Ленинградка ПиЧ

25 августа 1944 года вошло в историю как день освобождения Парижа. Впрочем, для Ленинграда это мало что меняло. Город восстанавливался, начинал возвращаться к мирной жизни, эвакуированные в ближний пригород жители потихоньку подтягивались на родные пепелища. Случались и понаехавшие.

Фёдор Скачков, сорокалетний потомственный токарь, гордый отец дочери Валентины десяти лет и сына Юры восьми лет, задорно хромал по улицам освобождённого града Петрова. В кармане пиджака он нёс справку о демобилизации по ранению, а в брючном кармане – ключи от коммуналки, куда привёз из Новосибирска свою семью.

Проходная Кировского завода отозвалась в сердце Фёдора чем-то родным, знакомым до боли воспоминанием о мирной жизни, чем-то давно утраченным и вновь обретённым. Обойдя большую кучу битого кирпича, он поправил кепку, кургузо перекрестился и вошёл в облупившуюся синей краской дверь.

Отдел кадров занимал маленькую каморку на первом этаже рядом с проходной, с окрашенными зелёным стенами и заклеенными крест-накрест полосками бумаги стёклами высокого светлого окна. В углу стоял отлично сохранившийся несгораемый шкаф, над ним, на стене, висел портрет Сталина, остальное место в кабинете занимали дореволюционный письменный стол и обшарпанный стул для посетителей.

За столом сидела женщина лет пятидесяти в чёрном платье. Очень худая, с тёмными кругами под опухшими от слёз глазами, она нервно сжимала и разжимала почти прозрачные кулачки, не замечая, как по щекам катятся слёзы. Портрет серьёзной юной девушки в траурной рамке укором взирал на неё из-под зелёной настольной лампы.

Всё было, как всегда. Всё, кроме Лидочки, которая больше никогда…

Ольга Васильевна открыла ящик стола и протянула руку к бутыльку медицинского спирта, на секунду замерла, встретившись взглядом с девушкой на фото и, усилием воли, задвинула ящик, заперла на ключ, поднялась со своего места, открыла несгораемый шкаф, положила ключ от ящика на стопку папок и заперла дверцу.

Подошла к окну, где за зелёной плотной шторой прятался кристально чистый графин с водой, постояла, глядя на большую кучу битого кирпича во дворе и постороннего мужчину, неловко творящего крёстное знамение. Это был знак. Жизнь продолжалась.

Чтобы не сойти с ума – нужно работать.

Она отпила воды прямо из горлышка, плеснула немного в пригоршню и протёрла лицо. Жизнь продолжалась.

В дверь постучали. Ольга крепко зажмурилась, сделала глубокий вдох, медленно выдохнула, открыла глаза и вернулась за стол.

Часы на противоположной стене всё так же мерно продолжали тикать, маятник всё так же качался. Всё было, как всегда.

Ольга Васильевна потеряла мысль, обмакнула перьевую ручку в чернильницу и поставила подпись под датой на заявлении об увольнении по собственному желанию.

Стук повторился.

Что там ещё? Она разозлилась и взмахнула рукой, словно отгоняя назойливую муху. Предательская капля сорвалась с пера и упала безобразной кляксой на бумагу.

— Войдите!

В щёлку приоткрытой двери заглянул давешний мужичок:
— Это отдел кадров?
— Да, чего вам? – с досадой ответила Ольга.
— А что так невежливо? – обиделся он и осёкся, заметив траурное платье и заплаканное лицо: — Извините, я по поводу работы. Мне в военкомате сказали, что вам токаря требуются.
— Входите. Документы в порядке? – она поморщилась, заметив кляксу.

Ничего не понимающий Фёдор обескураженно замер на месте, видимо, размышляя, не погорячился ли он, вот так смело и бескомпромиссно врываясь в мир этой маленькой женщины, так похожей чёрную птицу.

— Военный билет, паспорт, справка о демобилизации, — автоматически произнесла Ольга.

Посетитель облегчённо вздохнул, вошёл в кабинет, попутно доставая из внутреннего кармана пиджака документы.

Она приняла всю стопку, разворачивая по одной и внимательно читая:
— Расскажите о себе.
— Беспартийный, уроженец города Владимир, потомственный токарь. Участвовал в прорыве блокады, был ранен.

С каждым словом он нравился ей всё больше:
— Присаживайтесь.

Фёдор, совсем осмелев, пододвинул стул и уселся поудобнее, внезапно встретившись взглядом с девушкой в траурной рамке.

— Продолжайте, — уже доброжелательней предложила Ольга.
— Полюбил Ленинград и решил здесь остаться.
— Где проживаете?
— Коммуналка на Петроградке.
— Семейное положение?
— Женат. Двое детей.

Борясь с внезапно накатившей дурнотой, Ольга схватилась двумя руками за край стола и прикрыла глаза. Фёдор, не замечая её состояния, с любопытством, продолжал таращиться по сторонам, переводя взгляд с портрета Сталина на кучу кирпича за окном:
— Они у меня были эвакуированные в Новосибирск. Я, как выписался из госпиталя, сразу за ними поехал.

Это стало последней каплей. Не выдержав напряжения, Ольга потеряла сознание и, соскользнув со стула, рухнула на пол, последним усилием коснувшись портрета Лидочки. С громким стуком деревянная рамка упала на стол.

Фёдор вздрогнул и, наконец, заметил всю полноту трагедии, причины которой он не понял. Испугался до жути, вздрогнул от неожиданности, сорвался с места, заволновался, не зная что делать, бросился к женщине, боясь, что уже слишком поздно и жизнь оставила её.

— Да что же это такое? – запричитал он, оглянулся на дверь и крикнул как мог громко: — Кто-нибудь! Помогите! Женщине плохо!

Фёдор упал на колени, приподнял голову Ольги и осторожно похлопал по мертвенно-бледным щекам, прислушался к едва слышному прерывистому дыханию.

В коридоре хлопнула соседняя дверь бухгалтерии, в кабинет вбежали две девушки и бодрый сухонький старичок с бородкой-клинышком.

— Что здесь происходит? – сурово потребовал он ответа.

Фёдор внутренним чутьём определил в нём заводское начальство, собрался и виновато ответил:
— Упала в обморок.

Девушки споро оттеснили мужчин и занялись несчастной. Одна сбегала в бухгалтерию и принесла стакан воды, вторая – приотворила форточку.

Ольга застонала и открыла глаза. В дрожащую руку ей подали стакан и заботливо придерживали, пока она пила крупными глотками, нервно вздрагивая и стуча зубами по стеклу.

Фёдор смахнул картузом пот со лба, поднял упавший стул и присел на край, смущаясь пристального внимания властного старика, приметившего его хромоту:
— Нужно скорую вызвать.
— Не нужно. Со мной всё в порядке.
— Зачем ты так, Оля? – ласково укорил старик, деликатно поднимая и ставя портрет Лидочки на место.
— Уж лучше здесь, чем дома. Вот, нашла тебе токаря. Можешь забирать, — тяжело дыша ответила женщина.
— Если нужна помощь, — начал он.
— Я тебя поняла! Спасибо! – перебила его благородный порыв Ольга: — Идите! Мне нужно побыть одной!

Смущённо переглянувшись, стыдясь своей беспомощности, мужчины вышли в коридор.

— И вы тоже! – почти потребовала Ольга, обращаясь к девушкам.

Оставшись одна, она зарыдала, схватила со стола заявление, в бессильной ярости, смяла и изорвала бумагу.

***
В коридоре, мужчины чутко прислушались к происходящему в кабинете, но благоразумно решили не вмешиваться.

— Якоб Иоганнович Пельтцер. Мастер токарного цеха. Шутить будешь? – с тоской и одновременно смирением представился старик.
— Нет. Не слабую жилу иметь нужно, чтоб с такой фамилией в Ленинграде выжить, — ответил Фёдор и протянул руку.
— Тебя как зовут? – облегчённо выдохнул мастер и ответил на рукопожатие.
— Фёдор Скачков.
— Приходи завтра к восьми. Ольга Васильевна оставит тебе пропуск у охраны.

Продолжение следует…