Среди азарта и страстей

«И всюду страсти роковые,
 и от судеб защиты нет»
(А.С.Пушкин)

Мы расследовали загадочное убийство трёхлетней давности. Директор фирмы «Строим на века» снял со счёта в банке огромную сумму и отправился на дачу. Возле дачи нашли машину и убитого директора. Деньги исчезли. Жена директора Аэлита, узнав о его смерти, скончалась от инфаркта. Отец Аэлиты, Семён Матвеевич, в прошлом —  главный бухгалтер у своего зятя, вскоре после смерти дочери умер. Деньги не найдены. Однако просочились слухи, что жена бывшего главного бухгалтера, похожая на стареющую на кухне Золушку, после смерти мужа стала выглядеть, как вдовствующая королева.
Мы уже пообщались почти со всеми, кто мог пролить хотя бы лучик света на темень событий трехлетней давности. Осталась неохваченной только мать Аэлиты.
Я позвонила вдове с просьбой о встрече, но она сразу разочаровала меня:
— Вряд ли я смогу быть вам полезной. Во время тех трагических событий я была в больнице на операции. Домой я попала только на следующий день после похорон дочери и её мужа. Семен был в тяжелом состоянии: сильный кашель, высокая температура, двусторонняя пневмония. Медицина оказалась бессильна
Но я все-таки напросилась на аудиенцию, чтобы побольше узнать о Семене Матвеевиче, главном бухгалтере, уволенном незадолго до загадочной гибели директора. Надежда Романовна, выйдя мне навстречу, пыталась улыбаться, но ее потухшие глаза были переполнены вселенской грустью.
Высокая, седая, худая, как египетская мумия, но с осанкой королевы, она поразила меня безупречным вкусом: зеленое шелковое платье идеально сидело на ней и казалось изысканным, на шее две нитки жемчуга сказочной красоты, в ушах изумрудные серьги, на пальце кольцо с изумрудом.
Перехватив мой удивленный взгляд, хозяйка объяснила:
— Эти украшения достались мне от свёкра, с которым я дружила. Перед смертью Матвей Лукич рассказал мне, что его жена Анастасия, которую он очень любил, была из богатого купеческого рода. Она рано покинула этот мир, а умирая, просила его передать эту шкатулку с драгоценностями самой лучшей женщине, которую он когда-нибудь встретит. И чтобы женщина обязательно носила эти украшения, а он, глядя на них, вспоминал свою Настеньку.
Матвей Лукич так и не встретил женщину, достойную драгоценностей жены. Он передал шкатулку мне, взяв с меня слово, что я буду надевать украшения и вспоминать о нем и о его Настеньке, а продавать их я могу только с пользой лично для себя или на добрые дела.
Только после смерти Семена я решилась надеть эту роскошь. В шкатулке еще много красоты, и я добросовестно меняю украшения в зависимости от обстоятельств.

АКУНА МАТАТА
(ЖИВИ В СВОЕ УДОВОЛЬСТВИЕ)
«Стоит ли удивляться несовершенству
человека, если он создан за один день?»
(Б. Лесняк)

Муж, конечно, ничего не знал о шкатулке, иначе он сразу же всё её содержимое проиграл бы на ипподроме. Семен был неисцелимо зависим от азартного тотализатора. Это не лечится. Ипподромные страсти бушевали в нем с огромной силой, зашкаливали, лишали разума, банкротили. Но он, как птица гомоюн, возрождался из пепла, умудряясь выходить из самых безвыходных положений и снова играть, и снова проигрывать. И так всю жизнь. Благоразумие не прорастало в его голове ни при каких обстоятельствах.
Мне даже вспоминать страшно, что он вытворял с моей жизнью, каким унижениям и страданиям он подвергал меня. А вот дочь и внуков Семен обожал. Родная кровь. Он никогда не делал им замечаний, всё всегда позволял, баловал, пытался исполнять все детские хотелки, мог часами развлекать их, брал на ипподром, с выигрышей покупал подарки. И при этом постоянно внушал им свои иждивенческие взгляды на жизнь: живи без забот, никогда ни о ком и ни о чем не беспокойся, наслаждайся жизнью, не обращая внимания на проблемы других.
Я объясняла, что жизненные принципы Семена — это не принципы, а полная беспринципность по отношению к людям. Но дети быстро проникались «беззаботной» философией и старались быть похожими на него. Они любили его.
Сначала я пыталась воспитывать и дочь, и внуков в лучших традициях коммунистической морали, потом — по православным заповедям. Я рассказывала им истории о верности, благородстве, милосердии, об умении дружить. Но, увы. Все мои призывы заботиться не только о себе, любимом, но и о других людях, нуждающихся в помощи, — глас вопиющего в пустыне.

Подробно о безнравственной жизни моего мужа, имеющего рабскую зависимость от азартных страстей, мне совсем не хочется рассказывать. Тем более, сейчас: с минуты на минуту сюда приедут парикмахер и косметолог и будут делать из меня экстравагантную даму. Завтра я в замечательной компании отправляюсь в кругосветное путешествие на лайнере. Нужно же соответствовать респектабельным спутникам.
Продаю потихонечку драгоценности, путешествую, пишу мемуары. Прошлое не умирает. Как раз недавно я закончила свою интерпретацию былых событий «Среди азарта и страстей», вспоминая свои впечатления об ипподроме и карточном клубе. И, конечно, главное действующее лицо там — Семен Матвеевич Скоробогатов. Если коротко о нем, то «не был, не участвовал, не замечен, не привлекался», а если у вас есть желание поближе познакомиться с этим персонажем, могу предложить вам экземпляр для прочтения.
Это не разборка жизненных позиций людей своего времени и их устремлений. Тайны чужой жизни невозможно разгадать. Понимание мира у каждого свое. Эти воспоминания — всего лишь иллюстрации отдельных эпизодов жизни людей, отравленных азартной страстью. Никакого анализа, только факты.


ОТДЕЛЬНЫЕ ГЛАВЫ ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ЖЕНЩИНЫ, ВЛЮБЛЁННОЙ В ЖИЗНЬ, НЕСМОТРЯ НИ НА ЧТО

ИППОДРОМ.ПОВОРОТЫ СУДЬБЫ
«Судьба переменчива: плохие дни
 чередуются с очень плохими"
(Л.Томлин)

С Семёном мы познакомились в Московском университете. Я поступила на филологический факультет, а он учился на экономическом.
Мезальянс: я — закомплексованная барышня из захолустья, серая мышка, а он — столичный красавчик, косая сажень в плечах, железобетонная уверенность в себе. Учился он легко. Ещё бы! У него же была феноменальная память. Прочитав один раз страницу, он запоминал ее содержание навсегда. А я целыми днями зубрила.
На последнем курсе я забеременела, мы поженились, и я переехала из общежития к Семёну, который жил вдвоем с отцом. Я умудрилась и диплом защитить, и дочь родить, и со свёкром подружиться. Матвей Лукич встретил меня с распростертыми объятиями. Он — прирожденный рассказчик. Я с огромным интересом слушала истории о его жизни, о человеческих слабостях, о московском ипподроме с его азартом и страстями.
Матвей Лукич — потомственный ветеринар, известный лошадник, примкнул к Буденному во время гражданской войны. Он, так же как и его командир, был фанатом лошадей, бегов и скачек, и так же, как Семён Михайлович, мечтал о возобновлении соревнований на беговых дорожках ипподрома.
Известно, что до революции Московский ипподром пользовался большим успехом и среди поклонников рысистых испытаний, и среди азартных игроков, и среди любителей легкой наживы. Об этом немало писал Гиляровский. Но после революции ипподром закрыли. Каждому очевидно, что строителям коммунизма с такой буржуазной забавой не по пути. Свекор любил рассказывать, что Московский ипподром своим возрождением обязан только Буденному и никому другому.
Семен Михайлович вернулся в Москву со своими конными полками в конце двадцатого года. Своим авторитетом и железными аргументами о необходимости выводить новые и совершенствовать имеющиеся породы лошадей, о необходимости мирового признания советских наездников, Буденный добился проведения на ипподроме регулярных испытаний лошадей различных пород на резвость и выносливость в деле, на состязаниях. Лиха беда начало. Уже осенью 1921 года были организованы первые советские официальные призовые скачки. Победителям в качестве призов выдавали именные маузеры. Наш Матвей Лукич тоже такой получил, очень гордился им.
С приходом в 1923 году НЭПа (новая экономическая политика) Будённый, человек азартный («Сталинский кентавр»), восстановил тотализатор. Вот тут-то и распустились пышным цветом ипподромные страсти, как когда-то в царские времена. Даже Александр III писал, что тотализатор — огромное зло, безобразие и развращение публики. Гиляровский активно боролся за запрещение тотализатора, критиковал московское дворянство за нерешительность в отношении уничтожения тотализатора. Но его хлопоты оказались напрасными, потому что тотализатор всячески поощрялся правительством как выгодный для казны.
Во времена НЭПа на ипподроме разгорались страсти, не всегда связанные с азартом скачек. Здесь не только ставили на лошадей, здесь заключали сделки, ворочили огромными деньгами, здесь бандиты устраивали свои разборки. Именно в это время на Московском ипподроме появился так называемый «заказной заезд»: желающий гарантированно выиграть платил наездникам, чтобы они пришли к финишу по его заказу.
Несмотря ни на что, отовсюду люди стремились попасть на Московский ипподром. Ведь это было единственное место во всем Советском Союзе, где можно совершенно официально вкусить запретный плод настоящего азарта. Во всей остальной стране это было строго-настрого запрещено. Вот что значит авторитет маршала!
Свекор восхищался колоссальной интуицией Семена Михайловича, лошадника с детства. Он не помнил случая, чтобы маршал ошибся в прогнозах на фаворита. При этом Матвей Лукич рассказывал, что они с Буденным бывали на ипподроме почти каждый день, знали всех жокеев и наездников, были в курсе всех интриг и договоренностей, в общем, ориентировались в непростых ситуациях островка азартной жизни.
Вероятнее всего, хваленая интуиция хорошо ложилась на закулисную информацию. Но Матвей Лукич, конечно же, не брал эти глупости в голову. И так ясно: маршал — великий человек. Не зря же на ипподроме разыгрывается приз Буденного. И когда у Матвея Лукича родился сын, он, естественно, назвал его Семёном в честь того, кого боготворил.
Как только мальчик подрос, отец стал брать его с собой на ипподром. Отца не смущало, что сын растет среди лошадей, наездников, жокеев, конюхов. Он надеялся, что сын проникнется любовью к животным, научится заботиться о них и станет хорошим потомственным ветеринаром. Сёма любил говорить, что он — дитя конюшни.
В 1949 году пожар уничтожил зрительские трибуны ипподрома. Но в 1955 году стараниями и авторитетом Будённого Московский ипподром был открыт вновь.
И Матвей Лукич, и его сын были фанатами ипподрома. Но их интересы при этом были слишком разными. Матвея Лукича на ипподром тянула не жажда наживы или легкого выигрыша, его привлекали любовь к лошадям и азарт. Он рассказывал мне: «Я с замиранием сердца наслаждаюсь зрелищем бегов и скачек и обожаю каждую лошадь, как любимую женщину. Я всегда ставлю «по маленькой», растягивая удовольствие испытывать азартную страсть».
Семёна ни лошади, ни бега, ни скачки не увлекали. Он шел на ипподром с единственной целью — сорвать банк на тотализаторе. Даже нашу дочь он назвал Аэлитой в честь лошади, которая принесла ему огромный выигрыш.
Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, но Семён наотрез отказался взять меня с собой на ипподром. А свекор, не отказывающий мне никогда ни в чем, провел для меня подробную экскурсию по территории азарта, наживы и страстей, куда ежедневно тянутся толпы советских граждан. И это понятно, потому что здесь можно разбогатеть, не зарабатывая деньги изнурительным трудом, и даже не воруя, а совершенно официально воспользовавшись тотализатором. Кто же не хочет на халяву вкусить красивой жизни?! Все надеются на желаемую материализацию азарта.
Может тебе и не посчастливится быть везунчиком, обласканным тотализатором, но попробовать-то можно! И люди пробуют, пробуют, пробуют. А жернова азарта безжалостно перемалывают их судьбы. Одни, промотав все средства и имущество, становятся фаталистами, другие уходят в вечный запой, а третьи — в вечность, стреляясь прямо на трибунах.
Боясь, что я стану заядлой «татошницей», то есть подсяду на тотализатор, свекор взял с меня слово, что не сделаю ни одной ставки. И я не играла. Я просто стояла в толпе мечущихся, стонущих, хватающихся за сердце из-за проигрыша и кричащих от радости, предвкушая выигрыш.
Мимо нас с Матвеем Лукичом пробежал орущий Семён с горящими глазами и дрожащими руками. Я громко окликнула его. Глядя прямо на нас, он не узнавал нас, не видел и не слышал. Он страшно ругался, несмотря на то, что вокруг были люди. Но традиционных нецензурных слов ему не хватило, и прозвучали такие лингвистические новообразования, что мне хотелось сразу и плакать, и смеяться. Дома я никогда не слышала от него ни одного бранного слова. Видно, проигрыш был очень большой, если нервы совсем сдали.
Я сгорала со стыда за Семена, но на его распущенность народ не реагировал. Наверное, такое поведение на трибунах — дело обыкновенное. Вероятно, люди понимают, что даже будучи очень разными, здесь все они «скованны одной цепью», и относятся друг к другу снисходительно.
Рядом со мной артист театра Сатиры и писатель-сатирик спокойно рвали проигравшие билеты. Один из них, шутя, объяснял другому: «Все правильно. Мы же поставили на самую красивую лошадь. А красотки-лошади,. оказывается, имеют такой же норов, как и красотки-женщины: с первого раза никого не осчастливят. Мы с тобой на эту серую в яблоках красавицу будем ставить всю неделю, а то и две, в общем, сколько потребуется, чтобы она прониклась нашим постоянством. И тогда эта лошадка, как истинная леди, обязательно отблагодарит нас за нашу верность и придет к финишу первой. Никто, кроме нас, не ожидает от этой кобылки такой прыти, а это значит, что выигрыш будет грандиозный, мы с тобой разбогатеем и, наконец-то, осуществим свои тайные мечты». Оба смеются. Видно, юмор помогает без истерик переживать проигрыши.
У меня проигрыши исключались, я же не играла с азартным тотализатором, поэтому я была заинтересована сразу во всех лошадях, наездниках, жокеях. Мне было совершенно все равно, кто придет первым, кто последним, лишь бы лошади бежали и бежали, а я бы любовалась и любовалась этим зрелищем. Я тогда еще не отличала бег орловского рысака от галопа скаковой лошади. Матвей Лукич пояснил мне только, что на скачках соревнуются скаковые лошади, бегущие галопом, управляемые жокеями, сидящими в седле, а на бегах соревнуются рысаки, бегущие рысью, управляемые наездниками в пристяжных качалках.
Мне нравились и бега, и скачки. Я не могла оторвать глаз от арены. Но азарт у меня так и не появился. Зато появился огромный интерес к лошадям. Мне ужасно не хотелось уходить с ипподрома, и Матвей Лукич пообещал взять меня с собой еще раз.
И взял. А потом еще и еще.
Матвей Лукич тщательно изучал программы бегов и скачек. Он за три часа до начала заездов занимал место на трибунах и внимательно следил в бинокль за тренировками, пытаясь определить, какая лошадь в отличной форме и, возможно, будет фаворитом, а на какую — сегодня категорически ставить нельзя. Мой свекор регулярно делал ставки, но без фанатизма. На ипподром он ходил не ради выигрыша, а к лошадям, которых он искренне любил всю жизнь.
Матвей Лукич комментировал мне всё, что происходило на арене и много рассказывал о лошадях. Я уже безошибочно узнавала скакунов чистокровных пород: арабской, ахалтекинской, английской верховой. Орловских рысаков я теперь легко отличала от рысаков американских и французских. Но на тотализаторе я, по-прежнему, не играла. Я приходила сюда отдыхать и наслаждаться красотой благородных животных, которые специально соревнуются между собой, чтобы продемонстрировать лично мне свою силу и выносливость.
Зрелищно было не только на арене, но и на трибунах. Удивительно разношерстная компания собиралась на ипподроме: интеллигенты, работяги, денежные дельцы, элита, пенсионеры, студенты, мошенники, богема. Встречались знакомые мне лица артистов, писателей, футболистов. Воздух на трибунах был пересыщен азартом и страстью.
Матвей Лукич вспоминал, что когда-то здесь собирались сливки московского общества. Очень часто приезжали МХАТовцы. Они не только играли на тотализаторе, но иногда даже садились в качалки и участвовали в забегах.
Свёкор рассказал мне несколько нашумевших историй прошлых лет, связанных с проигрышами, которые заканчивались скандалами, сердечными приступами и скорой помощью. А я поделилась с ним информацией противоположной реакции на проигрыш
Меня в свое время впечатлил веселый диалог двух друзей и я рассказала Матвею Лукичу об этом: «Поставив на красивую лошадь, два друга: один — сатирик, другой — из театра Сатиры, проиграли, но не унывали, а шутили. Тут был и тонкий дружеский юмор, и сатира на суровую действительность. Вероятно, по роду деятельности оба насквозь пропитались сатирой и юмором. Вот что значит настоящие профи, в любой ситуации держат марку!»
Лукич долго хохотал, а потом я услышала продолжение этой истории. Артист и сатирик добросовестно ставили на серую в яблоках, но она не спешила их радовать. И вот чудо произошло: их серая красотка — фаворитка. На эту «темную лошадку» никто, кроме двух веселых друзей не ставил, поэтому выигрыш — огромный. Артист ликовал: «Мудрые люди говорят, что мечты — это желания, на которые не хватает денег. И вот, наконец-то, все мои тайные мечты сбудутся». Он рвался к кассе за деньгами. Но не тут-то было. Друг показал билеты. Ужас! Сатирик, который по договоренности с артистом ходил делать ставки на серую в яблоках, по пути к тотализатору передумал и поставил все общие с артистом деньги на другую лошадь.
Такой пронзительный крик и изощрённый трёхэтажный словарь давно не сотрясали трибуны ипподрома: артист обвинял своего лучшего друга во всех смертных грехах. Народ долго веселился, глядя на своих кумиров. Вот вам и наглядная демонстрация тонкого дружеского юмора, вот вам и сатира на суровую действительность.
Пока был жив Матвей Лукич муж худо-бедно держался в рамках допустимого. Он работал младшим научным сотрудником в каком-то Богом забытом НИИ. Его зарплаты я не видела. Мне он, смеясь, говорил: «Начальники только делают вид, что платят мне, а я в ответ на это делаю вид, что работаю на них».
Думаю, что он свою зарплату целиком оставлял на ипподроме.
Я работала в редакции популярного журнала. Матвей Лукич был опытным ветеринаром. Наших общих денег вполне хватало на жизнь.
После смерти отца Семён больше не сдерживался в попытках озолотиться. Он хорошо знал закулисную жизнь Московского ипподрома и принимал активное участие во многих аферах и махинациях, происходящих там.
Игровая этика, мягко говоря, не соблюдалась. Ставки делали у букмекеров, минуя кассы; наездники сговаривались с денежными «тотошниками», «затемняли» лошадей (придерживали до нужного момента), применяли допинг: возбуждающее — с целью стимуляции, успокаивающее — для релаксации. Беспредел!
Сёма знал толк в лошадях, был знаком со многими наездниками и нередко с их помощью «угадывал» фаворита, добросовестно оплачивая информацию. Но это обычно были мелкие выигрыши в «одинаре», где ставят только на фаворита (первую лошадь). Чтобы серьезно обогатиться, нужно либо правильно предсказать победителей шести заездов («Шесть побед»), либо выиграть «Четверной экспресс» (угадать первые четыре лошади в одном заезде, правильно расставив их по местам). Но чтобы посягать на самые прибыльные виды игр, надо «иметь шансы», что означает «достоверно знать, как сложатся заезды».
Семён всю жизнь мечтал сорвать банк, поэтому регулярно ставил на  шесть побед и четверной экспресс и «заряжал» заезды, то есть договаривался с соответствующими людьми, как должны финишировать лошади. Платил за это немерено, а гарантий никаких.
Если все-таки случались приличные выигрыши, Сёма на них снова «заряжал» заезды. Но выигрышей ему катастрофически не хватало, и он стал пользоваться услугами местных ростовщиков, которые за драконовские проценты тут же у касс снабжали его деньгами для новых ставок. Семён был безнадёжно невезучим. Удачно прогнозировать игру ему не удавалось ни самому, ни с помощью оплачиваемых «консультантов», однако с упорством Валаамовой ослицы он продолжал «заряжать» заезды. Осечки случались чаще, чем выигрыши. Долги росли в геометрической прогрессии. Быть может, Сёма надеялся на чудо, но чуда не дождался, и под воздействием серьезных угроз ростовщиков мы переехали из отдельной квартиры в коммуналку. Личный горький опыт не пошел моему окаянному мужу на пользу. Он закрывал глаза на то, что тотализатор развивает нездоровый азарт, развращает и обкрадывает людей, увеличивает преступность, разрушает семьи.
Лучший адвокат начала двадцатого века А.Ф. Кони, активно выступающий против тотализатора на ипподроме, говорил: «Улучшаем породу лошадей, ухудшая породу людей». Не в бровь, а в глаз. Но человеческий азарт не искореним!
Семен всю свою непутёвую жизнь куролесил на ипподроме, с головой погряз в долгах, а отчаяние и депрессии от его пагубной страсти — у меня. Я видела его и нервным, и равнодушным, и азартным, но никогда не видела отчаявшимся и страдающим. Кроме того, у него был врождённый иммунитет к страданиям других людей. В конце концов, этот обреченный игрок, не умеющий ни страдать, ни сострадать, доигрался до того, что нам пришлось сказать Москве «Прощай» и отправиться в мое родное захолустье. Мы поселились у моей мамы в маленьком деревянном домишке на окраине города.
Семен устроился бухгалтером на местную фабрику и раз в месяц отправлялся в Москву, чтобы оставить на ипподроме свою зарплату. Я работала учительницей в школе на две ставки и корректором в издательстве местной газеты (корректировала статьи по вечерам, ночам и выходным).
Всю жизнь и на работе, и дома я вкалывала, как ломовая лошадь, и, естественно, времени на воспитание дочери у меня оставалось слишком мало. Зато Семен частенько бывал рядом с ней, проповедуя беззаботную иждивенческую жизнь. В результате для мужа и для дочери я была лишь курицей, несущей яйца, чтобы кормить их. Однако они были не довольны мною, потому что хотели, чтобы яйца были золотыми, а я не оправдывала их надежд, «не соответствовала». Я билась головой о стену равнодушия и раздражения, и все мои просьбы о помощи всегда оставались без внимания. Но Господь мне дал терпение.
Аэлита долго была в шоке от радикальных перемен, но потом подружилась с симпатичным одноклассником Петей Ковалём и стала успокаиваться. Окончив школу, она поступила в местный педагогический вуз, а ее друг — в Московский строительный институт. Петр познакомил нашу дочь со своим московским другом Кириллом, за которого она очень быстро вышла замуж.
Семён сделал всё возможное и невозможное, чтобы зять приютил нас в своей квартире. А когда Кирилл стал хозяином фирмы, мой муж умудрился убедить его, что лучшего бухгалтера, чем он, Семён Матвеевич, невозможно найти во всей вселенной. Вскоре зять купил нам с мужем отдельную квартиру.
Петя Коваль был в нашем доме частым гостем, даже слишком частым, и у меня вошло в привычку жаловаться ему на ипподромные страсти мужа. Петр заинтересовался тотализатором, а Семён, слушая Петькины рассказы о закрытом карточном клубе, где «играют с судьбой», мечтал попасть в этот клуб.

КАРТОЧНЫЙ КЛУБ. ИГРА С СУДЬБОЮ
"Судьба — вещь загадочная
и разуму непостижимая"
 (Плутарх)

Петр Коваль был завсегдатаем закрытого карточного клуба имени А.С. Пушкина. Муж уговорил Петра составить ему протекцию и поручиться за него. Свершилось. Семен — полноправный член Пушкинского клуба. Все члены клуба называли себя последователями Александра Сергеевича, но стихов не писали и даже не декламировали, и вообще поэзией не интересовались. И тем не менее, поэт был их кумиром, символом, эталоном. Почему? Потому что Пушкин был не просто азартным карточным игроком, он (по словам его друга А.Вульфа) считал, что «страсть к игре есть самая сильная из страстей». Пушкин говорил: «Я бы предпочёл умереть, чем не играть» (из воспоминаний английского путешественника Томаса Рейкса).
Оказыается, карточные игры на Руси появились еще во времена правления Ивана Грозного. При Алексее Михайловиче на них уже наложили запрет, а отъявленным картежникам вырывали ноздри. Петр I разрешил карточные игры, но только без денежных ставок. А вот Екатерина II, не отменяя ничьих запретов, сама любила играть в карты со своими фаворитами и придворными. В конце 18 века появились игорные дома, и карты стали повсеместным развлечением: крестьяне, дворяне, государственные лица коротали за ними время.
Повесть «Пиковая дама» знакома игрокам всех поколений. Александр Сергеевич описал в ней свою любимую карточную игру «штосс» (второе название «фараон»). Штосс — игра фатальная, мастерство тут не требуется совсем, нужно только везение. Играя в штосс, поэт говорил, что играет не с партнером, а с судьбою.
Штосс. Два игрока: понтер и банкомет. Им выдавались новые колоды, которые они распечатывали прямо за игорным столом (чтобы никто из игроков не мог сжульничать, подменив карту). Понтер выбирал из своей колоды карту, на которую он делал ставку, клал ее рубашкой вверх и объявлял сумму ставки. Если банкомет согласен с суммой, он поочередно раскладывал карты на левую и правую стороны стола. Если карта, на которую понтер сделал ставку, легла справа от банкомета, то выигрывал банкомет, если слева — выигрывал понтер. Он переворачивал свою карту рубашкой вниз и демонстрировал загаданную им карту (масть значения не имела).
Игроки могли делать ставку на одну карту, могли ставить сразу на несколько карт. Понтер мог быть один, а мог быть сразу "коллектив", причем, каждому выдавалась новая нераспечатанная колода карт.
Пушкин — известный в Москве банкомёт. Но, видимо, не угодил какому-то богу азартных игр: по мнению его современников, он из четырех игр проигрывал три. Охваченный азартом, он всегда стремился отыграться и проигрывал всё.
Я пыталась убедить мужа, что если даже великий поэт не смог обыграть судьбу, ему нечего и пытаться.
Самоуверенность Семена была безгранична:
— У Пушкина и не могло быть по-другому. Судьба дала ему всё: уникальный талант стихотворца, блестящий ум, преданных друзей, любовь женщин, красавицу жену, очаровательных детей. Как он мог рассчитывать, что судьба ему еще и карточные выигрыши отдаст? Он и так получил от нее в тысячу раз больше, чем любой другой. Ненасытный. Судьба не могла допустить, чтобы абсолютно всё в одни руки. Поэт был обречен судьбою на карточные проигрыши. И это справедливо.
А вот я всегда во всем был обделен судьбою. На ипподроме я всегда проигрывал, но не потому, что я дилетант, а потому, что денежные воротилы там "заряжают" заезды. Судьба при всем желании не могла пробиться ко мне сквозь толпища тотализаторных мошенников.
Совсем другое дело здесь, где я один на один с моей судьбою. Уверен, что она не даст мне пропасть, будет ко мне снисходительна и рано или поздно наградит за все осечки в жизни. Лучше бы, конечно, раньше, пора уже восстанавливать баланс между потерями и приобретениями. Но можно и подождать немножко. Это же судьба!
Не зря в народе говорят, что грузин — это звание, еврей — призвание, цыган — профессия, а русский — это судьба. Я же русский человек. Мне — судьба! А Ковалю — не судьба, он же хохол. Я верю в судьбу, чувствую ее присутствие. С ней не надо бороться, ей надо доверять.
Семен еще долго доверял судьбе и оставлял в клубе все деньги, не желая понимать, что штосс, как любая азартная денежная игра, привлекает шулеров. Он как заклинание постоянно твердил, что судьба переменчива. И не ошибся, судьба переменилась: раньше его проигрыши были не очень большими, а теперь стали огромными. Это отразилось на работе Семена и закончилось тем, что Кирилл уволил его. Я впервые в жизни видела истерику мужа и его слезы.

АЛГОРИТМ УДАЧИ
"Твоя судьба целиком
 находится под твоей шляпой"
(Пшекруй)

Петр был поклонником карточной игры. Он не был игроком: игрок — это профессия, а Петя был просто картежником. Он проигрывал крупные суммы профессиональным игрокам, но надежда на большой выигрыш разжигала в нем азарт и даже страсть. В результате игра стала для него источником бесчисленных неприятностей: вечные карточные долги, постоянный поиск средств для расплаты, продажа фирмы.
Игра затягивала, но Петю раздражало то, что выигрыш зависел только от случайности, а он любил ко всему, что делал, подключать мозги. Не зря же он закончил школу с золотой медалью. Мозгам нужна пища, а в клубе ее не было. Зато была неплохая компания, хорошее вино и замечательные женщины.
Петр иногда, по старой памяти, делился со мной своими проблемами:
— Деньги тают на глазах, интерес к игре угасает, большие клубные взносы напрягают, выигрыши текут в чужие карманы, а я никак не могу вмешаться в такую несправедливость. Пора всё радикально менять, ведь я же — коваль своего счастья. Из ваших семейных рассказов об ипподроме, я понял, что там — золотая жила для моего неугомонного мозга и моего пустого кармана. Матвеич пообещал мне всю подноготную ипподромной жизни преподнести на блюдечке с голубой каемочкой, если я пристрою его в Пушкинский клуб. Считайте, что он уже там.

Муж так увлекся карточным клубом, что знакомить Петрушу с ипподромом отправил меня:
— Ты должна окунуть Коваля с головой в тотализаторное болото, чтобы он на себе испытал губительную страсть и невозможность выбраться из этой трясины. Когда влипнет в ипподромную зависимость, станет игрушкой в руках азартной судьбы-злодейки, сразу прекратит издеваться надо мной.
Меньше всего я хотела, чтобы планы Семёна сбылись, поэтому на ипподроме, оставив Петра одного, я сразу же побежала смотреть бега. Взглянув на арену, я уже не могла оторвать от нее глаз. Лошади меня не отпускают. Зрелище бегущих лошадей завораживает меня, гипнотизирует. Я начинаю себя чувствовать молодой красивой лошадкой, бегущей навстречу своему счастью. И чем дольше я смотрю на лошадей, тем быстрее я бегу и тем ближе я к чуду, которое где-то всю жизнь ожидает меня.
Петя меня не отвлекал. Сам пытался разобраться в немудреной тотализаторной науке. Ставки сделал только после тщательного изучения вдоль и поперек программы бегов. Выиграл прилично. Я объяснила Петру, что это не удивительно: действует неписаный закон тотализатора "новичкам везет". Петька посмеялся надо мной:
— Везение тут ни при чем, просто точный расчет согласно программе бегов.
— Расчеты на нашем ипподроме бесполезны. Тут, как судьба распорядится. Мы над ней не властны.
— Нет, судьба — это всего лишь характер человека плюс его мозги. А нам очень удобно сваливать все свои промахи на предначертания судьбы. Она во всем виновата, а не наши страсти, глупость, лень, трусость, беспомощность, зависть, мстительность.
Аэлита жаловалась, что Петька зачастил на ипподром. Я переживала, что он падет жертвою коварства Семёна, заразившись тотализаторной пагубной страстью. Но оказалось, что ипподром не был для Коваля азартным занятием, и созерцание лошадей его тоже не интересовало. Дочь рассказала мне, что Петруша только анализировал результаты бегов и скачек, делая загадочные записи в блокноте.
Время шло. Петр не угомонился, продолжал регулярно ходить на ипподром. Я считала, что это мой грех, ведь знала же, что зло тотализатора неистребимо, но все-таки привела Коваля на ипподром. Петя, увидев, как я нервничаю из-за этого, решил успокоить меня и под большим секретом рассказал:
— Я разрабатываю так называемый «алгоритм удачи». В формулу входят все составляющие, от которых зависит победа: родословные лошадей, их прошлые достижения, способности тренера, данные наездников, вес жакеев, качество дорожки, погодные условия и кое-что еще. Но алгоритм пока работает не всегда. Слишком часто осечки случаются. Пока не понимаю почему.
— Зато я прекрасно знаю почему. Существует огромное количество способов и ухищрений, чтобы повлиять на результат бегов и скачек. Бывает, что натирают лошадей финалгоном, денатуратом, прикладывают к ним горчичники, чтобы средненькие лошадки "побежали", могут и вином напоить, придержать лошадок. А кто запретит опытным "денежным мешкам" покупать заезды или держать какого-нибудь наездника на зарплате? А кто помешает "левые" заезды устраивать? Поговори на эту тему с Семеном Матвеичем. Он откроет тебе глаза на многие ипподромные фокусы. Лошади там — безукоризненно чисты, а вот некоторые сотрудники — плохо пахнут. В алгоритм человеческую продажность не запихнуть, у нее слишком широкий спектр. Надеюсь, ты понял, что ипподромная жизнь в формулу не складывается. Слишком большой зазор между ипподромными правилами и тем, что там происходит на самом деле. Победить продажный тотализатор — химера. Петенька, надеюсь ты проникся моей информацией и прекратишь свои эксперименты.
Не проникся. Не прекратил.

Прошло немало времени. Дочь рассказала мне, что Петька вляпался в ипподромные страсти по самую макушку:
— Раньше в карточном клубе все деньги оставлял, сейчас — на ипподроме. Кредитов набрал немерено, квартиру заложил. Хотела с Кириллом договориться, чтобы денег своему главному инженеру одолжил, но Петька категорически против, боится, что Кирилл перестанет ему доверять. Я уже голову сломала, размышляя, как ему помочь.
На днях он объявил, что наконец-то придумал "ход конем", чтобы денег раздобыть. При этом очень сильно нервничал. О подробностях — ни слова. Я долго выпытывала его секретные планы. Безрезультатно. Боюсь, что Петр затевает что-то мутное, неправильное, нехорошее.
Мама, попытайся хоть что-то выяснить у Петьки, ты же была его любимой учительницей в школе, он тебе доверяет. Ведь он тебе первой рассказал про свой «алгоритм удачи». Попробуй, вдруг получится.
Попробовала. Не получилось. И я решила, что пришло время открыть Настенькину шкатулку. Предотвратить плохое дело — это и есть доброе дело. Значит, Матвей Лукич, глядя с небес, меня не осудит. Я собиралась продать украшения и  отдать деньги Петру. Но я не успела. Больница. Операция.  Три могилы. Скорбная жизнь хочет добить меня? Но люди говорят, что в несчастье судьба всегда оставляет дверку для выхода. Я нашла свою дверку. Из унылой страдальческой жизни я шагнула в высший свет, чтобы подсластить пилюлю своего горького существования. Если не сейчас окунуться с головой в красивую жизнь, то когда же?! Время поджимает, неразумно откладывать удовольствия, ведь скоро ко мне могут прийти два друга: Альцгеймер и Паркинсон, а с ними не разгуляешься. Оба полюбят меня, будут трясти мне руки, каждый захочет обладать мной, но достанусь я кому-то одному, и он залюбит меня насмерть.
Я научилась радоваться жизни. Почти добралась до счастья. Когда-то у меня один черный день сменялся другим черным днем. Теперь я делаю всё возможное, чтобы каждый мой день был солнечным, даже когда за окном ненастье. Лучше поздно, чем никогда.