Небесный подиум

Город конца 80-х — где было проще, и казалось что безопасней.
Да — взрослые — умели всё усложнять…
Но юность оставалась — дикою, — независимой!

С улицами, — где можно было теряться.
И приключениями, — что захватывали сильнее правил любых.

Советское детство — мир другой совсем — испытаниями исполненный.
Приключениями, азартом, возможностями.

... Тогда — и мысли читались — легко!
И жить хотелось — вопреки всему.


Отрывок из романа "Папа, что такое оргазм?"


С лёгким приглушённым в голове моей шумом, эфир парней уходит вслед люльке их, на колесе обозрения под нашей скрываясь. Так как разворачиваемся мы теперь — на самый верх.
Проявляя в плёнке диафильма мира, всплывший в секунды и непривычный такой раздольем для взора — новый кадр... Беспорядочно громоздящихся «плечом к плечу» холмиков деревьев вершин. Словно бы наметённых небесным дворником листвы всюду кучек… Добросовестно аккуратных, и обольщающих фантазию мою желанием, конечно же — падать в них.
Только подъехало бы то облачко, на пони похожее, — подвести меня поближе. Иначе ножками аж вечность придётся топать, так бесчисленно их. В декорации: «Поднебесья пора золотая» спектакля.
Стилизованные увалов округлости в буханистой выпечки громадный лоток.
Все-воз-можной! — я сравниваю… — И с глянцевой в центре булочкой ванильной по 9 копеек одной. Как в «Хлебном» возле бабушкиного военкомата всегда есть… — Такой же — глянцевый куполок. И других всех темнее, как и она на вид.
Упасть чтобы мягкий точно должен быть самый! — в памяти ровненький всплывает ломтик бабушкиной сдобы любимой — на кусочки порезанной её к чаю изящно чтоб. И с холодного масла льдинкою, поверху пачки новой парированной тонюсенько.
На таком и поскользнуться не долго!..  — Как корова на льду, — я улыбаюсь ассоциации смешной…
Все буханки крон предо мною, как матрасики пружинят — уверена!
Зарываясь аж, скакать в них… — И в кексики  те — поплюхаюсь… И — в ватрушечки — вот! — сигануть бы.
… И с крошкой посыпкой мучной — вот ещё же конвертики. — «Ты-дыщ!!» — так.
По крупинкам, чтобы таяли на губах, — Н-яяям!! ...
Облипнешь вся в них — «пу-пы-рчатая»! — ещё потешное слово. —
Как чебурек вон — из кущи дуба «бубуликов» выделяется — в волдырях весь тоже.
В масле жарили что ли??...
Такими, горяченькими — у «Чудестницы» с тележки торгуют на улице. — «С полу с жару!» — папа говорит…
В него и скакану значит первым — согреюся! Свежо как-то в вышине тут.

… Только бублики дубка того, уж — перевесьте! — Буфетчица неба, подалее вас умоляю... — Твёрдые, фи! ... — не вляпаться б.

Я тогда бабушку попросила их в «Хлебном» купить… А она мне: — «Да, ну их, — дубовые же... — так и сказала! — «… Бородинского нам полкирпичика, и косичку с семенами — батон, добры будьте…».
А продавщица ей: — Всё равно взять вам баранок придётся!! Вон разломала — ваша девочка их уже…, — говорит… …
А я только парочку и проверила — правда ли, «что из дерева» сделаны?..

Бабушка: — «… И попробуй мне только не съешь их все, Оксанушка, теперь!» — стращать прямо начала.
— А я — и не хотела их есть!.. — свет проливаю на ситуацию искажённую, — Мне — верёвка от связки нужна только — пупсик в цирке чтоб по канату ходил!
… Он — по воздуху же не может, как я тут — в булочки шлёпаться буду.
Как «с из-ю-мом» каштаны нап-ы-щены!!
 
Я б порхнула в них «— Ур-ааа!» крича,
Разбежавшись по батону свежему,
Так что корки прямо затрещат…

И с азартом в крошки хлюпаясь,
Лягу глядя в небо после —
Не ды-ша…
Чтоб в носу не сильно щекотало.
Когда режутся от солнышка глаза.

Чтобы лучики играли в каждой булочке,
Серенадой затянулася душа.
Потому что в мякиш плюхнувшись
Жизнь считается и вовсе хороша…

— Так возвращаюсь я к забытой мысли было о дефилировании по воздуху моей... Начать теперь вот только, которое — на верхотуре тут самой, и видится моментом наконец идеальным...
Но сызнова слышу «требование» мне — не делать этого, — узнаваемым уже «Раскрашенного» из подростков голосом, снизу транслируемое...
— Как же на-до-ел он!! — голову опрокинув, закатываю глаза — демонстрируя, как невмоготу нахальные иные барышням воспитанным докучают…
Когда, выскочив на внешнюю перекладину кабины, провисает он наружу в воздух с неё — за верх руками держась, как нечего делать. Так — чтобы и видеть ещё я могла взгляд убедительный его тоже…
Светофора прямо — «СТОП»-сигнал! — я провожу аналогию, — на красную футболку его. Эффектно обтягивающую выпяченные мышцы на груди и бицепсах в положении таком.
— «Картинно… «!» …»  — одобряю, как образный маневр самца. И в смыслы телодвижений этих — «скульптурного барельефа атланта несущего небо» не вдаваюсь, заглядевшись непроизвольно... –
«Ярко», «Художественно», «Колоритно», «Образно», «Экспрессивно», … — «… с пунцовой грудью»…
«Как в брачный период фазан…» — я резюмирую… 
И тут же спохватываюсь, поняв по сменившемуся выражению лица его вмиг — что и он размышления мои все слышит... Чисто так же, как я его голос…

— Даже не вздумай! — делать этого... — вразумляющий призыв тем не менее его повторяется строго. Словно старший он и решать значит вправе… Снова не в уши, — а головы будто внутрь направлены мне слова.
Так, и я тоже знаешь ли — делать с другими умею!..
Только думала до сих пор, что одна только… Оттого и решалась редко.

— А то… «!», — он притормаживается позицию влияния своего продумать, — с «Оксаной моей» не познакомлю тебя!! — всматривается в меня доверительнее, что давить бесполезно будто бы знает прекрасно.
И я совсем уже убеждаюсь — что рта «синеглазый» говоря со мной не открывает вовсе!
Проясняя причину и матери с братом реакций отсутствия на суету рядом. — Они не слышат его! — выясняется… — Ко мне только обращается так брюнет.
И уверен, как если бы делал это неоднократно. 

— «О-ЧЕНЬ!» — странный… …  — рассуждаю взгляд опустив манерно от него я. И вид изобразив — не слышащей, на всякий случай. —
Какое дело его, … вообще, — о чем девочки думают?! — сощурив глазки я своё продолжаю воображать, как бы на зло усиленно теперь. —
… Что макушка платана впереди моих туфелек носочков касается — звёздами верхних листков больших. В пудре серебристой его ладошками... Словно моль ловя поиспачкали острые пальчики — крылышек её пылью. Мерцающей.
Бархатистые промокашки на них снизу блеском луны пропитаны. И к себе зазывают скольженьем движений мистических. Гипнотизируют качаньем соразмерным предо мною, паря… Чтобы вышла скорее привлекают — к ним войлочным в объятия я. Покачать свою девочку деликатно так хотят они, передавая друг дружке.
Как драгоценность прелестную. Как бриллиант идеальный меня бы рассматривали. Восхищались, да охали томно... Вздыхали растроганно умилённые.

Сквозь расфокусированный взгляд запыльцованая листва — проецируется будто ножкой касаемая легко, совсем вот прям рядышком... Лупцевать смешно по ней прямо при желании даже можно.
… Но не буду… , — вдруг ей так больно.

Вот выстроятся листики в дорожку для меня сейчас — по небу погулять помогая красивее… И — палочку ещё дерево не пожадничает мне — светящуюся самую выдаст, души не чая. — Вот, Оксаночка, — скажет, — Облачка тебе собирать на неё, как вату сладкую — серебряная!
Зная, что мать не купит всё равно её, — я расфантазировалась слыша, как зазывает посетителей внизу в парке цыганка. Предлагая голос растягивая : — «Роооо-зовая!» и «Голуб-ааа-я!», берите! Сладкая вата на палочке!!! …»
… А — я с облаком всех цветов сразу вообще, как спущусь огромным! — у торговки «челюсть отпадёт».
— И не обожрётся — дочь ваша?? — так спросит она у мамы… — «Закрыть — Колесо Обожрения это надо!!  — малый бизнес в городе подрывает. — возмущаться начнёт.
А далее, замечталась просто думая я совсем, — вижу, что облака уже даже под листьями.  Опускающимися уже ниже значительно нас... И как расползаются они в порошине мигая солнечной. Тоже словно ко мне мостясь, высыпаются с листьев отставать не желая крупинками фетра… Простилаются, расплываясь вуалею в дырочках. Продолжают за мною цепляться, пальцами большими уже манить, за коленки вытягивать…. Всё настойчивее меня, повелительно прямо — со скамейки к себе стаскивают в коврик разматывающийся кристаллов искринок. — Ст-у-пай! Ст-у-пай уже сюда, Оксаночка — Властительница наша!! — говорят мне как «королевишне» ими избранной...
Пробиваясь в воздуха мари лучей просветом густых, как софитами подиума волшебного подсветки сценической. И ввысь уже тоже проекцией вычурной, неземной — красивейшим становится предо мною помост мой царственный!
Льётся света в меня игра — чистым золотом наряжая, в платье шёлка эталонного. Прорастает и в меня внутрь, в глубь куда-то, в сам дух мой наверное… И вокруг вырастает по телу — толи парчой, толи тишиной, вдруг ставшей проявленной. Как водопадами в складочки с плеч сливаются драпировки проступая отчетливее моих. Платьем словно живым, как дышащим. Невесомым, но сильным таким — с волею будто стальной в нём, обретающим форму теперь. Неостановимую…
Ткань не мягко ложится, а властвует. Подчиняет пространство, заставляя воздух сгущаться и слушаться… И не следует более за мною видение — а ведёт само! Как раскачиваться начинает понемногу люлька опять, мне чувствуется, платья власть мне вставать выполняя.
Напряжения свет в нём вскипает то тут то там по швам. Словно буря в золоте растворилась и ей не терпится вырваться… Ещё мгновение кажет — ткань развернётся, выпустив силу, что ветра поднимает и горы ломает... И что «Я — Всех Царица цариц!» — и Олимпа Закон Всего — мне командует выйти в небо сказать! ...

— По-дож-ди, Андрей… — я слышу сквозь волнение накатывающее оцепенением власти дури всей ярости как пьяной ею, «синеглазого» в голове копающегося с отчаяньем тоже моей. Одурманенной всем не на шутку, но отпускаемую словно от вмешательств немного его к реальности… —
Жена Ильи — Оксану с колеса скинуть хочет. — заключает он паникуя сильно, на чувства такие и не способный казалось бы … — Она ей из будущего ритуал делает беленою окуривая. Что — по воздуху ходить ей нужно — внушает…
— И зачем это ей… — по-твоему?? — блондин настроения моего не чувствует, и сидит напротив расслабившись теперь. Ситуации, что доносят ему — не представляя мыслимою даже пока.
— Убить её хочет, — Придурок — Ты! ... — контролирующий интонацию голоса своего, и говоря нарочито низко и безэмоционально вс время до этого с ним. Брюнет гыркает как-то отравлено из груди своей центра... Как если бы сдержался, не взвыл.
И альбинос тогда понимает только, что обстоятельство серьёзным должно быть крайне. — Ну не молчи тогда!! — он протягивает.
— Чтобы не случилось у них с Ильёй — через год тут ничего… Что в нашем мире он, сво-лочь, сделал… … Ход событий изменить она хочет, чтобы Виктора не бояться там.
«Нет будет Оксаны — не будет проблем у них» — она думает.

— Да это же — Х-у-же в 100 раз, Максим!! — после недолгого осознания и «бесцветный» из попутчиков моих ниже, из спокойствия недолгого его снова стремительно выходит… Это… … — он звучно захватывает воздух я слышу, … фразы своей не завершая не найдя сразу слов правильных… —
Как — Я не переживу — точно!.. … Я сильно ссал, Максим, что ты меня скинешь реально… — отсюда вот…  — голос звучит словно льдом обдало его — хрусткий и оцепеневший, до дыхания нехватки…
— Я бы и скинул! — если бы Оксана не оказалась тут. — Я только увидев её в себя пришёл…
— То есть она спасла меня получается — из мира другого какого-то, Максим?? Просто так ты скажешь мне сие получалось?! —
Я — 5 раз теперь сам спрыгнуть должен! — хоть каким там калекой стану… … страшным самым… … Ради Оксаночки — если вместо неё, Максим, как-то можно сейчас… — Похоже, что он действительно спрашивает, но речь дальше их я снова не разбираю особо в волне гипноза накатывающей новой... Как в трубе булькающая, где-то в сознании под наркозом порядком моём, она теряется лоскутами сиреневыми в благовониях палочек курительных мне кажется почему-то, с ароматом фруктовым. Какие я Аню просила зажечь... Формы и звуки становятся теперь цветами и запахами. А время и расстояния сходятся в точку «здесь» — в центре одну… И ничего вокруг больше не существует...
Но вдруг появляется у меня одна ножка. Она вытягивает за люльки я понимаю периметр — где плотность воздуха прощупывается туфлёю будто самой думающей за меня. И решается ею — устойчивой вполне, чтоб идти. Будто пола продолженье прозрачное… Что уверенности ей придаёт начать действовать.

— Я молится на коленях буду!! — вдруг меня выдёргивает опять качнувшееся колесо от буханья блондина торопящегося, в плывущую реальность, помешав подняться сразу. — Всё равно мне, — хоть с пионерии исключат, хоть со школы выгонят тут увидят все… Должен же! — нас кто-то слышать — Сверху там, скажи мне??? —
Раз мы, тем более ангелы какие-то, — как вы верите с Оксаной…

— Замолчи уже!! — брюнет его кратко поддерживает, — Я «тёщу» обработать пробую, он почему-то мне думается говорит о маме — что ли, моей?..
Прогнувшая губы сдержанно на возню внизу возобновившуюся. Поскольку голос парня называемого Андреем ей слышен, разговаривающего с самим собой... И, что душевнобольного она думает, на атракционы не должны пускать…
Но вскоре, неожиданно вдруг — начинает она «обо мне» волноваться, переключаясь... И обнаруживая — что замок на цепочке ограждающей я открываю как раз, на глазах у обернувшейся её, — дабы выйти всё же предельно культурно, спохватывается.
 
— Сядь ближе, — Оксана, к нам!! Не играй крючком! — Выпасть, что ли решила?... … Что люди обо мне тогда скажут — подумала??... Подвинься, Коля — ты, пожалуйста… — брюнет будто бы отлично знает, как мать за лицо своё трепещет партийное. И что говорить ей в мозг для прозрения эффективнее.
Сквозь волны поволок, скатывающихся поочерёдно с восприятия чистоты моего, я теперь различаю — как вкладывает он в разум матери «беспечного материнства картину общественного порицания» мыслеформу... Но, и с Мариной ещё какой-то, призывом демона ад ей устроить общается, непонятно мне где находящейся. Отчего сознания моего возвращается какая-то ясность.
И пока я двигаюсь, как матерью велено — безопасней разместиться. Вижу уверенная, что во сне от намешанного всего — как появляется из рассыпающегося сияний перекатов, по прежнему, подиума предо мною эфира — древний воин со стороны моей более. Еще прозрачный почти совсем, он с крыльями совершенно белый весь. И в доспехах витых — как не из металла красивейших, а закатного облака кованых.
Нет не холодным белым простым. С дыханием солнца в узоре молочном их вшитого. В шлеме — гребень его, как хрусталь кристальнее воздуха… Страж высоты — сам огонь он, не просто солдат обличенный в форму. И остыл на время теперь, как пред детством поклоняясь боец дань неся «жизни прелюдию».
Рядом в воздухе встав при мне, весьма чувственно он умиляется — вглядываясь в лицо. Ожидает будто друг старинный — что и я опознаю ответно его. По царапинам этим — как памяти шрамам, — и моей на нём…. По вмятинам на пластинах панциря, поднимающихся от тяжёлого блеска дыхания славы в нём бесконечных веков — крика победы застывшей их, словно ради меня лишь и был весь их смысл… По плащу — тёмно алому всегда, как вино треумфальное, что пролито в пленённую земль им. Сейчас с нежностью побледневшему… Коим кутал меня он в ненастье бывало... Как отключенному сейчас — лепестками цветов сиять дабы проснувшихся в ураганах хранимым в его заломах. Белоснежных более ещё, Персефоны сокровенного имени — цветов его.
Трепетно столь на холодном металле проступивших ростков распускаться скорее. Он не движим — дрейфует словно и коснуться побоялся б их — беспокоить облачных тонких, без позволения её… По поручам и поножам узора спиралей его, безжалостных некогда — в дымке грохота битв отголосков — лишь бутонов прожилки колотятся в рост спеша. С пульсом вен в них его кипящих.
Он большой такой, фантастичный сполна... Усмехается мне лишь так нежно, будто линии стали плавнее его, чем возможно когда-то лишь только приближения вспомнив все ощущения… К этой девочке — в потрясении перед ним, что ей думать не представляющей. Он всё сталь ещё, но согнувшаяся головой — усмирить дабы взгляд разрезающий. Склонить бурю для клятва хранить меня, он как будто вменён пред собою…
Шлем приспущен обычного ниже его, не усталости от — от почтения, что ли??
Мне?
Взор тлеет под ним…
Не сражений дым сейчас там, — а дыханье весеннего сада… Где цветы для меня лишь светясь — словно души в них, и в ночи всегда расцветают…
Словно место молчаливо он готов уступить всегда, на груди мне своей. — Где лишь с кровью кулон моей — синею. В белом кожи и крыльев, заполярье его, пророчит шепча — «Быть всегда первым!» — ему лишь. И сапфиром там цвета играет…

Придерживая меня и физически я чувствую даже, — крылом огромным, встаёт он с боку от кабинки со стороны моей, пониже немного. Так, что — проявляясь отчётливее даже — матери с братом особо не видим всё равно… И как паря бездвижно за колесом вслед — при мне так, выйти тоже словно предотвращает возможность заботливо.
Хоть и далее головы не поднимает своей смиренно. Свыкнутся как бы мне, с собою — потрясающим время предоставляя.

— Т-ы … их… — тоже видишь, … Максим?.. — Ущипни меня, пожалуйста…  — в пространстве отделяемом меня от видимой ниже снова подростков люльки, и плывёт внушительный хранитель мой… И только лишь по вопросу этому, и догадываюсь, — что не один! 
Глаза оторвать осмелится — от существа эффектом обрушившего всех грёз моих потолки, до сих пор поскольку не мыслила…
— Что эт-О, м-А-ма? — напрягшийся в недоумении я слышу от молчания на происходещее братик — уточнить решается не спятил ли он в то же время, когда поднимаю взгляд  вперёд я… — Что я вижу — это вот там?? — Коля указывает на другого белого такого же существа, но поодаль стоящего метрах в 30 от нас в облаке по щиколотку. И приблизится напротив не решающегося как будто.
— Свет рассеялся… — мама протереть сняла очки свои, как раз… И долго раскопать пытается в своей сумке платок носовой. Не находя в остальном содержимом. — От недостаточности вверху кислорода бывают проявления в атмосфере разные видимые. — она отвечает, копаясь так же по кармашкам сосредоточенно заглядывая.
— Прожектора социалистического интернационализма — это, Коля, светят! — помочь я справится ему с переживаниями накатившего берусь, невероятного сегодня на нас.  — Озаряемого, — дополняю, надеясь и матери угодить, — Руководящею рукою партии!
Слушая телепатически и пояснения соседней происходящего картину одновременно.

— Этот — олимпийски бог Арес, Андрей!! … Он Персефоны — любимый брат самый.
— А дальше — тот, что за «ангел»?.. На Лёшку Попова похожий так нашего.
— А то — мудак стоит… Тот самый — из-за которого мы все оказались здесь… — Аполлон!

— Мама, это что — ангел, что ли?! — Колька услышал блондина… И ждёт ответа опять от прикрывшей глаза совсем матери, дабы в глюки не уверовать… И якобы дурно ей от голодания кислородной, опять же, — аж голова кружится внушать себе занятой.
Так, что четырёхлетнего сына вопросы её, без ответа опять подвисают.
«В воздухе» — вероятно слова тут и лишние уже…

— А чего он жирный тогда такой?? Он не Бог — красоты, Максим, разве? 
… Я так думал всегда.
— А Попов — спортсмен у нас, Андрей, прямо... Он воплощение Аполлона — и есть здесь, как раз... Как мы с тобой, вот такие вот архангелы — человеческие себе вполне…
Жрёт он — от нервов, наверное... Что все вернутся однажды — и мало ему тогда не покажется… …
Аполло там тоже, как Попов стихи строчил Оксане каждый день — пред папой Зевсом прогибался… На трон, как жених её мечтал, что взойдёт.

— Это, Коля — Андропов! Юрий Владимирович. — Генеральный секретарь ЦК КПСС — коммунистической партии СССР значит!!! … Он мамин — самый главный начальник! — спасаю я пока нервную систему братика.
— А почему он в небе стоит, Оксана? — Колька готов расплакаться от обиды на мать, страхом сомнений его пренебрегающую.
— Потому, что Высшим эшелонам — положено так... — За всею страною! — наблюдать оттуда…
— У него — крылья, Оксана!.. Он значит — ангел! — только может быть… Не обманывай меня ты!!
— Мама же сказала — не бывает ангелов!! Это, Коля, может быть — знамёна социалистического труда развивается так за ним… Они часто, как крылья развиваются. Я стихотворение такое Маяковского даже читала —
Развевались флаги ало по России матушке.
Больше всех попам попало, матушке и батюшке.
И честь никто не отдает, и нет суконца алого,
Рабочему на флаг пошла — подкладка генералова... … — мы видим, как упитанный Аполлон, репликами в адрес недовольный свой, растворяется в облака уходя обратно.
А надевшая наконец очки свои мамочка — рассмотреть пытается — что же сыну показаться там в дали, такое могло… Убеждаясь, что ничего особенно и нет, как предполагала — атмосфера разряжена… На Ареса же, Колька, веря ей и смотреть не решается в сторону…