Небесный подиум

Город конца 80-х — где было проще, и казалось что безопасней.
Да — взрослые — умели всё усложнять…
Но юность оставалась — дикою, — независимой!

С улицами, — где можно было теряться.
И приключениями, — что захватывали сильнее правил любых.

Советское детство — мир другой совсем — испытаниями исполненный.
Приключениями, азартом, возможностями.

... Тогда — и мысли читались — легко!
И жить хотелось — вопреки всему.


Отрывок из романа "Папа, что такое оргазм?"


…
С лёгким приглушённым в голове моей шумом, эфир парней уходит вслед люльке их, на колесе обозрения под нашей скрываясь. Так как разворачиваемся мы теперь — на самый верх.
Проявляя в плёнке диафильма мира, всплывший в секунды и непривычный такой раздольем для взора — новый кадр... Беспорядочно громоздящихся «плечом к плечу» холмиков деревьев вершин. Словно бы наметённых небесным дворником листвы всюду кучек… Добросовестно аккуратных, и обольщающих фантазию детскую мою — конечно же падать в них.
Только подъехало бы то облачко, на пони похожее, — подвести меня поближе. Иначе ножками аж вечность придётся топать, так бесчисленно их — в декорации «Поднебесья пора золотая» спектакля...
Стилизованных увалов округлости — в буханистой сдобы прилавок. Всевозможной! — я сравниваю… — А глянцевый выделяется посредине один — как булочка по 9 копеек ванильная в «Хлебном» у военкомата бабушкиного. Упасть чтобы — мягкий точно самый он!
Все буханки эти — как матрасики пружинят скакать уверена!
Зарываясь в них аж… И в кексики плюхаться… И с крошкой — посыпкой мучной конвертики вот. — «Ты-дыщ!!» так — сигануть.
Собрать её сперва только, языка кончиком — по крупинке, чтобы таяли на нём, — Ням!! ... Иначе облипнут всю — «Пупырчатой!» будешь, — улыбаюсь я потешному слову. — Во-оон, как чебурек за «бубуликами» дуба кроны, в волдырях тоже. Как в масле жареный.
Такие у «Чудестницы» с тележки на улице, горяченькими продают. — «С полу с жару!» — папа говорит…
В него и упаду пойду — первый, согреюсь... Продувает тут в вышине, свежо.
… Бублики ток перевесьте, умоляю, буфетчица неба, вас — Твёрдые, фи! ...Не вляпаться б…

Я бабушку попросила их в «Хлебном» купить… А она мне: — «Да ну их — дубовые же!.. — так и сказала, — «… Бородинского нам полкирпичика, и косичку с семенами — батон…».
А продавщица ей: — Всё равно взять вам баранок связку придётся! Разломала — ваша девочка их уже…, — говорит… … А я только проверила пару — «Правда ли, что из дерева сделаны?»
Бабушка, — «… И попробуй мне только — не съешь их все, Оксанушка, теперь!» — стращала…
— А я и не хотела их есть!.. — отвечаю, — Мне верёвка только из связки нужна. Пупсик по канату, чтобы в цирке ходил… … Он по воздуху же не может, как я — «в булочки брыгать».
… С из-ю-мом — это точно упоение!
Чтоб раскатисто — «Ур-ааа!» — кричать
По батонам свежим разбегаяся,
Когда корочки румянцами трещат.

И с азартом в крошки хлюпаясь,
Глядя в небо после — не дышать…
Чтоб в носу не сильно щекотало,
И слезилися от солнышка глаза.

Чтобы лучики играли в каждом ломтике,
Серенадой затянулася душа.
От того, что в мякиш булок плюхаясь
Жизнь становится и вовсе хороша…

— Так я возвращаюсь к забытой мысли было — о дефилировании по воздуху моём... Начать теперь вот только которое, и видится идеальным моментом.
… Но тут же слышу требование — не делать этого мне, узнаваемым голосом уже «Раскрашенного» снова подростка, снизу транслируемое... Как же надоел-то!!
Выскочив на внешнюю перекладину кабины их, он провисает наружу — за верх держась. Так чтобы видеть и убедительный взгляд его мне тоже. Удуманное воспрещающий стараясь…
«Светофора прямо — стоп сигнал», — я увлекаюсь ассоциациями, — обтянутый красной футболкой отмечая рельеф, эффектно выпяченных его мускул в положении таком.
— «Картинно… «!» … »  — одобряю, как образный маневр. Ведь смыслы телодвижений самца — с грудью и бицепсами скульптурного барельефа атланта, небо несущего, непроизвольно игнорируются... Как излишнее мною здесь уже. –
«Ярко», «Художественно», «Колоритно», «Образно», «Экспрессивно»
… — «Как в брачный период фазан» — я резюмирую… И по сменившемуся выражению лица его, понимаю, что и мои мысли он так же слышит все. Как я его голос…

— Даже не вздумай — делать этого! — вразумляющий призыв его повторный, и серьёзный, словно старший он — продавливая, следует тем не менее… И не в уши снова, а головы будто внутрь.
Так, и я тоже — делать умею!.. Но думала до сих пор, что одна только…
— А то… «!», — он затормаживается позицию влияния на меня сочинить, — С Оксаною моей — не познакомлю тебя тогда!! —и всматриваться теперь пробует доверительнее. Что давить на меня — номер, будто сам знает, глухой...
И я совсем убеждаюсь, — что рта «синеглазый», говоря со мной не открывает. Вовсе!
Проясняя мне причину — отсутствия реакции матери моей с братом на собеседника такую активность — странную. – Они же не слышат его! — прозреваю. — Ко мне лишь только обращается так брюнет… И будто делал это неоднократно — уверен явно в системе.
Что и по компаньона его лицу — привыкшему уже, тоже видно.

— «О-ЧЕНЬ!» — странный… …  — рассуждаю я, взгляд опустив от него манерно. И вид изображая — не слышащей, на всякий случай. —
Какое его дело, вообще, — «О чем девочки думают»??...  — сщуря глазки, я своё продолжаю воображать, как бы и на зло теперь, раздражаясь. —
Что платана впереди макушка касается туфелек носочков моих — звёздами верхних листков большими. Серебристыми, в мерцающей пудре ладошками. Словно моль ловя испачкали пальчики, острые они, — крылышек её пылью.
Бархатистые промокашки снизу их — блеском пропитаны лунным. И к себе зазывают — движениями мистическими предо мной, скользящими. Гипнотизируют, чтобы вышла я скорее — обниматься к ним войлочным…
Сквозь расфокусированный взгляд — запыльцованная листва проецируется будто ножкой касаемая легко. Совсем рядышком... И лупцевать при желании её можно смешно…
Но не буду… , — вдруг ей больно станет??

Вот выстроятся листики в дорожку мне сейчас — по небу погулять. А дерево ещё палочку не пожадничает выдаст, светящуюся самую. Облака, как сладкую вату на неё дабы собирать...
Я слышу, как продавать её внизу начинает как раз цыганка. Посетителей зазывая в парке… А то мама всё равно не купит у неё. А так — я с облаком на палочке как пройду — всех цветов, огромным! — у торговки той «челюсть отпадёт».
— И не обожрётся — девочка ваша?? — у мамы спросит… — «Закрыть!» — это «Колесо Обожрения» надо!! — Спускаются «с облаками всякие» с него — малый бизнес в городе подрывают.
А далее — зафантазировалась просто думая совсем — вижу я облака уже и под листьями тоже — что спустились ниже нас значительно. И как расползаются они в пыли мигая солнечной. Тоже ко мне мастясь, высыпаются фатра крупинками с листьев… Отпускать не желая, следуют пальцами манящими, но большими уже. Всё настойчивее, повелительно даже со скамейки к ним стаскивая... В разматывающийся коврик кристаллов искрясь — ступить, как «королевишне» избранной ими мне... Пробивая воздуха марь — густыми просветов лучей софитами подиума волшебного — и ввысь тоже проекциями подсветки сценической, вычурной … Красивым становится — необычайно помост царственный мой!
Кажется, что вливается света — и в меня игра. Золотом частоты наряжая, в платье пробы самой высокой. Во внутрь — в глубь духа моего куда-то, верное…

— По-дож-ди, Андрей… — я слышу, как «синеглазый» запереживал более ещё, в голове моей копаться одурманенной не на шутку уже, ведь как пьяна… — Оксану жена Ильи с колеса скинуть хочет. — заключает он, почти паникуя… —
Она ей из будущего ритуал делает, беленою окуривая. Что она по воздуху ходить хочет внушает…
— И зачем это ей?? — блондин настроения моего тек не чувствует, и сидя расслабившись теперь, в серьёзность ситуации напротив не вникает ещё…
— Убить её хочет, придурок — ты!... — контролирующий интонацию голоса своего, говоря нарочито низко и безэмоционально как бы до этого. Брюнет гыркает, как-то отравлено из груди центра. Как если бы взвыл, но сдержался… — Чтобы не случилось у них с Ильёй через год тут ничего. Что в нашем мире он сволочь сделал… …

— Но это же ещё х-у-же, Максим!! — после недолгого осознания и «бесцветный» попутчик мой ниже из спокойствия недолгого его, выходит снова… Это… … — он захватывает воздух я слышу, фразы не завершая своей… Как — Я не переживу такого — точно!.. … Я хоть и ссал сильно, что ты меня реально скинешь … отсюда вот…  — голос словно его льдом обдало — хрусткий и оцепеневший, до трудности дышать, — но Оксаночка… … —
Я — 5 раз сам спрыгну! — хоть каким там калекой стану… … страшным самым… … Если вместо неё, Максим, как-то можно… — Похоже, что он действительно спрашивает, но речь их я не разбирающая особо уже. Как в трубе булькающей, где-то в сознании под наркозом порядком моём. И вытягиваю ножку за люльки периметр — плотность воздуха прощупывая туфли подошвою там. Кажущуюся — устойчивой мне вполне, будто бы пола продолжение прозрачное… Что уверенности мне придаёт ещё.

— Я молится буду на коленях! — по тому, как качнулось колесо снова, встать мне помешав, блондин понятно, что передвигается бухнувшись торопясь… — Всё равно мне, хоть с пионерии исключат, хоть со школы выгонят… Должен же нас кто-то слышать — Сверху там?? — Раз мы, тем более ангелы какие-то — вы верите с Оксаной…
— Да!! — брюнет его кратко поддерживает, — А я пока «тёщу» обработать попробую, он почему-то кажется мне говорит о маме — что ли?.. Прогнувшей губы сдержанно на возню возобновившуюся внизу. Поскольку голос «бесцветного блондина» слышен ей. Пионерскую организацию не почитающую… Но вскоре, неожиданно совсем начинает волноваться обо мне она, переключаясь... И обнаружив — что замок на цепочке ограждающей я открываю на глазах у обернувшейся её, выйти всё же культурно предельно дабы — спохватывается.
 
— Сядь ближе, Оксана, к нам! Не играй крючком!! — Выпасть хочешь?... … Что люди обо мне потом скажут — подумала??... Подвинься, Коля — ты, пожалуйста… — брюнет будто бы знает отлично — как мать за лицо трепещет партийное. Сквозь волны какой-то поволоки, скатывающегося с восприятия чистоты моего теперь, я слышу как вкладывает словно он в разум матери «общественного порицания материнства беспечного» мыслеформы... Но, и с Мариной ещё — угрожая демона призывом и ад ей устроить, общается так же, непонятно где мне находящейся, какой-то.
И пока я двигаюсь — как повелено безопасней разместиться. Вижу уже не уверенная, что не сплю совсем — как появляется из эфира, рассыпающегося перекатами сияний подиума предо мною, кажется, что белый с крыльями древний воин. В доспехах витых — как не из метала красивейших, а из закатного облака кованы — не холодным белым, а с дыханием солнца в узоре их вшитого. В шлеме гребень как хрусталь, прозрачнее воздуха. Даже не воин весь он — а страж высоты — сам огонь, обличенный в форму и остывший на время, как пред детством поклоняется солдат подлинный, дань неся... Рядом в воздухе встав при мне, весьма чувственно умиляется вглядываясь в лицо он. Ожидая будто друг он старый — что и я опознаю ответно его по царапинам этим — как памяти шрамам и моей на нём…. По вмятинам на панциря пластинах, поднимающихся от тяжёлого блеска дыхания — крика победы застывшей в них, меня словно ради когда-то… По плащу — тёмно алому обычно,— как вино треумфальное, что пролито в землю пленённую, — коим и менял он кутал, бывало... Как отключенному сейчас, дабы лепестками цветов сиять, белоснежных, Персефоны сокровенного имени — мечты его. Трепетно на холодном металле проступающих так, словно побоялся бы он и коснуться их, без позволения её и облачных тоже как всё теперь…. По поручам и поножам узора спиралей, безжалостных некогда — в дымке грохота битв отголосков — бутонов прожилки колотятся, с пульсом вен кипящих  его, — я думаю мои лишь тоже, необъяснимо.
Он большой такой, фантастический сполна... Усмехается мне лишь нежно, будто линии стали плавнее, — в потрясении девочка перед ним, что ей думать не представляющей. Он всё ещё сталь, но согнувшаяся головою, взгляд свой усмирить разрезающий, склонить бурю перед клятвой хранить меня…
Шлем приспущен его обычного ниже, не от усталости — от почтения что ли мне??
Взор под ним тлеет…
Не сражений дым там сейчас, — а весеннего сада дыхание… Где цветы для меня лишь — и в ночи раскрываются светясь… Словно души в них появляются.
Словно место молчаливо он готовый уступить всегда, на груди мне своей. Где лишь с кровью кулон — моей синею, — в белом кожи и крыльев заполярьи его, шепчет — быть всегда первым, и сапфиром играет.
Придерживая меня — и физически я чувствую даже, — крылом огромным слегка, встаёт он с боку от кабинки со стороны моей, чуть пониже. Так, что проявившись отчётливее — матери с братом не виден получается так… И плывя за колесом вслед — со мною так, словно выйти тоже предотвращает возможность и он, заботливо и далее головы не поднимает смиренно. Свыкнутся мне с собою давая — потрясающим, когда казалось более нечем сегодня.

— Т-ы … их… — тоже видишь, … Максим?.. Ущипни меня, пожалуйста…  — Раздаётся внизу вопрос. Синхронный весьма тому — что родительнице я очень далее задать моей хочу.
Поскольку глаза оторвать осмелившись — от существа одного эффектом обрушившего всех грёз моих потолки… Я вижу — второго впереди ещё в облаке по щиколотку парящего — но приблизится не решающегося более.

— Что эт-О, м-А-ма? — братик, напрягшийся недоумением от молчания на происходещее нашего — уточнить решается не спятил ли он… — Что я вижу — это там??
— Свет рассеялся… — мама протереть сняла очки свои как раз. И долго пытается раскопать в своей сумке носовой платок, не находя в остальном содержимом. — От недостаточности вверху кислорода бывают проявления разные…
— Прожектора социалистического интернационализма — это, Коля, — помочь берусь я справится ему с переживаниями накатившего невероятного на нас.  — Озаряемого — дополняю, надеясь матери угодить, — Руководящей рукою партии…
Слыша телепатически и пояснения соседней снизу одновременно,
— Этот — олимпийски бог Арес, Андрей!! … Он Персефоны — любимый брат самый.
— А дальше кто тот?... На Лёшку Попова — похожий так нашего…
— А то — мудак тот самый, из-за которого мы все здесь оказались… — Аполлон!

— Мама, это что — ангел, что ли? — не унимается Колька вопросы сыпать, прикрывшей глаза матери, дабы в глюк не уверовать ей нечаянно… Якобы дурно ей, от голодания кислородной опять же — аж голова кружится.
Так, что четырёхлетнего братика вопрос без ответа опять её зависает…

— А чего он жирный такой? Он не Бог — красоты, Максим, разве???  Я так думал всегда…
— А Попов — спортсмен у нас, Андрей, прямо... Он воплощение Аполлона здесь и есть, как мы с тобой. Вот такие архангелы — человеческие вполне себе…
Жрёт он — от нервов, наверное. Что Персефона вернётся однажды и мало не покажется ему… Как — Попову от меня тут… Аполло там тоже стихи строчил Оксане каждый день… Так перед Зевсом прогибался. На трон думал, как жених её взойдёт…

— Это, Коля — Андропов! — Генеральный секретарь коммунистической партии СССР!!! … Он мамин — самый главный начальник! — спасаю я пока нервную систему братика.
— А почему он в небе стоит, Оксана? — Колька готов расплакаться.
— Потому, что Высшим эшелонам — положено так!!. За всею страной — наблюдать оттуда…
— У него — крылья, Оксана!.. Он значит — ангел! — только может быть… Не обманывай меня!
— Мама же сказала — не бывает ангелов!! Это, Коля, может быть — знамёна социалистического труда — там за ним… Они — часто, как крылья развиваются. — Я стихотворение Маяковского даже такое читала —

Развевались флаги ало по России матушке.
Больше всех попам попало, матушке и батюшке.
И честь никто не отдает, и нет суконца алого,
Рабочему на флаг пошла — подкладка генералова...
— мы видим, как упитанный Аполлон, репликами в адрес недовольный свой, растворяется в облака уходя обратно.
А надевшая наконец очки свои мамочка — рассмотреть пытается — что же сыну показаться там в дали, такое могло… Убеждаясь, что ничего особенно и нет, как предполагала — атмосфера разряжена… На Ареса же, Колька, веря ей и смотреть не решается в сторону…


продолжение следует