Лед

Дом живет, как человек: рождается, растет, стареет и умирает. Атос это               
 знал и видел: дом его детства умер вместе с графом де Ла Фер. Граф де Бражелон не прогадал, завещав ему всё свое достояние. Видеть, как со смертью старого дядюшки умрет и этот дом, Атос не желал, потому и проводил зиму 1631 года в заботах о поместье.
Замок оказался запущен, слуги давно рассчитаны, и из всей челяди остались лишь привратник, лакей Шарло да кухарка Жоржетта. Гримо, прибывший с Атосом, по необходимости принял над ними главенство и власть.
В один из дней Атос наконец заставил себя осмотреть замок:  немногочисленный отряд прислуги следовал за господином. В комнатах было довольно пыльно, полы следовало отскоблить, подсвечники начистить, а паутину с потолков обмести. Жоржетта лишь вздыхала – на то потребны рабочие руки, а их как раз и нету, ваше сиятельство, нету… Его сиятельство на это только пожал плечами.
На чердаке под самой крышей обнаружилась старая сломанная мебель, груда прочего хлама и массивный сундук, потемневший от времени.
– Откройте, – велел Атос.
Сундук оказался полон полуистлевшей одежды.
Что ж, весьма предсказуемо: и зачем он потащился смотреть на какую-то рухлядь, которую давно надо было разобрать и за ненадобностью выбросить?
Но среди тряпья был ещё длинный узкий ларчик.
– Что там такое?
Жоржетта вынула его из сундука и протянула Атосу. Крышка щёлкнула и поднялась без усилий: внутри лежала пара стальных коньков.
Атос приподнял бровь, рассматривая находку: ремешки были на месте, а лезвия в смазке не подверглись ржавчине и тускло блестели. Коньки словно просились в дело.
– Откуда они здесь? – спросил Атос, закрывая ларчик и беря его подмышку неосознанным жестом.
– Прежний господин упражнялся, любил это дело, – робко пояснила Жоржетта.
– У вас есть где кататься? – машинально поддержал разговор Атос.
– Так пруд же неподалеку, сударь, и ещё излучина реки, широкая такая, господа с округи всегда собираются там кататься. Баловство это, – почти шепотом добавила Жоржетта, и опасливо глянула на хозяина: у того был такой вид, словно коньки уже жгли ему пятки, просясь на лед.
– Шарло знает, где это место? – тут же уточнил граф.
– Господь с вами, господин граф, опасно сейчас, лед слабый! – воскликнула женщина с испугом. – Минувшей зимой господа устроили катание, так лед и не выдержал, несколько человек провалились. Вытащили всех, слава Господу, только одна барышня сильно простудилась и померла вскорости.
– Я не провалюсь, не бойся, – Атос едва не расхохотался, но неожиданное воспоминание остановило его, и он нахмурился снова.

                *****
Поутру сквозь плотно задернутые шторы он все равно чувствовал, какое пронзительное солнце вставало над побелевшей землей. Солнце и мороз… На дне колодца его памяти хранилось ещё и это: солнце и мороз, и скрежет коньков, когда из-под них брызжут блестящие фонтанчики ледяной крошки.
Атос потянулся, прогоняя остатки сна: блестящие фонтанчики тут же брызнули из глаз! Побаливала голова: зря они вчера переусердствовали с Ла Вальером… Но не гнать же было с крыльца беднягу соседа, уже который год молча и обречённо изнемогающего в узах законного брака? Маркиз был всегда немного навеселе, одевался как придворный, любил лошадей и карточную игру, а его легкомысленная голова хранила (кто бы мог подумать!) едва ли не всех античных авторов вперемешку с итальянскими сонетами, октавами Тассо и путешествиями мессира Дуранте по кругам ада. Последнее, по всей видимости, его утешало и примиряло с собственной судьбою. Короче, Атосу маркиз нравился.
Вечером он помог ему взгромоздиться в седло, и конь повез маркиза домой, давно привычный к тому, что хозяин, бросив поводья, тяжело навалился на его шею.
«Надо послать справиться, доехал ли Ла Вальер до дому, – вяло подумал Атос. – Не приведи господь, еще свалился где-то по дороге и замерз…»
Мысль о возможных злоключениях соседа почему-то не взволновала, мелькнула и пропала. А вот солнце и мороз беспокоили. Он поднялся с постели и отдернул тяжелую занавесь: мир за окном сиял и переливался чистотой нетронутого инея.
Излучина Луары, образовывавшая у берега мелкий заливчик, блестела как зеркало – река стала от ночного мороза окончательно. У графа было великолепное зрение моряка, и он увидел, как по этой зеркальной поверхности носятся крохотные фигурки. Конькобежцы! От этого зрелища вчерашние воспоминания как воды в колодце после внезапного ливня поднялись вровень с краями и заплескались.

                *****               
Зимнее лондонское утро выдалось на редкость холодным: казалось, дыхание замерзает, ещё не вырвавшись наружу, и Оливье перестал ощущать свое лицо уже через пять минут пребывания на улице. На секунду он остановился: на такой холод он не рассчитывал, но отступать тоже было не в его привычках. Он шёл к небольшой заводи, покрытой крепким льдом: она стала местом паломничества любителей покататься на коньках. Сюда стекались не только горожане, желавшие показать талант конькобежца, но и детвора из разных слоев общества, удиравшая с уроков и от зорких глаз наставников или родителей. Он прижал локтем сумку, чувствуя сквозь нее холод стальных лезвий. К счастью, идти было недалеко: веселая компания сверстников-англичан поджидала его с нетерпением. Ещё бы не ждать: сегодня они собирались посвятить его в своё сообщество конькобежцев! Эта забава, уже давно ставшая популярной везде, где замерзали речки, каналы и прочие водоемы, охватила всех, кто был ловок и любил физические упражнения. Дворянство же считало коньки своей исключительной привилегией: лезвия искусно украшались насечкой, крепились к обуви прочными ремнями и имели особую заточку. Это позволяло не просто ехать по льду, но и совершать изящные пируэты, сохраняя правильную осанку и легкость движения.
Шевалье де Ла Фер был в Англии всего три месяца, но уже сумел приобрести приятелей среди отпрысков местной знати, к которой примкнул согласно своему положению. Веселый остроумный мальчик нравился многим. Он не был заносчив без причины, держался независимо, но доброжелательно. Его английский еще не был совершенным, но он уже мог на нем и пошутить, и поставить на место обидчика. Впрочем, таких судьба ему пока не подбрасывала.
– Шевалье! – замахали ему руками. – Оливер! Наконец-то! Мы тут уже околели от холода, поджидая вас.
– Прошу меня простить, господа, – поклонился Оливье приятелям, – но я никак не ожидал такого мороза. Еще немного, и я тоже превращусь в ледышку.
 – Вот мы вам сейчас привяжем коньки и будет жарко!
– То есть, я сгорю от стыда? – усмехнулся шевалье. – Неважная перспектива!
Мальчишки захохотали.
– Вы совсем-совсем не умеете, что ли?
– Совсем, в чём и смиренно сознаюсь. В Наваррском коллеже было не до развлечений.
– Тоска ужасная этот ваш коллеж, фи! А мы вас живо кататься научим!
Тут ребята подхватили приятеля под руки, повлекли к берегу и усадили на ивовую корягу. Юный француз принялся прилаживать коньки к сапогам, но дело оказалось совсем не простым, и приятели, толпившиеся вокруг, наперебой подавали советы, пока один из них не выдержал и, опустившись на колено, не стал на деле показывать и объяснять, как следует крепить к обуви ремешки от коньков.
– Ну, вперёд!
– Подождите, а как стоять на… этом? – ахнул Оливье. – Не то, что ехать!
– Давайте руку, и смелее!
Кто-то протянул ему руку, и он догадался не обидеться на это “смелее”. Мальчишки замерзли, всем не терпелось размяться на льду, к тому же их ожидало забавное зрелище – первые шаги новичка.
Конечно, Оливье предпочел бы сделать эти шаги в одиночку, без посторонних глаз, но его пригласили на каток, и он, сжав зубы,  бледный от холода и внутреннего напряжения, встал и осторожно ступая по снегу, приблизился к ледяной кромке. По какому-то невероятному везению первый шаг прошёл благополучно, он не упал, хотя земля пыталась ускользнуть – вперёд, назад и вбок! Впрочем, он не раз наблюдал движения конькобежцев: воспроизводя их в памяти и стараясь не особенно напрягаться, он слегка оттолкнулся ногой.
– Нет, не носком, а ребром! – подсказали ему.
– Ох, не сломать бы рёбра! – шутливо отпарировал он и добавил: – Лучше покажите.
Самый младший Спенсер лихо подкатил, со скрежетом затормозил, показал несколько широких шагов и по крутой дуге вернулся обратно.
– Ого, – сказал Оливье, – да вы просто мастер! Но я понял, кажется. Смотрите, так? – И оттолкнулся всем лезвием конька, сразу набрав скорость.
Он, разумеется, запаниковал на мгновение, но тотчас взял себя в руки, привыкая к новым ощущениям. Да у него же получилось! Получилось! Он катился по льду на одной ноге, чуть отведя другую. Конечно, у него было превосходное чувство равновесия и владение телом, развитое шестью годами занятий фехтованием и верховой ездой. Лёд уже не казался ловушкой – мальчик улыбнулся и оттолкнулся снова, впрочем, не отпуская руку приятеля. Так они проехались вдоль берега туда-сюда несколько раз, и Оливье приободрился, почувствовав уже и некоторую уверенность. А зря! Одно дело ехать по прямой, а другое – увернуться от такого же новичка, мчащегося на тебя, растопырив руки! Мир описал дугу, и ледяная поверхность оказалась где-то под щекой. Оливье успел собраться, но предсказуемо уронил всех, шлепнувшись им под ноги. Ребята и ахнуть не успели, как образовалась куча-мала.
Потом кто-то придушенно взвыл, кто-то запричитал, и из глубины шевелящейся кучи раздался смех. Виновник всеобщего падения ползком выбрался наружу, осторожно встал и выпрямился во весь рост.
– Вы там как? Все целы? – спросил он.
– Рёбра? Хи-хи!
– Или жжжубы?
– А я, кажется, язык прикусил! – донеслось из кучи.
Постепенно, смеясь и ругаясь, все расползлись по льду.
– Ну, господин Оливер, и устроили вы нам катание! – покачал головой юный Спенсер, потирая шишку на лбу. – А мы, честно признаюсь, надеялись посмеяться, глядя на вас!
– Сожалею, конечно, но, думаю, что для вас ещё не всё потеряно! – хмыкнул юный де Ла Фер.
– Что, попытаетесь ещё раз?
– Я не привык отступать! – И резко оттолкнувшись, Оливье заскользил вперед, балансируя руками и ловя равновесие.
От него уворачивались: не было желающих грохнуться еще разок, а упрямый шевалье с каждым шагом двигался все свободнее. Он падал и поднимался, устал, вспотел от усердия, раскраснелся, но останавливаться не собирался. Тело слушалось его, он стал внимательно следить за тем, как совершают повороты, как останавливаются конькобежцы и старательно перенимал все приемы.
На него посматривали с удивлением: редко кому удавалось вот так быстро встать на коньки и сразу поехать. С катка Оливье ушёл победителем, если не считать полученных синяков.
Дома его уже ждали: слуги были в ужасе, не зная, куда подевался маленький господин. Оливье не привык давать отчёт в своих действиях кому-либо, кроме родителей или учителей, поэтому ему в голову не пришло, что его хватятся так быстро. Появление мальчика – раскрасневшегося, мокрого, с шалыми глазами – вызвало бурную радость, которую никто даже не пытались скрыть, но вызвало неудовольствие самого шевалье. Он чувствовал себя взрослым и самостоятельным, а тут ему прямо и недвусмысленно дали понять, что за каждым его шагом наблюдают, и весьма пристально. И соответствующий отчет, без всякого сомнения, графу де Ла Фер будет отправлен в ближайшее время.
Но Оливье был своеволен и упрям. Правда, он теперь предупреждал, что отправляется на каток, и посещать его продолжал регулярно. К наступлению весны он уже катался так, словно всю жизнь только тем и занимался.

                *****
Холода спали, но по утрам еще морозило сильно. Однако, первые признаки оттепели давали о себе знать ближе к полудню, когда с кровель с шумом и грохотом скатывались подтаявшие наледи. Островерхие крыши не давали снегу скапливаться на верхушках, но он цеплялся за печные трубы, желоба водостоков, козырьки крыш, и опасные глыбы и острые сосульки угрожали обрушиться на головы неосторожных прохожих.
Лёд у берегов Темзы стал тёмным и на нём появились первые трещины – в верховьях реки был близок ледоход.
Теперь только самые отчаянные рисковали выходить кататься, да и те старались найти места, где лёд оставался нетронутым солнцем. Из таких отчаянных были они с Энни*.
Оливье было двенадцать, ей – чуть больше, но девочка в этом возрасте уже чувствует себя маленькой женщиной, а мальчик – все еще ребенок. Однако сердце его млело, когда он видел ее милую фигурку, ее непокорные золотистые локоны, обрамлявшие нежное полудетское личико. Она была кокеткой, как и положено девице на выданье. Ее младшую сестру Джейн просватали за него, шевалье де Ла Фера, согласно брачному договору графа Ангеррана и прадеда девочек, графа Оксфорда, а Энни уже год, как была невестой другого. Сердце шевалье наполнялось тоской по невозможному счастью, когда он случайно касался ее руки. Да и она сама сказала ему однажды: «Мне очень жаль…»
Но весна подступала безостановочно, и даже та заводь, что облюбовала компания шевалье, стала опасной. Никто точно не знал ее глубину: поговаривали, что у дна там бьют ключи, и коварные ундины поджидают своих жертв среди зарослей кувшинок.
Во всяком случае, когда мальчики всё-таки искупалась в полынье, Оливье по счастливой случайности с ними не было:;ребят спасло лишь то, что треснувший лёд не накрыл никого с головой, но жестокую простуду заполучили все.
Незадолго до случившегося на это место Оливье и привел Энни. Вернее, она попросила шевалье сопровождать её. Разве он мог отказать? Вот он и привёл её туда, где каток ещё не растаял. Непослушными руками он привязал к её сапожкам на меху коньки и подал руку, помогая спуститься на лёд. Она на его руку, конечно, оперлась, но едва её ножка ступила на лёд, решительно отстранила своего кавалера и понеслась вперёд. Оливье не осталось ничего иного, как последовать за решительной подругой. О да, Энни оказалась отличным конькобежцем. Видно было, что девочка не пренебрегает физическими упражнениями, доступными её полу, а коньки она любила больше всего на свете.
Это было как в сказке! Они носились по кругу, не чуя под собой ног, держась за руки, и все вокруг плыло в ритме упоительного танца. Они не замечали ни собравшейся вокруг толпы зевак, ни появившихся слуг, пока окрик «леди Энн!» не заставил девочку повернуть голову и посмотреть, откуда исходит зов.
– Гувернантка! Нашла меня! – Энни резко затормозила и вырвала свою руку из руки Оливье. Мальчик вынужденно последовал её примеру и остановился тоже.
– Вам теперь достанется? – бледнея пробормотал он, и вскинул голову, твердо решив взять всю вину на себя.
– Если вы скажете, что уговорили меня на эту авантюру, меня, может быть, и не накажут, – спокойно предложила девочка. – Ведь это действительно ваша идея.
Оливье вздрогнул: он, как истинный рыцарь, и не мыслил другого расклада, но цинизм Энни ошеломил его. А девочка, словно ничего особенного сказано не было, уселась на ивовую корягу и оглянулась с видом: «Ну же, кто поможет мне снять коньки?»
Желающие нашлись мгновенно, тем более что незадачливый кавалер стоял как столп, мучительно пытаясь совместить сказанное ею с тем образом, что он сам себе создал в воображении. А потом он пошёл домой. Один. Шёл, как во сне, спотыкаясь о камни и натыкаясь на прохожих, а в голове стучало: «Если вы скажете, что уговорили меня на эту авантюру!»
В тот день юная леди Энн как будто умерла для него, а потом его завертел водоворот событий, приведший его на палубу корабля. С годами образ девочки и вовсе испарился из памяти, пока он не встретился с ней в Шотландии. Но прежнего впечатления она уже не производила: это была раздавшаяся от родов матрона, мать двух сыновей и прелестной дочери на выданье, всё еще воображающая себя покорительницей мужских сердец.
А потом у него был ещё один опыт женской неверности и коварства, воплотившегося для него в имени «Анна», и воспоминание о чистоте мраморной статуи, так и не ставшей живым воплощением его любви.

                ******
Скользкий лед, скользкая жизнь… он уже изведал в жизни всё – или почти всё. Так ему казалось сейчас, когда он стоял у кромки льда, желая и не решаясь сделать первый шаг в прошлое. Быть смешным и неуклюжим он не боялся: вокруг не было ни души, некому будет над ним посмеяться, но и некому будет протянуть руку, провались он в полынью. А может, это выход, быстрый и простой: стылая вода, обжигающая боль в легких, минута удушья – и все его проблемы решены? Как всё нелепо в его жизни! Началось с предательства женщины, а дальше… дальше он предавал сам себя. Теперь же он отчаянно бьётся со своим недавним прошлым только из желания не предавать Бражелона. Но он снова проигрывает: прошлое шепчет ему по ночам, заглядывает в душу, лижет шершавым языком воспоминаний.
Эти коньки – забава старого дядюшки, не более чем память о близком человеке. Но не станут ли они средством свести прошлое с будущим? Почему он медлит? Руки сами вспомнили, как крепить их к башмакам, тело само вспомнит, как ему двигаться. Атос осторожно ступил на лёд. Кто предаст его раньше – память или возраст?
Прежде чем он сумел среагировать, он растянулся на скользкой поверхности, изрядно приложившись плечом.
– Чёрт, заточены, что ли, неправильно?
Он негромко, но с досадой, рассмеялся: нет, всё же хорошо, что нет зрителей. Он проторчал на реке часа три, но уже не ощущал холода. Лёд подозрительно потрескивал под его весом, но он скользил, почти не падая. Разве что, когда пытался резко остановиться или двигаться спиной вперед, так, как ему это удавалось в детстве. Да, он, кажется, утратил былую ловкость, но, пожалуй, смог бы теперь преподать первый урок на льду своему сыну. Стоп! Какому сыну? У него никого нет, даже д’Артаньян, которого он в минуты нежности называл своим сыном, и тот о нём не вспоминает. А ведь Атос и по сей день ждёт хоть какой-нибудь весточки от гасконца. Что это? Недостаток времени, легкомыслие, забывчивость или просто обида и нежелание знать, что где-то на свете ещё жив его друг. Бывший друг?
Но ведь и он сам, нынешний граф де Ла Фер и де Бражелон, ведь и он сам не сделал ничего, чтобы напомнить о себе. Не может быть, чтобы его забыли, это он забыл друзей. Или, что вернее, они думают, что он опустился настолько, что уже не способен в винном угаре на две связные мысли?
Атос резко остановился, лёд под ним опасно затрещал. И в нём вдруг вспыхнула жажда жизни: смерть в зимней тёмной воде показалась отвратительной. Нет, он может и даже должен умереть, но не таким же гнусным образом? Только смерть в бою может быть для него выходом из тупика.
Не дожидаясь, пока лёд проломится, Атос рванул к берегу. Уже сняв коньки, он перевел дух: он не станет откладывать письма в долгий ящик, он напишет друзьям, как только вернется в дом.
Дома он понял, что промёрз до чертиков, и пришлось выпить подогретого вина. А потом его сморил сон. Утро принесло свои ежедневные заботы, к обеду притащился живой и уже пьяный Ла Вальер и всё продолжилось по заведённому обычаю. Оправдание своей нерешительности и бездействию Атос нашёл: ему не о чем писать друзьям, его теперешняя жизнь всего лишь преддверие забвения и смерти.
За окнами валил и валил снег, замело гладкий лёд у излучины Луары, метель сравняла берега, в дымном камине трещали дрова, а Ла Вальер, глядя сквозь бокал на огонь, по своему обыкновению цитировал Овидия…

_______________________________

* Энн – персонаж фанфика Ксеркс «Париж 1622-24 год», первая детская любовь шевалье де Ла Фер.