08 04. Ближе к небу на 4000 метров

       В конце второго дня боевой операции Седьмая рота вышла на «задачу» до наступления темноты. Мы забрались на четырёхтысячник в районе горы Пьявушт, на большой бугор возвышавшийся на хребте красивым горбом.
       Сразу после команды «Рота, стой! Ночуем здесь, всем закрепиться», солдаты повалились на грунт кто где шел в колонне, как говорится, «укатали Сивку крутые горки». Хрен там, а не закрепляться - пацаны лежали, с хрипом хватали открытыми ртами разреженный воздух. Минут через пятнадцать интенсивного газообмена с окружающей средой, бойцы малёха ожили, попытались шевелиться и ползать по занятой горке.
       В силу интересного географического положения, данный бугор приглянулся не только нашему командованию, но и душманам тоже. Они сюда приходили не раз, обустроили позиции, сложили СПСы и оставили как будто специально для нашей роты. СПСы, сложенные руками местных пацанов, были очень качественными и надёжными, чем сильно отличались от безобразия, возведенного нами.
Расположение душманских СПСов на бугре было весьма характерным. При выборе позиций душманы придерживались методики, изложенной в советском учебнике тактики. Они его не читали, это и ежу понятно, неграмотные люди хреново всасывают кириллицу. Зато они испокон веков постоянно воевали все против всех, а накопленный жизненный опыт быстро не пропьёшь.
       Сапёры, прикомандированные к нашей роте, протЫкали сапёрными щупами позиции, доставшиеся нам от противника, замкомвзводы распределили между солдат очерёдность дежурства, «нарезали» сектора наблюдения, определили состав пар дежурных. Солдаты принялись ворочать камни, подправлять стены имеющихся сооружений, сообразно «нарезанных» секторов, а кое-кто взялся обкладывать душманские СПСы вторым слоем камней. Движуха на хребте кряхтела и беззлобно вполголоса материлась.
       Мне в компании с Рогачевым, Спыну, Филякиным и Носкевичем достался большой округлый СПС со входом, направленным на склон нашего бугра. Мы дружно натянули плащ-палатку вместо потолка, вход завесили другой плащ-палаткой, всё это дело прижали большими корявыми булыганами, коих валялось вокруг превеликое множество. Пока мы возились, в горах включили невообразимо красивый закат.
        Раньше я думал, что красивые закаты показывают лишь хорошим мальчикам и девочкам, которые прилежно учатся, кушают манную кашу, слушают маму и не ковыряются пальцем в носу. На четырёхтысячнике я пришел к другому выводу. Самые красивые закаты показывают лишь несчастным, обездоленным людям, угодившим в мазохисты-альпинисты, ибо вместе с закатом в горах немедленно включили неимоверный дубак.
       Осипшим от холода голосом, старший лейтенант Рогачев оповестил наш бугор о заступлении на дежурство парных постов, затем подошёл к лазу в СПС, встал на четвереньки и, вибрируя всем телом от горной стужи, полез внутрь, туда, где пахло армейскими сапогами и дымом мокрой от солдатского пота сигареты без фильтра.
Поскольку СПС мы накрыли плащ-палаткой, часовые не могли дежурить внутри, они должны были выползать «на улицу». Первыми на пост заступили мы с Петей Носкевичем. За время нашей двухчасовой смены температура воздуха упала до каких-то неприличных значений. Разговаривать нам не хотелось, да и запрещено болтать на посту, поэтому в тишине, злобе и тоске я едва дожил до окончания смены, затем забрался внутрь нашего «спального» СПСа, ткнул кулаком в зад свернувшегося калачиком Филякина и просипел замороженными голосовыми связками:
 - Рядовой Касьянов пост сдал.
Филя, вылез из-под одеяла, поёжился, потряс башкой, двинулся к выходу на карачках. В темноте он несколько раз наступил коленями на конечности Рогачева. Потревоженный командир приподнялся на локте, нащупал в темноте автомат, невнятно матюгнулся и снова ткнулся головой в вещмешок, служивший ему подушкой. В вещмешке звякнул пустой армейский котелок и ещё какие-то жестянки.
       Меня трясло крупной дрожью, за два часа я чуть не околел на посту, заполз на карачках в СПС, накрытый сверху плащ-палаткой, но какая там температура? На один градус выше, чем снаружи? Или на два? Как там можно обогреться? Никак. Поэтому я рухнул на пыльный, горный грунт. Меня трясло, точно, как на посту, но я отключился, мой организм оказался больше не в силах поддерживать веки в открытом состоянии. Моя голова угодила на вещмешок, в нём вместо подушки лежали патроны, гранаты и жестяные консервные банки. Не у одного Рогачева оказался под головой вещмешок с железяками, у всех была та же самая байда. Все до одного забрались сюда своими ногами и все до одного жрали всякую фигню вместо специального питания, указанного в инструкции для работы на высокогорье:
       Оптимальное потребление калорий и жидкости так же важно, как и потребление кислорода. Восприятие сладкого и солёного вкусовых ощущений в условиях высокогорья притупляется — чувствительность вкусовых рецепторов снижается из-за сочетания сухого воздуха и низкого атмосферного давления. Эти факторы играют роль в развитии высотной анорексии и как следствие — недоедания. Физическая работа в горах требует вдвое больше энергии, чем на уровне моря. Поэтому у работников должна быть возможность есть разнообразную энергетически богатую еду и легкоусваиваемые углеводы. Потребность в железе на высоте повышается. Поэтому в рационе должно быть много продуктов, богатых железом, например морепродуктов, бобовых, яиц, орехов и зелёных листовых овощей. Помимо пищи, на высоте ещё больше важна вода. На уровне моря потеря веса тела на 2–5% из-за потери жидкости может привести к жажде, сухости во рту, головным болям, усталости, чрезмерному потоотделению, нарушению физической и умственной работоспособности, ознобу, а при потере 8% и более наступает смерть.
Как химик, я был в состоянии понять смысл данных строк, но как солдат, мог жрать лишь еду из консервных банок, в лучшем случае, нагретую на сухом горючем неумелыми руками 19-тилетнего пацана. Из-за корявых действий «консерва» регулярно пригорала и превращалась из еды в «почти нормальный антрацит». Хуже всего обстояли дела с перловой кашей. Она была достаточно жирной, для нормального поедания без позывов рвоты, её требовалось сильно разогреть и даже пожарить. А как этого достичь? Банка была наполнена плотной съедобной массой под самую крышку, на холоде каша превращалась чуть ли не в хоккейную шайбу по плотности, а для приготовления на огне её требовалось перемешивать ложкой. Ну и как это сделать? Плотно наполненная, высокая узкая банка – это не сковородка с ручкой, чем её держать, за какое место? Взять с собой в горы сковородку – хорошая мысль, но кто её потащит на четырёхтысячник? Безусловно, каждый считал себя атлетом и силачом, но сковородку в добавок к боеприпасам никто с собой брать не захотел. Поэтому, чаще всего, консервную банку с кашей, или тушенкой, держали пальцами за варварски выдранную жестяную крышку, обжигались, задыхались и сморкались от попавшего в нос и глаза дыма, но все жрали это безобразие, в одном месте подгоревшее, в другом холодное и вязкое от застывшего жира. Но никто не скулил, не ныл, не сбежал к душманам, не «закосил» в госпиталь. Все выполняли воинский долг верой и правдой, начиная с ИО командира роты и заканчивая любым рядовым солдатом.
Времяпрепровождение в горно-пустынной местности, на четыре тысячи метров ближе к небу, сложно назвать словом «жизнь». Для описания реальной действительности больше подходит фраза «борьба на грани выживания». Настоящее медленное умирание организма начинается на высотах порядка восьми тысяч метров, но и на четырёхтысчнике каждый солдат не чувствует себя мордатым куском тестостерона, при этом ему требуется не просто протирать штаны на попе, но выполнять боевую задачу. После подъёма сюда на последним издыхании, солдат должен ворочать камни, обустраивать позиции, затем пара часов сна и всё начинается сначала. Даже если рота остаётся на месте и никуда больше не идёт, солдаты, всё равно, по жаре и под пулями, таскают камни, ходят по заминированной территории, несут службу на постах, снимают мины и выполняют прочие «прелестные» задачи. Покоя и отдыха им нет ни днём ни ночью, и ещё неизвестно, какое время суток для солдата хуже, светлое или тёмное. При свете солнца на четырёхтысячнике устанавливается натуральная жара, как в Ташкенте. Более того, разреженная атмосфера перестаёт поглощать и рассеивать значительную часть ультрафиолетового спектра солнечного излучения и светило, приближенное к нам на четыре тысячи метров, принималось выжигать наши организмы со страшной силой. Именно от палящих лучей солнца мы натянули над СПСом плащ-палатку. Во время днёвки от неё больше пользы, чем во время ночевки. С наступлением темноты на высоте, близкой к небу, холод наваливается моментально, горы остывают мгновенно, воздух тоже. В таких условиях мы приловчились спать плотно прижавшись телами друг к другу. Вот уж где начинаешь понимать чувство коллективизма и значение товарища для твоего выживания в буквальном смысле слова. При подобном способе сна мне приходилось снимать с себя радиостанцию, чтобы в плотной, тесной, сопящей компании не оторвать провод с тангентой или не отломать антенну «невидимку». Перед «заступлением в отдыхающую смену» я разматывал с себя все провода, снимал с плеча ремень и укладывал радиостанцию примерно в то место, куда должна рухнуть моя голова с закрытыми глазами. Затем надевал на себя ватные штаны, такую же телогрейку и сверху на неё натягивал ватный же бушлат шестого роста, подаренный мне дембелем-земляком по имени Миша Бошак. Два слоя ваты позволили мне дотянуть до рассвета в почти одушевлённом состоянии.
       После восхода солнца, по утру, противник не оказал нам противодействия, видимо, проникся чувством уважения к способностям Рогачёва и Старцева пулять крупнокалиберными снарядами. Однако, потери наша рота на четырёхтысячнике понесла. Не от врагов, дык от буйства неукротимой горной стихии.