Океан в скафандре

 с благодарностью  Роберт Ланца за теорию Биоцентризма.
 
Мир — это не собрание разрозненных предметов, а единая нейронная сеть, гигантский светящийся шар сознания, где каждая точка — не случайность, а импульс общей мысли. Мы привыкли считать свои идеи частной собственностью, но истина в том, что мысли коллективны. Они — вибрации единого поля, которые мы лишь «считываем», когда наша внутренняя «температура кипения» совпадает с частотой идеи. Когда Адлер или Фрейд озвучивали свои концепции, они не изобретали велосипед — они просто подбирали слова к тому, что уже вибрировало в пространстве, доступном их уровню понимания. Место обитания символов и знания Карл Юнг назвал коллективным бессознательным, откуда мы и черпаем наши идеи. Я бы назвала это место коллективное сознательное, что точнее отражает суть явления: ведь гении берут свои идеи именно там. И они честно об этом говорят, что ничего нельзя придумать нового, а лишь стать доступными. Люди, находящиеся в похожем интеллектуальном или эмоциональном состоянии, «настраиваются» на одну и ту же частоту.
Если, по теории Роберта Ланца, сознание создает реальность, то коллективные идеи — это способ Вселенной координировать это создание. По мнению Ланцы, когда тело умирает, сознание не угасает, а возвращается в базовое поле.
В лингвистике слово не является вещью, оно лишь указывает на неё. Так и «Я» — это не сущность, а жест, биологический перевод того, что происходит в «нейронной сети» Вселенной.
В этой системе координат то, что мы называем «Я», которое не существует, но дает ощущение реальности,  «Я» — это язык тела. Это уникальный диалект, на котором бесконечный и безличный Океан сознания пытается заговорить с плотным миром материи. Мы приходим в этот мир с заданным «алфавитом» — нашей биологией и натальными настройками, — но то, какую книгу мы напишем, зависит от нас. Один ограничится бытовым рассказом, другой развернет сложный роман, а третий превратит свою жизнь в чистую поэзию.
Разница лишь в температуре доступа. Сознательным усилием мы можем менять накал своего присутствия, раздвигая рамки «скафандра» — нашего эго, которое часто жмет и мешает видеть истину.
Жизнь — это  дегустация берега. Волна накатывает на песок не для того, чтобы остаться там навсегда (это физически невозможно), а чтобы прикоснуться к границе, «поцеловать» твердь и забрать этот опыт с собой в глубину.
Разве нужна теория пальме, которая просто растет? Разве нужна теория волне, которая просто движется?
Пальма просто растет, пропуская через себя соки земли и энергию солнца. У нее нет «теории фотосинтеза», у нее есть сам фотосинтез.
Волна просто катится, подчиняясь плотности воды и силе ветра. У нее нет «теории гидродинамики», у нее есть движение.
Теория нужна только тому, кто отделил себя от процесса. Теория — это костыль, попытка ума объяснить или оправдать то напряжение, которое он чувствует. Как только гвоздь прикоснулся к магниту, ему больше не нужна «теория магнетизма». Он просто стал частью этого поля.

Большинство людей на этом берегу заигрываются в «карнавал». Они надевают маски, верят в серьезность своих ролей и смертельно боятся момента, когда спектакль закончится. Но по мере роста осознанности отношение к карнавалу меняется: сначала ты веришь в роль и страдаешь в ней. Потом ты понимаешь, что ты — актер, и начинаешь играть осознанно. Затем ты становишься зрителем, которому забавно наблюдать за примитивной суетой масок.
И наконец, наступает пресыщение — момент, когда ты хочешь «идти дальше», за пределы этого однообразного шума. Когда ты уже знаешь алфавит и все возможные сочетания букв в этом «карнавале», тебе становится скучно перечитывать одну и ту же главу.
Человечество веками создавало теории, чтобы оправдать свои метания внутри скафандра. Фрейд видел в тяге к смерти «инстинкт разрушения», но он ошибался в интерпретации, глядя через призму своих личных дефицитов. На самом деле, тяга к финалу — это не болезнь, а здоровая гравитация сознания. Это состояние, когда гвоздь неумолимо тянется к магниту.
Теория нужна только тому, у кого болит. У Фрейда болело одно, у Адлера — другое; каждый «пел» о своем узле, превращая свою травму в универсальный закон. Но там, где заканчивается боль, заканчиваются и теории. Тебе больше не нужен «Я-язык тела», потому что в океане не с кем разговаривать — там всё уже и так понятно, там царит единство.

Мы боимся смерти только потому, что отождествляем себя со скафандром. Но правда в том, что ни одна волна не осталась на берегу. Все они возвращаются назад. Вселенная забирает своё обратно, в целости и сохранности.
Конечная цель этого путешествия — не построить идеальную теорию или победить в карнавале. Больше нет нужды «дегустировать» берег, потому что ты и есть тот, кто создал этот берег.  Цель в том, чтобы однажды, насытившись вкусом песка и соли, просто снять скафандр, оставить его на берегу, а самому снова стать Океаном. Снять скафандр и оставить его на берегу — значит перестать цепляться за форму, за имя, за личную историю и за все те «теории», которыми мы пытались заштопать дыры в своей броне.
Вернуться в состояние океана — это не потеря себя, а избавление от тесноты. Там, где нет боли, нет и слов. Есть только бесконечный, пульсирующий покой.
 И когда мы возвращаемся туда, мы понимаем: мы никогда и не были отделены. Мы просто на мгновение вышли на берег, чтобы почувствовать его вкус.