Нельзя говорить

Стихия

В этом году выпало аномальное количество снега. Коммунальные службы разбирали метровые завалы, а МЧС оповещало население о чрезвычайной ситуации: просило запастись водой и быть осторожными на дорогах. Люди оказались заперты в своих квартирах без воды и электричества. Жители сами прокладывали себе тропы к магазинам и дорогам.
Новогодняя суета сменилась другой — тревожной и выматывающей. Нужно было согреться, найти воду и бензин для генераторов. Тихая и упорная борьба с холодом. В метровых снегах, с лопатой в руках и пустой канистрой вдоль дороги — так ощущал себя прохожий на улицах. Без электричества жизнь будто снова была отдана природе, а человеку оставалось лишь его сознание. Погруженные в дела и заботы, люди смотрели на снег и негодовали о том, сколько дел он им принес.
А что природа?
Она не спешила и не тревожилась, а спокойно рисовала сугробы в эту предновогоднюю ночь, выстилая картины уходящего года.
Снег давил на землю и гнул деревья своей тяжестью, словно собрал все истории прошедшего года и представил их людям для прочтения. Он сжимал кроны и ломал ветки, они трещали и кричали, передавая истории всех людей. Множество судеб было разбросано на бесконечных полях, в жилых районах, на важных региональных и проселочных дорогах, в каждом дворе и в каждой семье.
Но была одна история, которую не услышали бы люди, даже если бы остановились и прислушались к веткам, кричащим о ней.


Дом

Последние декабрьские дни Ваня провёл дома. Он ощущал холод. Пальцы его не слушались и были ледяными. Казалось, что мороз зимы добрался до его души. Он тихо сидел в своей комнате и перебирал старые пазлы. В его распоряжении были картинки, которые не так давно подарила ему бабушка. Он внимательно и неторопливо рассматривал каждую.
На первой был изображен огромный замок, скрытый в густом тумане.  Он стоял где-то в глубине леса, за высокими стенами, отрезанный от всего мира. Ваня долго смотрел на него, пытаясь разглядеть окна, но замок оставался глухим и пустым. Ваня изучил картинку, но в итоге отложил её в сторону.
На следующем пазле вырисовывалось озеро, на берегу которого сидел мальчик и бросал в воду камни. Было видно, как вода дрожит под галькой и размывает отражение неба, ломая его. Мальчик на секунду задержал взгляд, будто пытаясь вспомнить что-то важное, но в итоге перевернул эти пазлы тыльной стороной вверх и стал рассматривать следующую коробку.
На последней картинке был огромный маяк на краю утёса, под которым бушевал океан. Свет маяка уходил вдаль, в темноту. Ваня вспомнил, как мечтал поехать к такому маяку, подняться на него и посмотреть вдаль, на бесконечную воду. Дедушка рассказывал ему, что маяки освещают путь кораблям. Ваня любил корабли.
Ваня небрежно бросил коробку и сел на кровать.
За окном суетился дед. Он старался очистить двор от выпавшего снега. Небольшая дворняга бегала рядом с ним и зубами пыталась поймать лопату. Лохматый и шустрый пес резвился в сугробах. Он бегал вокруг деда и, казалось, хотел сбить его с ног.
Дед то грозно ругал пса, то набирал снег в лопату и ласково скидывал его на дворнягу. Пса это радовало — он ловил снежинки пастью и крутился вокруг.
Резкий стук в окно прервал мысли Вани, и он вздрогнул от неожиданности.
— Ваня, выходи на улицу! Чего сидишь? Поиграй с Гошей! Он под лопату лезет!
Ваня, успокоив сердце, тихо встал с кровати, взял куртку и двинулся к двери.
Он проходил через комнаты дома, казавшиеся теперь чужими и неуютными. Гостиная, где обычно надрывался телевизор, наполняя пространство пустыми словами, теперь молчал, отражая в своем темном экране лишь свет окна. Лампа, которую почти никогда не выключали, стояла погасшей — словно ждала, когда в неё снова вернётся жизнь.
Всё вокруг замерло. Только старые половицы тихо отзывались на шаги мальчика. Где-то в глубине дома Ваня слышал, как бабушка на кухне готовит обед и вполголоса напевает свою любимую песню. Этот звук едва держал дом от окончательной тишины.

Мальчик вышел на улицу. Яркий, отражённый от снега свет ударил в глаза, заставив его зажмуриться. Дверь за его спиной хлопнула — и, в ту же секунду, с радостным рыком к нему подбежал Гоша. Собака обежала его вокруг и, подпрыгнув, поставила лапы ему на грудь. Ваня терпеливо принимал его ласки. Он опустился на колени и гладил собаку. Его глаза медленно привыкали к яркому свету, и он смог рассмотреть любимую морду своего пса. Собака с особенной любовью кусала руки мальчика и хватала его за рукав. Его всегда забавляла игра с пушистым другом.
На лице Вани появилась слабая улыбка.
Он резко поднялся и молча направился к деду, который по-прежнему расчищал дорожку от снега.
Наверное, он хотел бы сейчас лепить снеговика и бегать вместе с Гошей по сугробам. Взять санки и научить пса катать его  — или наоборот — катать пса на санках. Он хотел бы громко смеяться. Над тем, что снег холодный. Над тем, что солнце светит. Или… над чем он смеялся раньше?
Ваня остановился на мгновение.
Над чем он смеялся обычно?..
Собака схватила его за рукав, требуя внимания.
Дед внимательно посмотрел на мальчика.
— В чём дело?
Ваня посмотрел на деда, но не ответил.
— Ты заболел? — повторил низкий хриплый голос, полный любви и заботы.
— Да, — не раздумывая, ответил Ваня.
— Так в дом иди! Ты почему не сказал? Иди в дом, скажи бабушке, чтобы температуру померила и лекарства дала. Иди в дом!
Он слегка толкнул мальчика в плечо, указывая на дверь.
— МАРИНА! МАРИНА! МА-РИ-НА! — громко кричал дед, пока мальчик шёл обратно в этот холодный дом.
Женщина выглянула из окна.
— ОН ЗАБОЛЕЛ! ДАЙ ЛЕКАРСТВА!
Убедившись, что жена его услышала, мужчина снова принялся складывать снег в кучи.
Бабушка напоила внука тёплым чаем, измерила температуру, которая оказалась нормальной, накормила обедом и дала наставления лежать на кровати и не вставать. Постараться уснуть и обязательно выздороветь за несколько дней до приезда родителей. Болеть нельзя. И выходить на улицу нужно только тепло одетым.
Мальчик молча кивнул и ушёл в свою комнату.
Он послушно лёг на кровать и закрыл глаза.
Тяжело дышать, когда не хочешь этого делать. Странно, почему он не заболел. Ведь он ощущал, как горло давит. Он хотел откашляться, но не мог кашлянуть. Горло першило, и его явно знобило.
Почему нет температуры?
Ваня тихо уснул.


Сон

Лист белый. Вспышка. Мольберт — пустой. Палитра в краске. Окно закрыто. Руки — больно. Человек. Цвет — красный. Красный. Больно. Свет. Окно. Птица, птица…

Птица летит и рассекает ветер. Ей хорошо и свободно. Интересно, думает ли птица о том, что она свободна, или ею движут только инстинкты? В одной из энциклопедий Ваня читал, что птицы видят очень далеко — в три–четыре раза дальше человека, а некоторые даже в восемь раз дальше. Его это очень удивило. А что если бы он был птицей — что бы он мог увидеть?

Когда он был птицей, он видел далеко, но не смотрел на себя.

Он видел, как маленькие муравьи тащат кусочек вафли в своё убежище — тот упал совсем недавно из рук девочки лет трёх. Она гуляла на площадке с мамой и, увлёкшись насекомыми, небрежно роняла им свои дары. Те рады лакомствам и несут их, чтобы прокормить свою большую колонию, отложить яйца и вырастить потомство.
Птица видела, как маленькие муравьи преодолевают препятствия и несут тяжесть в пятьдесят раз больше себя.
А что если бы этому маленькому муравью сказали:
«Эй ты, маленький муравей! Ты слишком мал для такой тяжёлой ноши. Ты не справишься!»
Сломал бы его груз, который он несёт? Или он пошёл бы дальше своей дорогой, лишь укоризненно пошевелив усиками в сторону кричавшего, и, перелезая препятствия на своём пути со своей непосильной тяжестью, продолжил бы строить свой дом?
Думаю, что так и было бы в мире муравьином.
Всё в природе сделано так, чтобы созерцать, расти, развиваться, бороться, погибать и рождать новое. Всё основано на инстинктах.

А все ли действуют инстинктами?
Говорят, что человек разумный, и инстинкты ему неподвластны. Он — бог мира и природы. Он и есть творец.
Но что он творит?
Будь он муравьём, он бы так же усиками фыркнул на то, что творит человек. С природой. С другим человеком. Что творит человек с Ваней, когда тот и есть сама птица.

Какой ужас творит человек с Ваней?

Вспышка. Человек. Краска. Цвет — красный. Больно. Окно. Птица.

Что ещё видит птица, когда летит сквозь плотный ветер? Холодно ли ей? Насколько страшно летать в первый раз?
Ваня читал, что разные виды птиц могут развивать скорость до 150 км/ч. Ваня подумал, что это очень быстро, потому что он помнил, как бабушка ругалась на деда, когда он ехал слишком быстро. Тогда Ваня спросил:
— Быстро — это сколько?
Дед ответил:
— Всего-то сто пятьдесят.
Интересно, а птицам так же страшно летать быстро, как бабушке с дедом ехать?
Если бы Ваня был птицей, он бы улетел сейчас далеко — к морям. И был бы он чайкой. К тому маяку на пазлах, которые подарила ему бабушка.

Больно. Цвет — красный. Вспышка.

Сон перенёс мальчика в бесконечный океан. Скопление чаек над водой высматривает добычу — они кружат, режут воздух крыльями, громко кричат и переговариваются между собой. Ветер гуляет над волнами, подхватывает крики и уносит их в серую даль.
Ваня среди этих чаек. Он кружит над водой. Он чувствует ветер под крыльями, чувствует силу в теле. Завидев блеск маленькой рыбки, он начинает снижаться. Порывы ветра мешают ему, толкают в сторону, швыряют вверх, но он – сильная и опытная птица. На охоте он не в первый раз.
Он складывает крылья.
Ниже.
Ещё ниже.
Остальные чайки кричат, словно поддерживая собрата. Крики становятся громче. Резче. Нетерпеливее.
Ветер снова бьёт в грудь, но чайка удерживает направление. Её не сбило. Её не унесло.
Она падает вниз.
Резко.
Вода рассекается под тяжестью птицы.
Крик. Очень громкий.
Чайка выхватывает рыбу из воды. Вторая уже рядом — с криками, с яростным хлопаньем крыльев — старается вырвать добычу. Третья бьёт клювом, четвёртая тянет рыбу за хвост. Крики становятся дикими, рваными, визгливыми.
Пятая.
Шестая.
Седьмая.
Чаек не счесть.
Крылья бьют по воде. Перья летят в воздухе. Клювы щёлкают. Кто-то кусает Ваню за клюв, кто-то рвёт добычу, кто-то кричит так, будто мир сейчас расколется.
И вдруг Ваня не чайка.
Он рыбка.
Он маленькая рыбка.
Он пытается кричать, но не может. Он всего лишь маленькая рыбка. Он не может кричать. Он не умеет. У него нет крика. Он может только жабрами пускать пузыри и ртом хватать воду.
Где крылья?
Где воздух?
Лезвия клюва со всех сторон. Ваня в крови. Он весь крови. Клюв - это лезвие.
Он маленькая рыбка, которая ловила водоросли. Он плавал между стеблями, щипал мягкие зелёные нити, ловил мелких моллюсков. Может быть, он вырос бы в большую рыбу. А может, так и остался бы маленькой, быстрой, юркой рыбкой, которая радуется водорослям и свету сквозь воду. Но лезвие проникает в плоть тела. Страх сковал его, он жаждет крика, как воды маленькая рыбка в лезвиях пернатого охотника, но он растерзан внутри на клочья и съеден стаей. 

 Страх. Ужас. Боль. Краска. Цвет — красный. Кровь. Кровь! Больно! Окно! Свет…


Молчание

Ваня просыпается в поту, он задыхается. Пот проступил у него на лбу, его трясет. Он смотрит в окно. Деда на улице уже нет, но он дома, в своей кровати, он не маленькая рыбка. Что ему снилось? Ваня пытается вспомнить сон, но он ускользает из памяти очень быстро. Последние крупицы сна, которые удается уловить, — это океан бескрайний, и в нем он — море. Ваня опускает глаза и понимает, что он мокрый. Белье его грязное, а матрас пропитался мочой.

Мальчик почувствовал, как по спине пробежал холодок. Стыд, липкий и тяжелый, накрыл его с головой, вытесняя остатки ночного кошмара. Он сидел на краю кровати и постепенно приходил в себя после сна. Ему срочно нужно решать эту проблему. Он подскочил и побежал к шкафу, руки все еще не слушались и дрожали, но он отыскал чистое белье. Грязные штаны он кинул под кровать в надежде, что все само по себе испарится. Он в панике начал снимать простыню, но с этим все гораздо сложнее. Где бабушка хранит чистое постельное белье? Что делать? Руки затряслись еще сильнее.

Ваня придумал. Он обратно натянул простыню, поправил уголки одеяла. Он хотел застелить все идеально, чтобы бабушка не заметила мокрую простыню, не захотела ее перестилать и не узнала об этом стыде, которым не хотел делиться Ваня. Ваня ничем не хотел делиться. Он очень аккуратно и педантично заправил кровать: уголок к уголку, подушка к подушке, выровнял все складки на покрывале. Проверил, на месте ли грязное белье под кроватью, еще раз оглядел комнату и вышел.

Бабушка спокойно сидела у окна, ее телефон все еще был не разряжен. Это было единственной связью с миром, и она листала новостную ленту, озвучивая ее Деду.
— Пишут, что снег до ночи расчистят. Мол, 30 технических машин еще отправили с соседних городов. Очень хорошо. Жалко только, что без света будем Новый год встречать.
— Что нам этот свет? Ляжем спать в 8 вечера. Нового года ты не видела что ли? 70 раз уже на него смотрела.
— Да.. и холодно, и закупиться не успели, и наготовить. И правда ляжем. Тем более Ваня заболел. Что нам этот праздник. — женщина посмотрела на внука и с любовью дотронулась до лба, — Ты как? Лучше?
Мальчик кивнул.

— Матвей, а включи генератор. Холодно ведь в доме. Я бы потерпела, мне-то что, а вот Ваня болеет.
— Да, теперь включать надо. Бензина мало. Но что поделать, если оболтус заболел. — с этими словами мужчина вышел из комнаты и направился к улице, видимо, добывать свет и тепло для внука.

В комнате остались только бабушка и мальчик.

— Ты кушать хочешь? Есть пельмени, борщ есть, молоко есть — на улицу вынесла. Есть компот, этим летом малинку мама твоя привозила, я закрутила. Вкусный, — протяжно произнесла она последнее слово, — Есть макароны, котлеты пожарить могу ещё. Что хочешь? Борщечка?

Мальчик не успевал ответить.

— Пельмени вкусные, давай пельмешки, домашние пельмешки. Хочешь?

Мальчик набрал воздух в грудь.

— Так, ещё смотри, что нашла! Рыбка, нашла рыбку сырокопчёную, хочешь?

Мальчик зажмурился и помотал головой из стороны в сторону.

— Вот ты привереда, — продолжила бабушка, доставая кастрюлю из холодильника. — Борщ всё-таки?

Мальчик кивнул.

Женщина подала еду внуку и продолжила свой монолог:

— Ваня, скажи вот почему ты не хочешь в художественную школу ходить? Михаил Петрович так тебя хвалит. Говорит, ты лучший ученик в классе. И столько денег уже потратили. Ты что, думаешь, деньги с неба падают? Одни эти твои краски сколько стоят. Мать дома не бывает, чтобы на художества твои зарабатывать. Чтобы ты человеком вырос, а ты вот… Всё бросаешь, как папка твой, прям. Ну, чего ты брови нахмурил? Ешь давай борщ. Я с матерью ещё поговорю насчёт этого, а то она вечно на твоём поводу идёт - то хочу, то не хочу.

Женщина встала из-за стола, обтёрла фартуком край стола, где упали крошки, и подошла к раковине вытряхнуть подол. В этот момент замигал и включился свет в комнате, завибрировал холодильник.

— Ну наконец-то включил он этот генератор. Сил больше нет в этой темени сидеть. - капризно выговорила женщина претензию или радость.


Лист

Гоша так же радовался каждому дню. День стал длиннее, и он теперь чаще видит своих любимых хозяев. Он видел, как бабушка тревожилась о сытости домочадцев, и дедушку, который хмуро срезал ветки, поломанные снегом. Ах да, снег… Снег давно сошёл, деревья уже не трещали под тяжестью, а проявляли первые зеленые лепестки и листья.
Гоше нравилось прыгать в сугробах, но играть одному было одиноко. Ему было грустно. Он часто смотрел в окно Вани, и наблюдал за ним когда тот просто сидел у окна и смотрел на белый лист. «Лучше бы вышел поиграть со мной!» — думала юркая собака.
Больше всех он любил Ваню и бабушку. От бабушки вкусно пахло, и она его кормила. А Ваня бегал с ним и хохотал. Но не сейчас. Сейчас Ваня только смотрел на белый лист и иногда даже не дышал. Гоша видел это, потому что часто наблюдал за ним из окна, положив мордочку на белые лапки.
Гоша помнил, когда это началось. Он помнил, как утром Ваня был весел, когда уходил в школу. На нём был большой рюкзак, а в руке огромная прямоугольная папка. Он бежал к калитке, похлопав по дороге собаку по голове. Гоша проводил его,игриво схватив за школьные брюки перед самым выходом. Ваня не разозлился, а только хихикнул, а потом постарался сказать грозно:
— Я опаздываю! — и закрыл за собой калитку.
В тот день ничего особенного не происходило. Гоша пару раз перегавкивался с соседским псом - кажется, они заметили прохожего. Потом заходил кот, большой и пушистый. Гоша его прогнал. Потом был ветер, и он устроился в будке. Кажется, тогда кормили его какой-то кашей, приготовленной бабушкой только для него. А потом дед выходил, и Гоша помогал ему с хозяйством — следил, чтобы куры не бегали и много не кудахтали. Хороший день был тогда у Гоши.

А потом пришёл Ваня. Сначала он почувствовал знакомый запах мальчика, но что-то в нем изменилось – он шёл очень медленно, не спеша. Гоша три раза обежал двор в нетерпении. Обычно, его терпение растягивалось на одну пробежку, а тут целых три понадобилось для того, чтобы дождаться своего любимого друга!
И, наконец-то, калитка открылась. Гоша со всей своей накопившейся радостью подбежал к маленькому хозяину, но Ваня не протянул руку, как обычно, и не погладил между ушками. Он даже не посмотрел на Гошу. Он шёл, опустив голову, словно его не было.

Гоша насторожился и принюхался. Запах был другим — чужим, сломанным, не таким, как прежде. Но что именно изменилось? Или… кем теперь пах мальчик?
Раньше Ваня пах сладко, по-детски, почти невинно. В этом запахе жили бабушкины угощения, школьная пыль, запах друзей, которых он тоже безошибочно узнавал, и лёгкая терпкость художественных красок — мальчик нередко возвращался домой, испачканный ими. Но сейчас на его брюках алели пятна. Краска ли это?...

Гоша вдохнул глубже…
Кровь! За ней тянулось ещё что-то чужое, незнакомое. Чьё-то постороннее присутствие. Тяжёлый, липкий, отвратительный запах чужого тела. Запах страха. Запах того, что не должно было случиться — никогда, ни с кем, тем более с таким маленьким.

Ваня шёл, не оборачиваясь. Слишком тихо. Слишком прямо. Будто оставил себя где-то там, позади.
Гоша тихо опустился на дорожку, аккуратно сложил лапы — как его учили, как будто от этого всё ещё можно было стать «хорошим» и всё исправить. Он смотрел вслед уходящему мальчику, смотрел на потёки, на сжатые плечи, на эту страшную, не по возрасту тишину — и не понимал только одного: почему его не было рядом?

С тех пор, каждый день он сидит у окна и смотрит на своего любимого человека — самым верным, самым преданным взглядом. Смотрит и ждёт, будто всё ещё надеется успеть. Ведь тогда он не смог защитить его — там, в мире, где человек способен так жестоко разбить другого, такого маленького и невинного человека…