и видел. А куда твои ушли и матушки нет?
«Ерундой маются, заняться нечем, концерт какой-то, самодеятельность что ли. Потом в кино, про синежопых обезьян, две серии. К ночи вернутся. - Николай сжал огромные кулаки и скрипнул зубами, широкое лицо потемнело, а глаза сузились до булавочных головок. - Детей в кино с мамашей, а сама хвостом крутить. Шалава».
- Ерунда говоришь. Самодеятельность. Так на этом концерте твои дочери петь будут дуэтом. Они, так то, таланты, их в консерваторию надо. И на обезьян бы посмотрел. С семьёй время провёл, и вопросы отпали.
Николай скривился: «Какие дочери? Нагуляла на стороне. Ни одна на меня не похожа».
- Вот те раз. Ты радуйся, что непохожи. В зеркало посмотрись. Чистая горилла, разве только не синяя. Не пойму я тебя, чем ты недоволен? Какой червяк тебя гложет? Так и до беды недалеко.
На середину кухни медленно выполз вялый коричневый таракан. Алексей радостно ткнул в его сторону вилкой, с насаженным маринованным маслёнком: «О, глянь, братишка, тараканище какой огромный. Ты их разводишь? А чем кормишь?»
Николай же, наоборот, испуганно отпрянул в сторону, лицо исказил испуг и отвращение: «Ах ты тварь. Какая мразь. Наташка на днях травила гадов, должно быть, последний. Смотреть даже не могу». Он вжался глубже в угол, прижал длинные руки к туловищу и по-женски подобрал ноги. Его даже затрясло. Алексей довольно глянул на брата, встал изо стола и с улыбкой на лице наступил форменной туфлей на насекомое. Громко хрустнул хитин. Николая передёрнуло.
- Это ты, гадёныш, во всём виноват.
- Тю, опять я. А когда ты виноватым будешь? Он значит букашек боится, а виноват участковый.
Николай передёрнул плечами и взял со стола недопитую бутылку.
- А кто кроме тебя? Ты, конечно, сволота. Мне, сонному, кто в рот мух запускал? А в нос жуков. Мамаша что ли или соседи. Это надо же такую пакость удумать: мухам крылья оторвать и ребёнку в рот подпустить.
- Так я ж для смеха. Мне смешно было, и батянька радовался. Да это он и подучил меня, чтобы ты днём не спал.
- И батянька сволота был, на пару с тобой. Шутка для одних может не быть шуткой для других.
- Это у тебя фобия развилась. Как она, щас вспомню, преподавали же. Инсектофобия. О, запомни. Как медкомиссию будешь проходить, так врачу и скажи. Ты чего водку в руке греешь? Разливай. Будем отчаянным алкоголизмом выбивать из тебя страх.
- Не, с запоя ещё хуже. Тараканы, пауки снятся. Жуть. Я с похмелья всегда на тараканьей измене. Кажется, что они по углам шуршат и копошатся в моём мозгу словно опарыши, с тихим шелестом и хихикают.
Братья Тапкины продолжили выпивать и закусывать. Из морозилки достали третью бутылку. Голоса взлетали ввысь, чтобы потом опуститься до доверительного шепота. Взоры сперва засверкали, а затем потускнели. Обзор сузился до туннельного зрения. Жестикуляция перешла в своеобразный танец теней, мелькая по белёным стенам. Всё чаще мысли и стержень разговора путались и рвались на части. Накатило тупое осознание никчёмности бытия. На этом этапе Алексей решился прервать встречу.
- Так, братиш, если ты хочешь с утра меня увидеть, то самое время попрощаться. Мы всё же нарезались до, до… до. Короче, я пошёл. Во сколько завтра?
Николай встал, дом крутился против часовой стрелки, пришлось ухватиться за холодильник. Усилием воли он его остановил и закрутил в нормальную сторону. От этих действий затошнило.
- Как… Фу ты чёрт, пошли на свежий воздух.
На крылечке было свежо, и братьев немного отпустило. Они часто и радостно задышали полной грудью.
- Какой воздух, мать моя родная!
Николай безуспешно пытался остановить перебегающие по бархатному небу звёзды, но собрался и согласно кивнул головой. Он облокотился локтями на перила крыльца, и хаотичное вращение прекратилось.
- Приезжай сразу на берег, к рассвету. Я пораньше встану, лодку приготовлю.
- Лады.
Алексей бодро сбежал с крыльца. Скрипнула калитка. Заурчала служебная «Нива». Красно-синим замелькала мигалка. Николай выпрямился и посмотрел на небо. Как серебряные нити, прямо на него текли лучи звёзд. Не отрывая от них взгляда, он зашептал: «Не всплывёт. Не найдут. Татарчонок сам виноват. Зачем нашёл. Зачем пришёл. То же мне Пинкертон. Не всплывёт». Птица зашевелилась в тёмных ветвях и осторожно крикнула, будто кого-то позвала. Николай вздрогнул и шатаясь прошёл в дом. Он ходил по пустым комнатам, смотрел на себя в зеркало, хмурился, сжимая кулаки. Скрипел зубами на своё отражение. Чёрный клубок злобы с новой силой закрутился внутри. Тупые, полные ярости медленные мысли ворочались в голове. Пьяная логика выстраивала неприглядные картины, которые требовали отмщения и наказания. В печной трубе заворочалось мохнатое существо, которым пугают детей, и тяжело вздохнуло. Николай шарахнулся, бросился включать в комнатах свет: «Он сам виноват. Сам. Зачем пришёл». Скрипнула калитка, по крылечку затопали маленькие ножки. Отворилась входная дверь, и две девочки-погодки в одинаковых белоснежных бантиках проскользнули к холодильнику, но увидев разгром на столе, передумали и скрылись в своей комнате. Следом вошли две женщины. Та, что помладше, лет тридцати, сняла с головы косынку и, повернувшись к зеркалу в прихожей, оправила причёску. Не сказать, что она была писаной красавицей, но имела такую природную прелесть, что мужчины обязательно будут оборачиваться ей во след. Она была из тех девушек, которым не следует пользоваться косметикой, они и так хороши. Такие милые женщины водятся только в сельской местности и не забредают в шумные города. Старшая вошла и устало присела у порога на табурет.
- Еле доковыляла. Тяжело, хоть и под горку. Водкой пахнет. Коля? У нас гости?
Николай, тяжело роняя слова, отозвался из дальней комнаты: «Лешка был. Выпили, закусили».
Наталья прошла на кухню.
- А это что за бардак устроили. Насвинячили. Убирать кто за вас будет?
Сшибая плечами косяки, на кухню влетел Николай с налитыми кровью глазами.
- Ты. Ты будешь убирать, вылижешь всё здесь, языком своим поганым, вместе с тараканами.
Николая в спину толкнули, он резко, по-звериному обернулся.
- Мамаша, не мешай мне с семьёй разговаривать. Уйди.
Но женщина отодвинула сына в сторону и встала между ним и снохой.
- Наташа, иди детей уложи. Я уберу со стола. А ты спать пошёл. Пошёл, пошёл.
Наталья прошмыгнула в детскую, а мать загремела посудой. Николай скрипнул зубами и ушёл в спальню. В доме стихло. Стараясь не шуметь, на цыпочках, Наталья попыталась проскользнуть в сторону туалета, но наткнулась на широкий силуэт. Николай положил широкую ладонь жене сзади на шею и сжал пальцы.
Наталья захрипела и послушно пошла в спальню. Развернув к себе, он обхватил толстыми и длинными пальцами её лицо и с силой оттолкнул от себя. Наталья упала на кровать.
- Снимай трусы, сука.
- Ты сдурел. Мама, дети. Ты же пьяный. Зверь.
- Какие дети? Нет тут моих детей. Ублюдки чужие. Убью тварь. Снимай. Проверять буду. Экспертизу твоей похоти проведу. Снимай шалава.
Николай присел, втянул голову в плечи, пытаясь защититься от ударов сзади деревянной шваброй, которой его била мать.
- Подлец. Какой подлец. Что удумал. Да как тебя земля держит. Как я могла такую подлость родить.
- Мамаша. Да вы все заодно. Сучье племя. Ненавижу.
Наталья как испуганная кошка мелькнула обратно в детскую. Николай тяжело рухнул лицом вниз на кровать и мгновенно уснул. Мать горестно посмотрела на сына, аккуратно поставила швабру в угол и пошла к снохе.
Наталья сидела на краю кровати со спящими девочками и сверкала в темноте глазами, свекровь присела рядом и обняла сноху за плечи.
- Что делать, мама? За что? Дети. За что? Страшно то как.
- И мне страшно. Убьёт он нас. Напьётся ещё раз и убьёт. В отца весь, тот такой же сволотой был.
- Я уеду. Сбегу.
- Правильно. Нечего ждать беды. Горе горькое. Куда ж ты убежишь?
Женщины замолчали в раздумье. В дальней комнате пьяно замычал во сне Николай.
- А ты куда посреди кино пропала? У тебя кто-то есть?
Наталья глянула свекрови в глаза и зарылась лицом у неё на груди.
- Ой, мама. Виноватая я. Есть. Но ничего не было. Мы только разговариваем. Клянусь. Здоровьем детей клянусь.
- Ты представляешь, что Колька сделает с вами, если прознает.
- Представляю, мама. Очень сильно представляю. А что делать?
- И кто?
- Мама. Новый врач детский. Недавно приехал. Мы только разговариваем. Он хороший. Добрый.
- А что? Этот хороший и добрый увозом тебя забрать не хочет?
- Что вы такое говорите, мама. Как же так? Вы. Мне.
- Моим внучкам нужен отец, а не это чудовище. Его всё равно черти в ад заберут. Слышишь, как они его донимают.
- Я боюсь. Я боюсь встречаться. Мне сказали, что он за мной следит.
- Ничего, как-нибудь. Я с вами лягу. От греха подальше.
В доме опять стихло и только Николай, пуская слюну и пузыри, мычал во сне и громко скрипел зубами. В голове тёрлись хитиновыми надкрылками рыжие тараны.
Ночью тёмный и крылатый влетел в паутину Ананси, видимо пытаясь схватить его, но прочная сеть удержала, спутала кожистые крылья и он трепыхаясь упал в траву, где долго возился и тонко попискивал, пока более крупный зверь не захрустел тонкими косточками. А с рассветом Ананси отправился вверх по стволу. На нижних ветках паутина была неудачной, в неё попадали бесчисленные комары и мелкие мошки, а такому огромному пауку требовалась добыча покрупнее. Почти у самой вершины ствол разошёлся и Ананси приступил к ваянию нового шедевра плетения, растягивая между стволами эпических размеров сеть, в надежде на крупную добычу.
Николай уже с полчаса ходил вокруг лодки в предрассветных сумерках. Алексей опаздывал. В реке плесканулась крупная рыба, над головой просвистели крыльями невидимые в утренней дымке утки. Пахло свежестью и мокрым песком. Но вот зашуршала галька под колёсами автомобиля. Алексей был бодр, тщательно выбрит, пах одеколоном, подтянут и туго затянут портупеей с кобурой на боку. Пуговицы в ряд, ярче солнечного дня, золотом горят.
- Привет, братиш. Ты чего смурной. Никак не выспался или тараканы приходили. Как они кстати поживают?
- Я тебя ударю.
- Нельзя, Колян. Никак невозможно. Я в форме. У тебя что? Похмелье?
- Есть маленько. Я перед выходом замахнул, сейчас отпустит. Садись, я оттолкну.
Лодка плавно шла по зеркальной поверхности реки, Алексей дышал полной грудью, крутил головой по сторонам, поездка ему явно пришлась по нраву. Николай смотрел вперёд немигающим и казалось не видящим взором, весенний восторг его не трогал, мыслями он бродил по своим тёмным закоулкам сознания.
Николай заложил крутой вираж влево и сбавил ход, лодка медленно зашла в Прорву. Прорвой звали большой затон и впадающую в него небольшую медленно текущую речку с одноимённым названием. Берега затона и речки густо заросли тальником, затопленного по причине половодья. Сюда рыба приходила на нерест. По неписаному правилу речку эксплуатировали жители татарских деревень левобережья, а затон огораживали сетями селяне правого берега. Место было уловистым и намоленным. Даже если рыбнадзор и снимал снасти, то убытки окупались обильностью уловов сполна. Над затоном поднялось несколько десятков уток. Николай с сожалением проводил их взглядом.
- Надо здесь скрадок поставить. Утки полно. Насолить до осени.
- Какая утка. Сезон давно закончился. Утка вся на кладках сидит. Стрелишь – и вся утка с гнёзд слетит, а вороньё яйца растаскает. Осенью на кого охотиться станешь?
- Да ладно тебе. Тоже мне защитник экологии нашёлся. На мой век хватит.
- И почему тебя всё время на правонарушения тянет. Взрослый уже вроде.
- Где-то здесь был конец.
Николай достал длинный багор и пошарил в воде возле затопленных зарослей тальника. Нащупал и вытянул из воды капроновую верёвку с привязанной к ней сетью.
- Ага, есть одна. Так ты отгребай потихоньку, чтобы сетку под лодку не затягивало.
- Не буду я ничего отгребать. Соучастие. Я чего обещал: кокардой светить. Вот я и свечу. Сам, сам.
- Вот за это вас ментов и не любят.
- Что ты понимаешь в народной любви. Чурка с глазами.
- Ладно, сам справлюсь. Заткнись только.
Николай отвязал сеть и начал её выбирать, укладывая в приготовленный мешок. Появилась первая рыба.
- Лещ. В пупырышках, самое время. Сетка то добрая. Я её пожалуй заберу.
- Это уже кража. Ты же хотел на берегу оставить.
- Обойдётся. Ты глянь какая сеть. Финская, новая. Я ей в острову полоину перегорожу. Язь там должен идти.
Сверху, со стороны села послышался звук мотора. Алексей встал в лодке во весь рост, потом поднялся на сидушку. Закрутил головой. Звук мотора стих.
- Ну что там?
- Вроде в проточку занырнул. Все лодки браконьерские, одного цвета, ни черта на фоне берега не разглядеть. Не слышно.
- Ну и хер с ним. Сюда не сунется. Сядет в кустах и будет наблюдать. Я на обратном пути рядом с протокой пройду, чтобы он получше разглядел. Опа, кто-то серьёзный. Подай успокоитель, под ногами у тебя.
Алексей огляделся в лодке и протянул брату короткую, но увесистую дубинку с острым стальным крюком на конце. Николай положил спецсредство рядом с собой и стал постепенно выбирать сеть. Вода под бортом забурлила, показался красноватый, широкий как лопата рыбий хвост.
- Сазан. Немалый. Помогай.
Алексей неловко попытался обхватить руками хвост, но только подзадорил рыбу, она рванула в заросли тальника. Кусты заходили ходуном.
- А чёрт. Уйдёт. Уйдёт зараза. Силища какая. Запутает сетку и порвёт.
Но постепенно рыбина успокоилась и вышла на чистое место. Показался тёмно-ржавый покатый лоб и маленькие глазки. Николай схватил колотушку и несколько раз, с хлюпающим звуком, ударил рыбу по голове, затем мгновенно подцепил её крюком под жабры и с усилием выволок через борт в лодку. Рыба мелко дрожала и смотрела невидящими глазами в небо, из пробитой головы медленно вытекала алая кровь с белыми кусочками мозга.
- Десятка. Не менее. Здоров боров. А сетка то выдержала, а ты говоришь отдай. Отличная сеть. Подай мешок, за спиной у тебя.
Так они не торопясь, снимая сети, набили несколько мешков рыбой.
- Смотри, Лёха. Вон, вон, правее. Кусты качаются. Это верняк щука. Крокодилица. Я сейчас этот край сети отвяжу, а ты садись на вёсла и греби вон к тому краю. Надо её запутать посильнее. Иначе не возьмём. Эта торпеда разорвёт сетку, как Тузик грелку. Да не кривись ты, греби.
Алексей неумело замахал вёслами в сторону склонившегося под тяжестью сильной рыбы куста. Рыба ещё долго металась из стороны в сторону, пока Николай окончательно её не запутал в сети. Когда он её затянул в лодку, то рыба представляла из себя кокон, на подобии которого пауки заматывают свою добычу. Хлопнув пару раз щуку по голове колотушкой, Николай достал из поясных ножен вороной клинок и принялся разрезать сеть.
- А вот эту сетку я пожалуй оставлю на берегу. Как и обещал.
На крутой обрыв вышло стадо коров и удивлённо, будто в первый раз, уставились на воду. Николай вывернул вправо шею, разглядывая стадо. Алексей криво усмехнулся.
- Знакомых увидел? Ты даже не думай ступать на этот берег. Ни я, и вообще никто тебе не поможет.
- Чо ты, чёрт побери, опять такое несёшь?
Вместо снятых сетей, Николай выставил свои и, обмыв руки и вспотевший загривок, вывел лодку из затона на большую воду. Весна шла по Сибири широкими мазками, окрашивая ещё недавно серые пойменные луга бледно изумрудным цветом. Ананси закончил последний концентрический круг своей сети и застыл под засохшей веткой в ожидании гостей.
Нос лодки мягко воткнулся в прибрежный песок. Алексей ткнул носком ялового сапога мешок с рыбиной.
- Я пожалуй сазана заберу. Начальнику презент сделаю.
- Он полный икры. Икру забери.
- И как ты себе это представляешь? Распотрошённого сазана привезти. Ты идиот?
- Скажи, что мог протухнуть. Вон какое тепло стоит.
- Ты думаешь дураки, вроде тебя, могут стать начальниками. А то он не знает за нерест.
Николай пожал плечами: «Ты погоди с поста убегать. Посиди немного, пока я рыбу в дом с таскаю. Не ровен час Яков Михалыч из-за бани выскочит и начнёт хвосты пересчитывать».
Алексей махнул рукой. Николай сходил за тележкой и перегрузил в неё рыбу.
- Не хило получилось. Хорошее место, кормное. В город повезу, там цену нормальную дадут. Тебе доляшку завести?
- Пару щук икряных дома оставь. Я вечером заеду, заберу.
Алексей подхватил мешок с сазаном и понёс его в машину на вытянутых руках, опасаясь закапать форму.
Когда Алексей зашёл вечером во двор к брату, тот ожидал его на крылечке с пакетом в руке.
- Вот, парочка приличных. С икрой. Я проверил.
Алексей заглянул за плечо Николая в сумерки веранды и, выпучив глаза, зашептал: «А ты ведь прав оказался. Крутит Наталья хвостом. Ох крутит».
У Николая потемнело в глазах, и он покачнулся, сглотнул и глухо спросил: «Кто? С кем?»
- Айболит новенький. По детской части который. Осенью ему квартиру дали в новом доме».
- Какой на хрен Айболит? Говори яснее.
- Ну педиатр. После института распределили. Врач такой. Макарский Дмитрий Иосифович, семьдесят седьмого года рождения, не привлекался, не участвовал, не замечен. Почётный донор.
- Кто? Жид что ли?
- Может и жид. В распечатке такое теперь не указывают. А я не ребе.
- Откуда знаешь?
- Баба Маня с Вокзальной, ну которая палёной синькой торгует, видела их надысь. Я сегодня в обед возле больницы покрутился, ну и вуаля. Парочка — гусь да гагарочка.
- Что делали?
- Да ничего особенного. По обнимались маненько и разговоры разговаривали. Натаха поплакала недолго, а он её по голове гладил и кивал.
- Мне нужно их прихватить. На грехе поймать.
- Зачем тебе это? Как прихватишь, назад пути не будет.
Николай глухо зарычал: «С поличным. Ты слышишь? С поличным».
- Телефон под рукой держи.
Всю ночь Николай просидел на веранде наедине с водкой и тараканами в голове. Он всё ждал, что кто-нибудь откроет дверь в его доме и позовёт пройти во внутрь. Никто не открыл, никто не позвал. Встретив утро с пустой и тёмной головой, он бездумно накормил домашнюю живность, посмотрел вслед близким, ставшим за ночь дальше чужих. Только мать оглянулась на него и молча вышла из калитки. Николай зашёл в чужой теперь дом и рухнул на кровать лицом вниз. Послышалось тихое шелестение хитина.
Утром паутина набилась мелкой мошкарой и подул весенний ветер, разгоняющийся по заливным лугам. Сеть выгнулась куполом и тревожно качалась вместе со стволами берёзы. Ананси ждал.
Телефон надсадно жужжал в кармане штанов, выводя Николая из беспамятства. Он резко вскочил, зрение выключили и будто ударили молотком по виску. Пришлось сесть обратно на кровать. Немного мутило. Николай размазал вытекшие во сне слюни по щеке и попробовал разжать веки. Появились очертания предметов. Голову отпускало. Достал из кармана успокоившийся телефон. Пропущенный от Алексея. Немного подумав, Николай нажал вызов.
- Ты чего, сибулонец, трубку не берёшь? Я тут по лесам бегаю за тебя. Сволота ты неблагодарная.
- Ты где?
- В роще. У комбайна.
- Какого комбайна?
- Ты бухой, что ли? На крыльцо выйди и увидишь рощу.
- И что?
- То есть что? Ты дебил? Наташка здесь. Я за ней от детсада иду.
- А этот? Жидовский доктор?
- Не волнуйся, придёт.
- Где, точнее?
- В роще черёмушник помнишь, куда девок водили?
- Ну.
- Ты не нукай. Там лавочки. Она там. Ждёт. Головой по сторонам крутит.
- Понял. Куртку только надену. Ветер сильный.
- Мне ехать надо. Вызывают в район. Там проблемы покруче твоих. В больницу с десяток алкашей привезли. Говорят, уже к последнему причалу. Надо разруливать. И зачем я вашим семейным делам мешать буду. Вы там без меня.
Николай нажал отбой. Вышел на веранду, взял в руку недопитую ночью бутылку. Прямо из горлышка сделал несколько глотков. Обтёр толстые губы тыльной стороной ладони. С минуту постоял, обдумывая ситуацию, сам себе кивнул головой и прошёл в дом. Открыл сейф и достал карабин. Привычным движением погладил оружие по ложу, взял магазин с патронами, присоединил его к карабину. Передёрнул затвор, вгоняя в ствол патрон. Запер сейф и вышел из дома. Резкий порыв ветра сорвал с него кепку, прихваченную на веранде вместе с серой курткой. Николай не обратил на это внимания и, закинув оружие на плечо, зашагал вдоль соседского забора в сторону берёзовой рощи. Через забор выглянул сосед, ковыряющийся в грядках.
- О, Коля. Привет. Ты куда это с ружьём собрался?
- Собак перестрелять надо.
- Каких собак?
Но Николай шагал широким уверенным шагом и ничего не ответил. В висок будто воткнули ржавый гвоздь и медленно его проворачивали, но несколько глотков упавшей в пустой желудок водки уже подействовали, и боль уходила. Чёрный колючий клубок, который царапал нутро с прошлого вечера, пропал, и на сердце стало спокойнее. Лечили убедительные мысли: «Да, да. Собак. Именно собак. Бродячих, бешеных собак. Так надо. Надо уничтожить всех собак. Как предателей. Без жалости и сомнений. Всех».
Ананси еле держался на берёзовой коре, порывы ветра крепчали, вершина гнулась, а шелест молодых листочков перерастал в гул. Неподалёку внизу стояли двое, крепко прижавшись друг к другу.
- Дима, милый. Мне очень страшно. Я ни спать, ни есть не могу. Нервы на пределе. Всё время кажется, что за мной следят. Я домой больше не пойду. У тёти Клавы останемся ночевать. Мама тоже к ней ушла. Он лютый зверь. И глаза безумные. Лицо дёргается, перекошено, будто кондрашка его стукнула. Он тоже не спит. Пьёт литрами и не закусывает. Надо решаться, Димочка.
- Да, да. Конечно. Я уже позвонил своей маме. Она знает про тебя всё. Завтра утром к садику подъедет водитель из администрации. Я договорился. И увезёт нас и девочек к маме. Она ждёт. Она поможет. Ничего не берите с собой. Домой не заезжай. Деньги есть, и мы всё купим в городе.
- А как же ты? Тебе нельзя оставаться.
- Я с вами. Звонил сегодня главврачу, попросил отпуск за свой счёт, потом решим, как быть. Она правда не очень меня поняла, у них в районе какое-то ЧП. Ну и ладно, потом разберёмся. А после твоего развода мы поженимся, и я удочерю девочек.
- А разве так можно? При живом то отце.
- Не знаю. Ну не убивать же мне его для этого.
- Как же, его пожалуй, убьёшь. Скорее он нас. Ох, страшно.
Николай имел богатый опыт выслеживания диких зверей в лесу и скрытно передвигаться умел. Он не шёл к указанному месту напрямую, а передвигался мягкими шагами по полукругу, скрываясь за густым подростом и неумолимо приближаясь.
Махаон ничего не мог поделать с порывами весеннего ветра, который сорвал его с широкого луга, подбросил высоко в небо и теперь гнал в сторону ярко-зелёной стены леса. Бабочке такого размера всегда непросто при ветре. С размахом крыльев с мужскую ладонь, Махаон имел такую парусность, что лишала его всякой возможности выровнять полёт.
В прогале между берёзами Николай отчётливо видел оплетённую руками парочку. Верный выстрел, промахнуться невозможно. В данный момент он ни о чём не думал: ни что привело его сюда, ни что будет, когда он уйдёт. Существовал только этот миг и цель. Две цели. «Точно. Какого чёрта. Если искоренять похоть, то парами. Обоих. Одной пулей» — эта мысль так понравилась ему, что он заулыбался, чем вызвал болезненный спазм не привыкших к такому мышц лица. Николай решил ещё сдвинуться влево, чтобы жена оказалась к нему спиной.
Ананси переместился по стволу, чтобы немного спрятаться от мощных порывов ветра. Удар был такой силы, что ему едва не оторвало волосатую лапу, к которой крепилась сторожевая нить. Посереди выгнувшейся от ветра паутины распластался силуэт огромной бабочки. Добыча. Именно такую можно назвать желанной. Ананси стремительно выскочил из укрытия, но особенно сильный порыв и увеличившаяся парусность сорвали паутину и унесли прочь. Впрочем, Ананси не выпустил крепкой сторожевой нити и болтался позади планирующей сети.
Позиция была идеальной. Мушка карабина впилась жене между лопатками. «Нет. Не так. На несколько сантиметров левее позвоночника. Под лопатку. В этом месте нет костей. Войдёт как в масло. Сердце прошьёт навылет и войдёт в правое лёгкое Айболита. Айболита. Лёха шутник. Её сразу, а с ним ещё парой слов успею перекинуться». На душе у Николая было тихо и светло. Он уже не воспринимал их как живых. Просто цель, в которую необходимо попасть, и этот светлый покой останется с ним навсегда.
Паутина с лёгким и мерзким шуршанием, залепляя глаза и рот, легла на голову Николая. Следом упал Ананси и мгновенно бросился к Махаону, но человеческая рука не позволила. С треском отрывая от небритого лица прочную паутину, Николай захлёбывался в немом крике от ужаса. Освобождённый Махаон благодарно махнул широкими крыльями, быстро поднялся к берёзовым кронам, где поймал поток воздуха и скрылся между стволами. Ананси попытался спрятаться от шарящей руки в ухе. Николай всхлипнул и с силой стукнул себя кулаком по голове, давя паука. Выпущенный из рук карабин стукнулся прикладом об землю. Сухо щёлкнул выстрел. Нежно-зелёные листочки над его головой окрасились алым с белыми жирными крапинками. Николай умер и рухнул на спину в молодую траву.
Наталья вздрогнула, но не оторвала головы от груди Дмитрия: «Что это? Как будто стреляли».
- Не знаю. Ветер. Ветка наверно упала. Нам пора. Тебя девочки ждут.