11. Толтек. Аэромир. Серебряное Облако

ТОЛТЕК. АЭРОМИР.
ОДА ОДИННАДЦАТАЯ.
СЕРЕБРЯНОЕ ОБЛАКО.


11-1.

Один день, два, три, восемь, пятнадцать, двадцать пятый день… Василий практиковался в праноедении.

Вдыхал холодную, тягучую, серебряную ленту носоглоткой.
И лента расстилалась вдоль по нёбу и опускалась ниже по гортани, а по дороге рассыпалась в золотую пыль, клубилась облаком и грела, и искрилась.

А альвеолы лёгких расправлялись непривычно, дым силы затекал в сосуды, в капилляры. Поршень диафрагм и опадал, и понимался, проталкивая жар золотой взвеси ниже. Живот Василия наполнялся чистотой, прохладой, как ни странно.

Ему не надо было суетиться.

Он не ходил работать в мастерскую, ни с кем встречаться не желал и не искал общения.

Нет! Нет! Нет! Не потому, что он ушёл из Мира! Он лишь забрал внимание отовсюду.

Есть нечто, что лежит вне целей.

Простое наблюдение саморасширяет и заполняет мир частицами тебя. Взаимопроникновение с Миром полнится. Необходимость в материальном отступает, простор для постижения оставляет присутствующего здесь, сейчас,… как не банально. Мы зрители того же сна, лишь потому, что все договорились.

Он — эта призрачная точка в безвремении.

Василий превратился в созерцателя. Так надо. Он — не снаружи, но, и не внутри — не тело. Он — сущность, наблюдающая быт скафандра своего, светящаяся сеть, пронизанная ветряным пучком свечений.

Он наблюдает сущее, вне оболочки.

Зачем он здесь?

И почему — такой?

И в чём задача этого скафандра?

Образ — плод молчания мысли — теперь его стезя...

И голова пустая, ещё мощней и тоньше замышляет….

11-2.

Он встретился с ней на бульваре Чернышевского.

Коротенькое платье в белый крупный круг, коричневое, и подол — воланом.
Нагая красота под тоненьким сатином. Желание словно плыло в облаке пространства, но, и, устойчивое, попирало землю шагом острых шпилек.

Её опоры — бёдра, голени и икры — крепки, составлены через шарниры крупных, тренированных коленей, с точёной чашечкой. — Всё привлекательное девы естество, расчерченное на виду штрихами круговых диагоналей нитей в ромбы по тонкой вязке шёлковых чулок — коричневых, в цвет платья.

А пышная, — уложенная волнами причёска, разобрана на кисти крупных прядей, и скованна под скобкой бижутерной, под чёлкой — быстрый, карий взгляд.

В ней сконцентрирована завершённая несовершенность, сокрыта подсознательно непогрешимость, сила страсти.

Его приказ удильщика — наследство Мира луанов, — исторгнутый пронзительно через взгляд, заставил её, на миг, приостановиться. Не сразу… Вот сначала, будто зафиксировала мельком, лишь, уголками глаз, его игривую чеширскую улыбку!…

Сама, что делает, ещё не понимая, она прошла инерционно мимо, быть может, пять шагов, не более, но-о,… замедлилась, и в забытьи, всё так же отрешённо в даль смотря, вдруг, обернулась, подплыла и угнездилась рядом с ним уютно, расправила волан подола, сжав колени ровно... И-ии — Замерла, всё, будто, размышляя о своём, пространном… на камье, которую он только выбрал лишь для них одних!
Весь мир — не существует!

Вот, повернулась медленно к нему, наверное, в ожидания чуда, встретила улыбкой — глаза в глаза, — друг друга лицезрели несколько мгновений! Как вдруг, она решительно прильнула, всей собой подавшись вперёд… сомкнулись в поцелуе.
 
Иль это он опередил её и притянул к себе, припал губами?

Событие свершилось ранее, чем осозналось? Нет!

Ему так захотелось думать на мгновение,... хоть и знал: приказывает здесь Она! Но что за наваждение?...

Отсчёт мгновений словно капал с неба.
Неведомому ритму повинуясь, синхронно встали оба и,… увлекаемые ветром соглашенья, плечом к плечу пересекли бульвара ширину и углубились перпендикуляр проулка.

Их осветила где-то там Фурштадской перспектива. Обернувшись к солнцу и, сделав шаг,… они поплыли вверх над тротуаром… минуту, две, назад, — исчезли в всплеске света, в кружении сверкающих кристаллов, держась за руки. Дух их растворился в гранёном хрустале парабол восходящих блистающего солнцем дня……

Тела их обнажились и сплелись в одно уже в полёте! Им всё равно где оказаться, коль вдвоём …

А стон протяжный озвучил пустоту пространства меж мирами, означил ликование особи, нашедшей особь!

Зачем нам отдавать отчёт себе в происходящем, когда так сладок разворот миров в тончайших проявлениях!

Василий её вдыхал губами через губы — из той прозрачной, из телесной колбы, в себя вбирая облако души, и, возгоняя сквозь огонь желания, через реторту собственного тела, взамен ей золотую пыль во чрево возвращал!

Нам тело для алхимии дано. Сиюминутной!

Вся страстию опылена снаружи и внутри, она на пыль распалась… и вдохнул горячую всю разом без остатка!

О! Осомбреро!...

О! Осомбреро!...

О! Осминоуг!...

О! Октопомпа!...

Сунметанит!...

Войди в свою обитель из блуждания! —

Как заклинание, заребрили в голове накаты рифм — предтечи явных слов, — загадки дешифровки….

11-3.

Его и пробило в темя и насквозь, изломанным, мерцающим разрядом.

Дыхание восстало и опало, словно поршень, восстало и опало, прилегая плотно к прозрачным стенкам тела призрачного,… сотню тысяч раз.
Он ждал случайной искры с нетерпеньеим!...
Но! Вот она!...

Василий видел город!

Перед созерцающим раскрылся пейзаж. Куда бы взглядом он не обращаля, — везде парил прекрасный образ сна!

Василий различал череду форм, обёрнутых тончайшей сеткой и собранных из пиксел, словно капсул, сладчайшего, прозрачного граната! Прозрачно—белого! То оболочки женоформ манили языком лизнуть, рецепторы дразня.
 
Облаковидных зданий выпуклости гнулись, блестя искрами капсул водянистых.

Средь облачных Данай,  разбуженных дождём лучистых брызг и бликов, плыли рыбы, словно стаи глаз растянутых и обоюдоострых! Веретеновидные, — со множеством окон—зрачков моргающих в  телах чешуй-пикселодробных, и там, и тут скользили наперегонки!

Но попадались среди домов летающих архи-диковинные формы.

Вот — вертикальные, разветвлены, пещеристы, похожие на глыбы туфа, испещрены ходами, словно порами! Утыканы иллюминаторами глаз разновеликих, в глазницах—углубленных в сложных формах! Все светятся сквозь стены. Скручены, что мёбиуса камни восьмёркообразные! Даже он такого в своём не находил в глубоком подсознании!

Летят одни, а прочие — неподвижны.

Василий оглянулся.
Где же, где он?

Вот незнакомка повернулась на бок, бедро высокое вписав над горизонтом, и что-то отрешённное мурлыкнув, во сне вздохнула животом и грудью, не очнувшись.

Холмы прозрачны обнажённых форм?!… Нет, это — лунный свет из окон белый льётся!  Разбросанные пряди вкруг лица струятся, как вспышек золотых протуберанцы. Уложены по бороздам лучистых складок на подушке, подобно шлейфам тонких к микросхемам — путей, бегущих из чипа головного в город дивных снов.

Свечение тел?...
Нет! Точно — показалось…

А было ли соитие?

Да! Нет!

И кто она? Знакомые черты?

Банальности, происходящего в мозгу, должны исчезнуть…

Услада красотой лишь радует его.

Василий в гармонии ищет суть всего.

Ужели с ней они смогли проникнуть, сиюминутно к смыслу напрямик?!
 
Сомкнутыми телами, сложили пазл желанный — ключ к красоте, ключ к жизни, доступ к свету!
Ужель им, отдались все тайны разом?

Прикосновение тел рождает инфоток. Проникновение взгляда внутрь архитектурного пространства — то же!

Вдох и выдох долгий составляют мудрость.

Обмен взаимопониманием сбылся между ними просто так?

Василий не забудет этот факт.

Так концентрация в Архитектуру, нам открывает анфиладу-путь в другие измерения познания, те, что постигнуть Архитектор смог.

Вот — бёдер, распахнутых арки—небоскрёбы! Ты в глубь стремишься! Шествуешь меж ними и проникаешь в гроты, всходишь на холмы телесного благоустройства, созерцаешь волнистых горизонтов новых виды с высотных перепадов тела здания!...

Эмоция в тебе дрожит, как будто звук высокий. Она в реципиенте порождает тонкий отклик. Тела входящие звучат, волокнами вплетаясь в формы зданий! Пространства гулкие осознаются, когда живущие их наполняют!
Дом — для жильца, есть тело для души!

И в резонансе камертоны ловят дрожь друг друга. — Твой зритель пойман вдохновения мигом!... Теперь настал черёд творить реципиента! Так действует произведение—картина. Будь то в отдельности театр, музыка, литература, живопись — всё в совокупности — Архитектура. Открывший резонансные замки, через гармонии искусство шлёт ключи тому, кто подготовлен слышать…

11-3.

Василий щёлкает замком двери, спустился в холл отеля.

На улице ветер. Набрызги дождя набегами ерошат мокрый глянец улиц. Сияют цветом отражения витрин, волнуется душа от вдохновения. Эфир мерцает в созидании чуда и тянет в городскую глубь.

Но почему — вне дома?

За новизной?
Банально. Пошло? — Нет!  Свежо и не предвзято! Обыденность прочь!
Прекрасна незнакомка! — сновидений Муза! Летящий город всё ещё в глазах...

Знакомые черты? Где их он видел?

Вооо-он над мостом Литейным пиксель—формы… Василий им внимает и от сюда. Да, странные трансформы облаков…

Такси в пути настигло скоро.

Василий позвонит ей завтра…

Или нет?

Вертится давешний апартамент—отеля образ Фёдор Киму… Видение странное,… знать, Фёдор не воспримет! —
Ещё вчера Василий сомневался… Сегодня — нет! Одобрен вариант!

И снова взгляд его выхватывает город для аэритов: белый силуэт меняется в потоках белых струй, похожих верно, на локоны вчерашней незнакомки.

Откуда дежавю воспоминания?
Откуда свет реальный проявился у женщины земной!?
Нет-нет-нет-нет!... 
Такое — невозможно!
Что если — да?...
Потом,…потом, потом…


…Ким точно пропадёт в недоумении! Пусть, что же из того? Василий обещал «небесный» образ?! — Ким его получит! А будет ли доступен конструктив летящий для исполнения в реалиях земных?

Конечно, будут! Василий всё учёл. Сей пазл сложился! Незамедлительно принять для исполнения!....

11-4.

Весь коллектив работал в напряжении.

Василий не сдавался, улучшал.

Макет гранёный бликами блистает! Прозрачным доминирует неологизмом в мыслительном развороте словаря Архи-прозрений прочих….

10-5.

— Да, что ты — охренел! Сам посуди! Стеклянные каркасы, это — космос! Где средства я возьму? Партнёры нас сожрут!

— Смени партнёров. — Василий стал насмешлив. В него вселился убеждённый дух —
— Или Архитектора смени. Верну аванс. Но ты вернёшь все файлы и макет, подпишем соглашение о неиспользовании. Ты готов без боя отказаться от такого?!

Здесь твой шанс ворваться лично в историю Архитектуры. Да, повторяю: твой, не мой. Я — уже история! Пускай, среди утопий, что ж… — Василий улыбнулся. —

— И, возможно, в твоих глазах я есть нахал самовлюблённый, мне плевать!

Отель сей — отголосок бОльшего проекта. Я создаю сейчас, в других мирах. Пока он — в голове, но полностью оплачен. Тебя я приглашаю исследовать твой шанс земной! Концепт есть знак! Хватай!

Или — не веришь?

— Мне говорили, что ты — псих! Но, чтобы настолько! — Фёдор полулёг в своём трансформер-кресле. Взгляд его поднялся по оппоненту, с головы до ног сто раз.

Василий безмолвствовал, не отрывая глаз. Ему был симпатичен этот хваткий чернобородый мужичок в кальчужном свитере из шерсти крупной вязки.

— Ан, сдюжит! — Или нет?...

За чёрной мглой витрины, покрытой бликами округлых  отражений от точек потолочных ламп, краснело небо фоном за кубизмом безумных городских нагромождений. Влетали в перспективу мириады цветных корпускул—звёзд в разломах улиц, мигали и лучились в темноте, светя пути осознанных движений. Так вереницы ярких светляков чертят пунктиры направлений трасс пересечений новых информаций.

Фёдор мыслил.

Из черноты ночной, расплывчатый блеснул, словно наития набрызг. Зигзаги капельные  поползли из тонких струй прозрения с той стороны мембраны тёмной грани стеклопакета куба кабинета.

Кубизм градостроительный расплылся на витраже оконном аква-сюром.

…И, как тогда он в мыслях зашагал от отеля прочь...
С ней больше не встречался. Да, впрочем, и она не позвонила. Ни — имени, ни — телефона нет: вписалась в книгу молча, не смотреть велела.

А он играл в игру — не подсмотрел.

Теперь — жалел?

Быть может….

А не отмотать ли? Не зайти ль спросить в отель?…

Он словно знал… о чём-то много большем!
О! Странное томление предчувствия!…

Неведомому дОлжно скрытым быть на всех невидимых и видных планах…
Он так решил.


11-6.

А за спиной у Кима Фёдора, в мембране отражался приподнесённый силуэт макета. Такое в точности, как представлял Василий. Нет! — Даже лучше! Очень материально! Почти, как воплощённое творение.

Вот цепеллины с острыми, носами как рыбы-меч или — глаза чудил, плывущих в облачных клубах женообразных?...

— Всё-всё! Иди!... Останусь думать! Макет не забирай! — Ким Фёдор словно бы воспрянул из забвения. Кресла  шестерни вновь  вышли из бездвижия, закрутились, а спинка поднялась и оборвались грёзы…

Привстав, он сжал Василия руку.

Василий — вышел в мир.

А Ночь — блестяща!
 ***