***

Метафизически-неспешно перемывая посуду, известный самому себе автор своих новелл Аркадий Янович Б. пытался эксклюзивно-парадоксально понять - для чего это его возраст вдруг стал уменьшаться?

Дело в том, что, третьего дня, счастливо отметив сво; долгожданное 64-летие и "нацелившись" на своё ещё более долгожданное 65-летие, Аркадий, чистя перед сном зубы, просто обомлел, когда неожиданно обнаружил у себя зуб там, где его не было с самой юности. Здоровый лакшери-зуб там, откуда его-кариесного некая белохалатная, здоровенная т;тя-стоматолог выдирала целых полдня в бог его знает каком году!

А вчера Аркадий умудрился прочитать без очков аннотацию к но-шпе. Но ему, однако же, не понадобилось пить таблетку, потому что он и так стал чувствовать себя вполне хорошо, что тоже было несколько странным - после двухлетнего, непрерывного недомогания.

И свои новеллы и эссе Аркадий Янович Б. стал сочинять в два раза живее, и даже вдруг вспомнил, что его литературные экзерсисы вс;-таки один человек однажды похвалил. Это была очень приятная..   любопытная...  манкая женщина.

То есть было немало того, что указывало не на увеличение, а наоборот - на уменьшение аркадиевого возраста.

Тем не менее, Аркадию этого вовсе и не требовалось! Ну, совсем не хотелось ему возвращаться в ту свою постмодернистскую безмозглость, о которой ему было очень хорошо известно.
В ч;м выражалась та безмозглость? Так, в молодости же! И во вс;м, что ей соответствует. В первую очередь - в бесфундаментности сознания,  в его - сознания - бурном потоке и в оголтелой интерпретации и языковой игре.
А в свои драгоценные 64 Аркадий был как никогда близок к метафизическому центру - к процессу, по Декарту - «Я мыслю», напрочь независящему от контекста жизни и от языка её же.
И, даже не смотря на возращение в свою былую божественную романтику и в божественный же мир секса, Аркадий был фундаментально против уменьшения своего возраста.
Но он таки стал уменьшаться. Что за диалектический нафиг!?..

Аркадий Янович Б. поставил тарелку на сушилку и некоторое время смотрел на неё так, будто она должна была дать ответ. Тарелка, как и всякая приличная тарелка, отвечать не собиралась.

— Странно, — сказал он вслух, — но ведь это не может происходить без причины.

Он, как человек, достигший почти метафизической зрелости, привык подозревать во всём некую структуру. Мир, конечно, притворяется хаосом, но в глубине своей любит порядок. Даже если этот порядок иногда принимает довольно насмешливые формы.
Аркадий Янович достал из кухонного шкафчика достаточно старую, но не откупоренную пачку Camel и вышел, из кухни же, на балкон.
Закурив, он помолодел сразу ещё лет на 15.
Со своего 11-го этажа Аркадий смотрел на, вдруг помолодевшее и слегка очумевшее от этого факта, пространство.

Дым от настоящих Camel был невообразимо насыщен аркадиевым искром;тным бэкграундом. Он клубился так, будто знал больше самого Аркадия Яновича. И, что особенно подозрительно, вел себя не как дым, а как какой-то философ, которого выгнали с кафедры за излишнюю веселость.

Аркадий затянулся ещё раз. И вдруг понял, что стоит на балконе не как шестидесятичетырёхлетний человек, а как тридцатидевятилетний.
Он это понял по коленям. Колени — самый честный орган в организме. Они никогда не врут.

— Ну вот, — сказал Аркадий дыму. — Уже тридцать девять. Такими темпами к утру я вообще стану студентом.

Дым лениво распался на несколько абстрактных форм. Одна из них на секунду напомнила Декарта, который, как показалось Аркадию, пожал плечами и сказал:
— Cogito? Ну и что теперь?

Аркадий фыркнул.
— Вот именно. Ну и что.

В этот момент снизу, из двора, донёсся звук старого электрогитарного риффа.
Кто-то включил музыку так громко, что метафизика сразу отступила на второй план.
Это был какой-то грязный, упрямый рок-н-ролл.
Такой, который не спорит с философией — он просто приходит и выталкивает её локтем из комнаты.

Аркадий прислушался.
— О, — сказал он. — Это же… жизнь.

И тут произошло ещё одно уменьшение.
Волосы на его голове вдруг стали гуще, чем требовала геронтология. Спина распрямилась. А внутри — в той самой точке, где у серьёзных людей находится осторожность, — возникла подозрительная лёгкость.

— Так… — пробормотал он. — Значит, дело не во времени.

Он сделал последнюю затяжку и понял главную, антифилософскую вещь: возраст уменьшался не потому, что мир решил пошутить, и не потому, что какая-то космическая бухгалтерия перепутала счета, - возраст уменьшался потому, что Аркадий Янович слишком хорошо всё понял.
А мир, как известно, терпеть не может, когда его понимают. Он предпочитает рок-н-ролл.

В этот момент в квартире зазвонил телефон. Аркадий вошёл внутрь — и понял, что теперь ему примерно двадцать семь.
Телефон продолжал звонить с настойчивостью судьбы, которая выпила лишнего.
Он снял трубку. И услышал голос. Очень приятный. Любопытный. Манкий.

— Аркадий? — сказал голос. — Это я. Помните? Я когда-то хвалила ваши тексты.

Аркадий на секунду прикрыл глаза. Где-то внутри него, среди руин философских систем, уже начинал собираться небольшой, наглый оркестр. Барабаны. Бас. Гитара.

— Конечно, помню, — сказал он.
И в этот момент ему стало примерно двадцать три.
— Я сейчас внизу, — сказала женщина. — В баре через дорогу. Спускайтесь.

Аркадий посмотрел на свои руки. Руки были совершенно молодыми и, что характерно, совершенно без метафизики. Он засмеялся.

— Ладно, — сказал он. — Похоже, сегодня будет эксперимент.

Он надел куртку, сунул пачку Camel в карман и уже у двери вдруг подумал: А что будет, если я дойду до нуля?

И тут же ответил себе:
— Ну и прекрасно. Начнём всё сначала. Но без философии. И с гораздо более громкой музыкой.