Дневник Верочки 2 часть

  — Всем привет! Я дома! И, кажется, успел к ужину. Оль, чем сегодня побалуешь? — послышался радостный возглас отца за дверью её комнаты.

Ещё минуту назад Вера собиралась выйти из комнаты, чтобы помочь маме, но сейчас сердце застучало бешено — казалось, ещё немного, и оно выскочит изнутри. Верочка даже испугалась: такого с ней раньше не случалось. Как она посмотрит отцу в глаза после того, что видела?

За своё смятение она сейчас невольно винила отца. Мысли путались: « Ещё недавно отец улыбался незнакомке, а теперь как ни в чём не бывало заходит домой с доброй улыбкой… Неужели он не понимает, как мне больно? Или ему всё равно? Ну да он ведь не знает о том что я их видела»

Вера замерла у стола, сжимая в руках дневник. Пальцы побелели от напряжения. Она боялась пошевелиться, боялась издать хоть звук — словно если останется совсем неподвижной, то станет невидимой.

Из кухни донёсся мамин голос:

— Вадик, иди мой руки. Всё почти готово. Верочка! — позвала мама чуть громче. — Иди к нам, ужин на столе!

Вера сглотнула ком в горле. Медленно положила дневник обратно на полку, прикрыла его краем свитера, будто пряча от чужих глаз. Глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в коленях.

«Надо взять себя в руки, — подумала она. — Нельзя, чтобы они заметили. Нельзя показывать, что что;то не так».

Она подошла к зеркалу, провела ладонями по волосам, попыталась улыбнуться своему отражению. Улыбка вышла кривой, натянутой.

— Иду! — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал как обычно.

Выходя из комнаты, Вера невольно задержала взгляд на двери — так, будто за ней оставался не просто дневник, а целый мир её страхов и сомнений. В коридоре пахло маминым пирогом — сладким, уютным, родным запахом. Но сейчас он почему;то давил на неё, напоминал о хрупкости того, что может разрушиться.

Отец уже сидел за столом, весело рассказывал маме что;то про пробки на дорогах. Он поднял глаза, увидел Веру и широко улыбнулся:

— О, вот и наша умница! Как дела в школе, солнышко? Всё хорошо?

Вера почувствовала, как внутри всё сжалось. Этот ласковый тон, эта забота — как он может быть таким, если всего несколько часов назад стоял с другой женщиной? Она на мгновение замерла, не зная, что ответить.

— Всё… нормально, — выдавила она наконец, опуская глаза. — Просто много задали.

Мама поставила перед ней тарелку с горячим пирогом.

— Ешь, доченька, это тебя взбодрит.

Вера кивнула и взяла вилку. Кусок пирога казался ей камнем, но она заставила себя откусить. Вкус не чувствовался — всё затмевали мысли: «Как дальше? Что будет? И главное — что делать мне?»

Взгляд её невольно скользнул к отцу. Тот весело болтал с мамой, смеялся. А Вера всё думала: «Знает ли он, как мне сейчас тяжело? Понимает ли, что я всё видела?»


Аромат еды манил, но почему-то есть расхотелось. Вера быстро поднялась из-за стола.
  — Доченька, ты случайно не заболела? — тревожно поинтересовалась мама. — Практически ничего не съела.
  — Всё в порядке, мамочка, — девочка снова сослалась на усталость.
  — Пожалуй, пора мне поговорить с классным руководителем, — сказала мама ей вслед. Но Вера уже не слышала её слов. Сейчас главным было одно — скорее уйти в свою комнату. Только бы брат не последовал за ней. Ей не хотелось ни с кем болтать. Лучше побыть одной. Вера закрыла дверь в комнату и уже протянула руку к полке, где лежал дневник, как вдруг раздался стук.

— Верочка, можно к тебе? — послышался за дверью голос отца.

Девочка замешкалась. Сердце ёкнуло, сжимаясь холодным комом. Она не хотела видеть его сейчас — боялась, что сорвётся, наговорит гадостей, выдаст себя. Но тишина за дверью ждала, напряжённая и тяжёлая. Помедлив, она всё-таки выдохнула:

— Да… Заходи.

Дверь отворилась медленно. На пороге стоял отец. В одной руке он держал две чашки, от которых струился лёгкий пар.

— Принёс чаю, — сказал он мягко, словно извиняясь за вторжение. — С малиной. Ты за ужином почти не притронулась.

Он вошёл и осторожно поставил одну чашку перед ней на стол. Аромат сладких ягод наполнил комнату — тёплый, уютный, какой-то неправильно домашний сейчас. Вера молча кивнула на стул. Отец присел, держа свою чашку в руках, и неловкое молчание повисло между ними.

Он первым не выдержал.

— Я… заметил, что ты сегодня какая-то расстроенная, — начал он, не глядя на неё. — Всё в порядке?

Вопрос повис в воздухе, простой и страшный. Вера почувствовала, как в горле снова встаёт тот самый ком. Она сжала чашку, чтобы руки не дрожали.

— Всё нормально, — пробормотала она, уставившись в рубиновую глубину чая. — Устала просто.

Отец вздохнул. Потянул чай, поморщился от горячего.

— Знаешь, — сказал он тихо, — иногда… иногда кажется, будто я тебя совсем перестал понимать. Раньше ты ко мне бежала со своими проблемами. А сейчас… будто стена какая-то выросла.

Он произнёс это без упрёка, с какой-то усталой грустью. И от этих слов Веру вдруг резко скрутило изнутри. Слёзы, которых она так боялась, предательски подступили к глазам. Она отчаянно моргнула, глядя в окно, где уже давно стемнело.

— Может, потому что не всё можно рассказать? — вырвалось у неё, голос дрогнул. — Иногда люди… они делают что-то такое, что рассказать нельзя. Потому что это разрушит всё.

Отец замер. Она рискнула взглянуть на него краем глаза. Он сидел, ссутулившись, лицо его было в тени, и выражение разобрать было невозможно. Но плечи напряглись.

— Вера, — сказал он очень тихо. — В жизни бывают ситуации, которые со стороны кажутся одним, а на самом деле… это совсем другое. Люди не всегда видят всю картину.

Он замолчал, будто подбирая слова. Вера ждала, затаив дыхание, чувствуя, как бешено стучит сердце. Сейчас. Сейчас он, может, сам всё расскажет. Объяснит про ту женщину. Скажет, что это просто коллега, старый друг, сестра…

— Я не идеален, — наконец произнёс он, и голос его звучал устало и честно. — И, наверное, часто ошибаюсь. И как отец, и как муж. Но одно я знаю точно. Я люблю нашу семью. Люблю тебя, маму, даже этого непоседу Вовку. И ничто не важнее этого.

Он посмотрел на неё прямо. В его глазах была такая пронзительная, неприкрытая искренность, что Веру вдруг охватила новая, странная волна смятения. Она верила ему. В этот миг — верила безусловно. Но картинка с улицы не хотела стираться, накладываясь поверх его слов жёстким, режущим негативом.

— Пап… — начала она и запнулась.

— Да, солнышко?

Но слова застряли. Спросить прямо — значит, раскрыть свои cards, показать свою слежку, свой страх. Разрушить этот хрупкий, только что возникший мостик. Она опустила глаза и покачала головой.

— Ничего. Спасибо за чай.

Отец ещё немного посидел в тишине, допил свой чай и поднялся.

— Ладно, не буду мешать. Только помни, что бы ни случилось, ты всегда можешь прийти ко мне. С любым вопросом. С любой бедой. Я на твоей стороне. Всегда.

Он положил руку ей на голову, мягко, по-отцовски, и вышел, тихо прикрыв дверь.

Вера осталась сидеть, ошеломлённая. Его слова «я на твоей стороне» звенели в ушах, сталкиваясь с воспоминанием о той улыбке, которую он дарил незнакомке. Кому верить? Глазам или сердцу? Его сегодняшним словам или сегодняшней же картине?

Она потянулась к полке, снова достала дневник. Открыла его, взяла ручку. Но писать было нечего. Все чувства перемешались в клубок, где обида и страх сплелись с новой, щемящей надеждой и страшным сомнением.

Она просто сидела, держа в руках тёплую чашку, и смотрела в темноту за окном, где одинокий фонарь рисовал на асфальте жёлтое пятно света — такое же одинокое и непонятное, как она сама.


            Марина Мальцева,
       г.Красноярск, 22.03.2026г