Дневник. Демоны темноты

Демоны темноты

Все начинается с горького скорбного воя. Издалека. Похоже на скрежет трамваев, на стон какой-то, на щенка, возле мусорного бака. На самой жалобной ноте. Потом вытье превращается в скандал – злой, напористый. И, что удивительно, страха нет, есть только раздражение – как будто под окном причитает пьяная и хочется немедленно бежать, подраться, покричать что-то, вцепившись в волосы гнать пинками куда подальше, посыпать бранью. Вытье дребезжит эхом по дворам, раскатывается, захлебывается, перебивает себя своим же эхом, мелодично скачет с ноты на ноту. Это самый невыносимый звук. Хуже плача, хуже истерики, хуже ногтя по стеклу. И тут уже непонятно, чего больше хочется – бежать, кричать и драться, или забраться под одеяло и уснуть. Или даже уснуть сразу, на месте, там, где застало – грохнуться об пол как в параличе и забыться. Сделать вид, что ничего этого нет. Так что в итоге ничего не получается – ни бежать, ни падать, только сидеть и раздраженно вслушиваться. И пытаться унять этот нервный болезненный импульс, который от затылка по позвоночнику, а потом в кончики пальцев – до онемения.

Потом небо по-грозовому загорается. Красиво, ало. Кровавой бурей, северным сиянием, заревом. Безумно красиво и в своей красоте отвратительно. Не должно быть такого неба. И таких бликов по стенам, по стеклам окон. К чертям бы эту красоту…

Бах! Громом трясет окна и подбрасывает дом. Бах! И электрический свет становится желтым. Бах! И все гаснет.

Дом еще дрожит, охает, подбирается как-то весь и окончательно замирает, превращаясь в холодную яму.

Ребенок, доедающий блинчик, роняет его на стол и произносит растерянно:

- Мам… Первый блинчик в коме.

Зарево гаснет. Все отблески, вспышки, все пылающие огни – все оканчивается, и в окне становится также темно, как и в комнате. Во всем городе, кажется, становится темно. Во всем мире.

- Мам…

И тут мне легчает. Ну, случилось и случилось. Принять как-то легче, чем предчувствовать и ужасаться тому, что можешь себе нафантазировать буквально за мгновение. Поругаться еще можно, тогда вообще легкотня.

С сухостью бухгалтера можно перейти к пересчету убытков: свет, вода, тепло, связь, потом зажечь именинную свечу – какая была, и начать играть в лото. Ребенок всегда выигрывает. Наверное, он просто внимательный, а я смотрю на карточку, но ничего не вижу. Мысли прыгают. Порой мне кажется, что я улетаю куда-то далеко-далеко и никак не могу вернуться. А возвращаясь, даже удивляюсь – где это я? Что это я делаю? А руки как бы сами собой уже и картошку почистили, и куда-то засунули очки… Почему я все время ищу очки? Однажды они оказались в холодильнике. В другой раз – завернутые в полотенце в сумке. Зачем, почему? Кто бы знал… Руки сами. Без участия головы, которая в этот момент была где-то далеко.

Но в темноте легче. В темноте, ночью, когда никто не будет звонить, когда не публикуются никакие новости, когда точно никто не будет ничего спрашивать – очень хорошо. Можно выдохнуть. Не так сильно ужасаться и паниковать. Наслаждаться запасом часов, которые остались до рассвета.

Мы забираемся с ребенком в постель и вместо сказочки заводим любимую шарманку:

- Мам, а мы поедем куда-то? Уедем?

- Да.

- Туда, где не будет выть?

- Не будет.

- А куда?

- Не знаю. Может быть, в какой-то большой и красивый город, где будет много парков и деревьев.

- И батуты?

- И батуты будут. И кино. И цирк. И будем с тобой гулять долго-долго, пока ноги не устанут. А потом сядем на лавочку и будем есть булки. И мороженое.

- И на пляж пойдем?

- Да. Вот бы хорошо, если бы рядом была река и пляж. Или, может быть, море. Купим два желтых круга и будем плавать.

- Или озеро будет?

- Или озеро.

- И утки?

- Утки обязательно!

Вопросы сменяются тихим сопением. Вот всегда он так. То дрыгал ногами и болтал без умолку, а в следующую секунду засопел. Мне бы так…

А я вот не могу спать. Меня трясет, выталкивает из-под одеяла. Несет куда-то. Как тигр в клетке, я топчусь на кухне, двигаю стул, в миллионный раз ставлю чайник, но потом все равно забываю заварить чай. Утыкаюсь в работу, не могу сосредоточиться, опять иду ставить чайник. А поставив – начинаю что-то писать в блокноте. Забываюсь. Улетаю куда-то далеко-далеко и никак не хочу возвращаться. Прячу очки в темный холодильник. Попутно почему-то думаю, что зря открыла, разморозится же совсем. Но то, что только что убрала в него очки, заметить не успеваю.

Моя депрессия – как улитка. Сонно ползала следом, пока однажды не подкараулила. И пожрала. По кусочку. Неторопливо и обстоятельно. И тогда все сразу стало невыносимым. Я не могу уснуть, а уснув – не хочу просыпаться. Утро тяжелее, чем ночь. Утром впереди целый день, и нужно его перенести, дотащить до очередного вечера, а неделю – до очередных выходных. А я не могу, каждый день говорю – не могу больше. И опять тащу. Даже маленькое дело я делаю тяжело, с одышкой, как альпинист с кислородным голоданием. После чистки зубов нужно отдышаться, как после стометровки. После сваренного супа – десять минут сидеть на стуле, глядя в одну точку. После похода на улицу – лежать и пытаться унять дрожь в руках. После беседы с любым знакомым или незнакомым человеком – долго тереть лицо, как будто случилось что-то постыдное. Меня пугает этот мир и эта жизнь. А новости меня просто сшибают с ног. Вот бы один день был похож на другой и ничего не менялось, не происходило. Никаких простуд у ребенка, никаких звонков, никаких пугающих нововведений, никаких людей. Ничего. Счастливая пустота. Тогда, может быть, моя усталость и ужас куда-то делись бы. Переварились бы. Перекипели. Обтесались бы об серые будни, как камешки на морском берегу шлифуются друг о друга. Но сейчас – так.

Кошмарно, что окружающие чувствуют эту чуму. Болезнь, которая не имеет очевидных симптомов, ощущается, наверное, как запах озона перед грозой. И всех пугает, отталкивает, заставляет сцепить зубы и отшатнуться. Мне кажется, я выдаю себя, когда начинаю говорить, когда просто где-то сижу, когда захожу в помещение. Сразу появляется запах озона и все начинают волноваться, сжимать челюсти до побелевших губ и провожать долгими взглядами. Все чувствуют, что что-то не так, а что – не могут понять. Но чувствуют. Инстинкт, заложенный природой: болезнь опасна. Болезнь заразна. Даже когда не очевидна.

А я и объяснять больше не хочу… Не умею. Есть ощущение, что любые слова потеряли вес и смысл.

Попробуйте здоровому объяснить, что такое больной зуб. Даже с самым дьявольски развитым красноречием слова будут пустыми. Так как этот зуб только ваш. И боль – только ваша. Для другого человека ее просто не существует.

Мне срочно нужен карантин из серых будней!

И вот хорошо, что сейчас опять темно. Дома стоят – как призраки. Значит, не нужно оправдываться. У всех так. Всем трудно. Озон и тревога в воздухе. Все стали похожи. И зуб болит один и тот же. Значит, вопросов не будет. А если будут – можно даже приосаниться своей горной одышкой альпиниста с тяжелым рюкзаком: тяжело, но тащим! И не стесняться, что с тобой что-то не так. Хотя бы на время. Хотя бы на пару дней.

Впрочем… и на больной зуб у всех своя реакция. Жалость к себе, апатия, самокопательство, поиск средств и возможностей, поиск выхода, злость, агрессия, ярость, побег, клин клином, поиск тех, кому еще больнее, желание сделать больно другому, чтобы его болезненные корчи на минутку отвлекли от собственных болей. Кому-то нужен катарсис. Осознание, что кому-то хуже.

Лоскутное одеяло, а не жизнь. Никогда не понятно, какой край тебя согреет, а в каком сквозь прохудившуюся дыру ты просунешь окоченевшую руку и, может даже, вывихнешь спросонок.

Вот мой ребенок. Не знаю, как он это все переживает. Какой след в нем остается. Но его выручает простая вещь – любовь. Не моя, а его собственная. На какую он способен со всей беззаветностью маленького ребенка. Мой самый теплый, самый мягкий лоскуток!

Возвращаясь домой по темной улице, пиная последние комья смерзшегося снега и льда, он может остановиться, игриво оглянуться и сообщить:

- Мам, а ты чувствуешь, чем пахнет?

- Нет…

- Пахнет обнимашками!

И я вдруг получаю порцию самой неожиданной нежности в своей жизни. Вот так запросто, посреди темной, сырой улицы, и темные окна смотрят на нас черными провалами пустых глазниц с завистью. Мы обнимаемся. И это так тепло!

Мне кажется, что мой ребенок не пахнет озоном. Он пахнет ванилью и свежей выпечкой. Как же несправедливо, что все это выпало на его детство. И пусть новостная лента не давит на него с тяжестью заводского пресса, но оплеухи от жизни прилетают. Недавно он хотел подшутить над другом, который носит очки, и вот, забывшись, снял их и где-то оставил. Ребенок тут же засиял ироничным огоньком:

- Ой, а ты без очков сам на себя не похож! Кто ты такой?

- Иди в…

И толчок в грудь.

Ироничный огонек сразу погас, сменившись на недоумевающее облачко. Как будто солнце померкло. Но потом проглянуло снова и все беды забылись. Легко быть маленьким. Хорошо быть солнечным зайчиком. А меня это обожгло. Свалило с ног. Как будто не ребенка толкнули, а мне в грудь влетел товарный поезд.

Потому блаженна темнота. Ночь. Пустота. В ней ничего не происходит. Пока…
Пока не приходят демоны. Они приходят всегда парой. Когда один, нервный и колючий, советует бежать, опять бежать, как будто вся жизнь – побег. Как будто дышать можно только пока бежишь, как будто это может заставить сердце работать. А остановишься – станешь той самой рыбой, которая замерла и утонула в воде. Захлебнулась жизнью. А второй, черный и вязкий, немедленно навешивает груз ответственности, сообщая о новых сложностях – ты не сможешь, ты не осилишь, ты заболеешь, ты все потеряешь, ты сделаешь все не так.

От этой безумной парочки у меня есть вечное ощущение, что меня заставляют бежать со связанными ногами. И ладно бы бежать одной – еще и ребенка вести за собой. Обещая ему, что где-то там, где-то за горизонтом, где-то в далеком, прекрасном городе, на берегу реки или озера, с деревьями и парками, с батутами и горками, никогда не будет грома, запаха озона, темноты и толчков в грудь.

И второй демон снова растягивает склизкий рот в слюнявой улыбке:

- А ведь это ложь. Ты же знаешь, что будет. И ничего этого ты не сможешь остановить. Ты не справишься. Ты потеряешь, ты испортишь все.

Мигрень втыкает осколок над бровью с правой стороны. Это от недосыпания. Это от страха. Это от вечной вины. И от бессилия.

- Беги! – кричит в ухо первый демон и начинает выть. Сначала каким-то неразборчивым утробным ворчанием, как будто по соседнему двору прокатилась ржавое колесо, а потом яростной сиреной, которая любит повторять эти скандальные трели, от которых нервный импульс бьет в кончики пальцев и заставляет руки неметь.

А я вот все думаю… Говорят, что дети сами выбирают, у кого и когда родиться. Интересно, почему мой солнечный зайчик выбрал именно меня? Может быть, верил, что мне хватит сил? А может… Может, не просто верил, а точно знал, что их хватит? Такой аванс от судьбы – золотоволосый, синеглазый, послушный, сияющий маленькой звездочкой. Таких не выдают просто так. Такими награждают.
Может быть, лучшего мира для всех нашему поколению сделать не получилось. Но тихие улицы, зеленые парки и безмятежная новостная лента не должны остаться просто сказкой.

Пусть отступит тьма…



Белгород
Март 2026


Поддержать автора
2202 2023 3930 9985