Ленинградка ПиЧ

Глава 1. Фёдор

3 июля 1944 года вошло в историю как день освобождения Минска. Впрочем, для Ленинграда это мало что меняло. Город восстанавливался, начинал возвращаться к мирной жизни, эвакуированные в ближний пригород жители потихоньку подтягивались на родные пепелища. Случались и понаехавшие.

Фёдор Скачков, сорокалетний потомственный токарь, гордый отец дочери Валентины десяти лет и сына Юры восьми лет, задорно хромал по улицам освобождённого града Петрова. В кармане пиджака он нёс справку о демобилизации по ранению, а в брючном кармане – ключи от коммуналки, куда привёз из Новосибирска свою семью.

Проходная Кировского завода отозвалась в сердце Фёдора чем-то родным, знакомым до боли воспоминанием о мирной жизни, чем-то давно утраченным и вновь обретённым. Обойдя большую кучу битого кирпича, он поправил кепку, кургузо перекрестился и вошёл в облупившуюся синей краской дверь.

Отдел кадров занимал маленькую каморку на первом этаже рядом с проходной, с окрашенными зелёным стенами и заклеенными крест-накрест полосками бумаги стёклами высокого светлого окна. В углу стоял отлично сохранившийся несгораемый шкаф, над ним, на стене, висел портрет Сталина, остальное место в кабинете занимали дореволюционный письменный стол и обшарпанный стул для посетителей.

За столом сидела женщина лет пятидесяти в чёрном платье. Очень худая, с тёмными кругами под опухшими от слёз глазами, она нервно сжимала и разжимала почти прозрачные кулачки, не замечая, как по щекам катятся слёзы. Портрет серьёзной юной девушки в траурной рамке укором взирал на неё из-под зелёной настольной лампы.

Всё было, как всегда. Всё, кроме Лидочки, которая больше никогда…

Ольга Васильевна открыла ящик стола и протянула руку к бутыльку медицинского спирта, на секунду замерла, встретившись взглядом с девушкой на фото и, усилием воли, задвинула ящик, заперла на ключ, поднялась со своего места, открыла несгораемый шкаф, положила ключ от ящика на стопку папок и заперла дверцу.

Подошла к окну, где за зелёной плотной шторой прятался кристально чистый графин с водой, постояла, глядя на большую кучу битого кирпича во дворе и постороннего мужчину, неловко творящего крёстное знамение. Это был знак. Жизнь продолжалась.

Чтобы не сойти с ума – нужно работать.

Она отпила воды прямо из горлышка, плеснула немного в пригоршню и протёрла лицо. Жизнь продолжалась.

В дверь постучали. Ольга крепко зажмурилась, сделала глубокий вдох, медленно выдохнула, открыла глаза и вернулась за стол.

Часы на противоположной стене всё так же мерно продолжали тикать, маятник всё так же качался. Всё было, как всегда.

Ольга Васильевна потеряла мысль, обмакнула перьевую ручку в чернильницу и поставила подпись под датой на заявлении об увольнении по собственному желанию.

Стук повторился.

Что там ещё? Она разозлилась и взмахнула рукой, словно отгоняя назойливую муху. Предательская капля сорвалась с пера и упала безобразной кляксой на бумагу.

— Войдите!

В щёлку приоткрытой двери заглянул давешний мужичок:
— Это отдел кадров?
— Да, чего вам? – с досадой ответила Ольга.
— А что так невежливо? – обиделся он и осёкся, заметив траурное платье и заплаканное лицо: — Извините, я по поводу работы. Мне в военкомате сказали, что вам токаря требуются.
— Входите. Документы в порядке? – она поморщилась, заметив кляксу.

Ничего не понимающий Фёдор обескураженно замер на месте, видимо, размышляя, не погорячился ли он, вот так смело и бескомпромиссно врываясь в мир этой маленькой женщины, так похожей чёрную птицу.

— Военный билет, паспорт, справка о демобилизации, — автоматически произнесла Ольга.

Посетитель облегчённо вздохнул, вошёл в кабинет, попутно доставая из внутреннего кармана пиджака документы.

Она приняла всю стопку, разворачивая по одной и внимательно читая:
— Расскажите о себе.
— Беспартийный, уроженец города Владимир, потомственный токарь. Участвовал в прорыве блокады, был ранен.

С каждым словом он нравился ей всё больше:
— Присаживайтесь.

Фёдор, совсем осмелев, пододвинул стул и уселся поудобнее, внезапно встретившись взглядом с девушкой в траурной рамке.

— Продолжайте, — уже доброжелательней предложила Ольга.
— Полюбил Ленинград и решил здесь остаться.
— Где проживаете?
— Коммуналка на Петроградке.
— Семейное положение?
— Женат. Двое детей.

Борясь с внезапно накатившей дурнотой, Ольга схватилась двумя руками за край стола и прикрыла глаза. Фёдор, не замечая её состояния, с любопытством, продолжал таращиться по сторонам, переводя взгляд с портрета Сталина на кучу кирпича за окном:
— Они у меня были эвакуированные в Новосибирск. Я, как выписался из госпиталя, сразу за ними поехал.

Это стало последней каплей. Не выдержав напряжения, Ольга потеряла сознание и, соскользнув со стула, рухнула на пол, последним усилием коснувшись портрета Лидочки. С громким стуком деревянная рамка упала на стол.

Фёдор вздрогнул и, наконец, заметил всю полноту трагедии, причины которой он не понял. Испугался до жути, вздрогнул от неожиданности, сорвался с места, заволновался, не зная что делать, бросился к женщине, боясь, что уже слишком поздно и жизнь оставила её.

— Да что же это такое? – запричитал он, оглянулся на дверь и крикнул как мог громко: — Кто-нибудь! Помогите! Женщине плохо!

Фёдор упал на колени, приподнял голову Ольги и осторожно похлопал по мертвенно-бледным щекам, прислушался к едва слышному прерывистому дыханию.

В коридоре хлопнула соседняя дверь бухгалтерии, в кабинет вбежали две девушки и бодрый сухонький старичок с бородкой-клинышком.

— Что здесь происходит? – сурово потребовал он ответа.

Фёдор внутренним чутьём определил в нём заводское начальство, собрался и виновато ответил:
— Упала в обморок.

Девушки споро оттеснили мужчин и занялись несчастной. Одна сбегала в бухгалтерию и принесла стакан воды, вторая – приотворила форточку.

Ольга застонала и открыла глаза. В дрожащую руку ей подали стакан и заботливо придерживали, пока она пила крупными глотками, нервно вздрагивая и стуча зубами по стеклу.

Фёдор смахнул картузом пот со лба, поднял упавший стул и присел на край, смущаясь пристального внимания властного старика, приметившего его хромоту:
— Нужно скорую вызвать.
— Не нужно. Со мной всё в порядке.
— Зачем ты так, Оля? – ласково укорил старик, деликатно поднимая и ставя портрет Лидочки на место.
— Уж лучше здесь, чем дома. Вот, нашла тебе токаря. Можешь забирать, — тяжело дыша ответила женщина.
— Если нужна помощь, — начал он.
— Я тебя поняла! Спасибо! – перебила его благородный порыв Ольга: — Идите! Мне нужно побыть одной!

Смущённо переглянувшись, стыдясь своей беспомощности, мужчины вышли в коридор.

— И вы тоже! – почти потребовала Ольга, обращаясь к девушкам.

Оставшись одна, она зарыдала, схватила со стола заявление, в бессильной ярости, смяла и изорвала бумагу.

***
В коридоре, мужчины чутко прислушались к происходящему в кабинете, но благоразумно решили не вмешиваться.

— Якоб Иоганнович Пельтцер. Мастер токарного цеха. Шутить будешь? – с тоской и одновременно смирением представился старик.
— Нет. Не слабую жилу иметь нужно, чтоб с такой фамилией в Ленинграде выжить, — ответил Фёдор и протянул руку.
— Тебя как зовут? – облегчённо выдохнул мастер и ответил на рукопожатие.
— Фёдор Скачков.
— Приходи завтра к восьми. Ольга Васильевна оставит тебе пропуск у охраны.

***
Двумя часами позже Фёдор трясся в трамвае. Рельсы, расшатанные бомбёжками и отсутствием регулярного ремонта, ходили из стороны в сторону, заставляя старенький вагончик подпрыгивать и поскрипывать на стыках.

День был чудесным. Фёдор получил работу, нога почти не болела, дома ждала любимая жена Татьяна, обед и дети. Дети… Он некстати вспомнил портрет Лидочки. Не все дети ждут дома своих родителей. Настроение испортилось. Солнце словно померкло и поблёкло.

— Передаём за проезд! – натужно рявкнула в ухо пожилая одутловатая кондукторша и тряхнула мелочью в кармане рабочего передника.

Фёдор вздрогнул, сунул руку в карман и вытащил несколько монет.

— Пятнадцать копеек, — напомнила кондукторша.

Фёдор пересчитал монетки – не хватает. Полез в другой карман и достал ещё один «пятак».

— Мама, у дяди нет денежек? – спросила хорошенькая девочка лет четырёх, сидящая на коленях интересной молодой женщины на одиночном сидении возле окна.
— Теперь хватает, — вынесла вердикт кондукторша и, словно каравелла, медленно и величественно отчалила на заднюю площадку.

Фёдор улыбнулся непосредственности ребёнка. Малышка, засмущавшись, отвернулась к окну. Трамвай качнуло, и он вынужден был ухватиться за спинку сиденья. Заныла нога. Наглая баба с корзиной грубо толкнула его в спину.

— Осторожнее, тут ребёнок! – возмутился Фёдор.
— Ездий в такси, — парировала хамка: — Видишь, вагон переполнен?

Салон и правда был переполнен. В Ленинград возвращались жители. Городской транспорт уже не справлялся с пассажиропотоком.

Фёдор укрепился душевно и не стал устраивать скандал. Стыдно фронтовику с бабами собачиться. Только развернулся на ограниченном пятачке так, чтобы закрыть своей спиной девочку возле окна.

— Ты счас сама у меня на такси поедешь! – пообещала кондукторша: — С багажом на заднюю площадку заходють! Чего ты запёрлась спереду да в середину транвая?

Баба с корзиной ответила. Другая баба её поддержала. Кондукторша спуску никому не дала. В пылу склоки никто не заметил, как на остановке в заднюю дверь вошли двое мужчин лет тридцати. Не стриженные, не мытые, в одежде с чужого плеча. Было в их облике что-то опасное. Сумасшедший блеск в глазах и нервные рваные движения выдавали степень высшего нервного напряжения, обычно завершавшееся насилием.

Трамвай тронулся. Кондукторша отвлеклась на необилеченных пассажиров. Бабы тоже замолчали, видимо, переводили дух перед новым заходом.

Мужчины переглянулись и достали ножи.

— Жизнь или кошелёк! – завыл высокий и взмахнул ножом перед носом старушки с авоськой.
— Давайте, бабоньки! Деньги, колечки, серёжки, карточки! – поддержал его чернявый товарищ.

Женщины испуганно отшатнулись, но начали отдавать кошелки и снимать серёжки. Баба с корзиной и тут не растерялась:
— Твари поганые! Как вас, фашистов, только земля носит?
— Чтоб вы сдохли! Будьте прокляты! – снова поддержала её соседка.
— Ни стыда, ни совести! Вагоновожатый, тут грабители! – заголосила невидимая Фёдору пассажирка, стоявшая возле кабины водителя.
— Когда вас, сволочей, уже перестреляют! – погрозила кулаком кондукторша.
— Поговорите мне ещё, курицы щипанные! И до вас очередь дойдёт! – нагло усмехнулся высокий бандит.

В поисках поддержки Фёдор оглянулся по сторонам. Впустую! Он был единственным мужчиной, среди моря женщин. По фронтовой привычке он потянулся рукой к кобуре на боку и внезапно осознал, что безоружен. Беспомощно переступил с ноги на ногу, пытаясь определить не подведёт ли его больное колено. Каковы его шансы справиться с двумя вооружёнными молодыми и здоровыми мужчинами в тесном пространстве вагона? Сможет ли он защитить этих женщин? Не пострадают ли по его вине пассажирки?

Пока он размышлял, а бандиты приближались, трамвай, бешено звеня на полном ходу, резко затормозил. Ближние к выходам женщины спешно покинули небезопасный транспорт. Между Фёдором и бандитами теперь остались лишь баба с корзиной, её горластая товарка и кондукторша.

Девочка испуганно заплакала. Мать прижала её к груди и, с надеждой, посмотрела на Фёдора.

— Бегите на улицу, — тихонько ответил он и посторонился, пропуская их к выходу: — Разойдись, бабоньки! – попросил он и осторожно, но настойчиво оттолкнул корзину.
— А ты один-то справишься? – заржал чернявый бандит.
— Поживём – увидим, — холодно ответил Фёдор.

На заднюю площадку поднялись две девушки лет семнадцати-восемнадцати в милицейской форме. Фёдор облегчённо выдохнул. Соплюхи, конечно, но лучше так, чем совсем никакой поддержки. Девушки достали пистолеты.

— Сдавайтесь! Мы будем стрелять! – сурово приказала брюнетка.
— Не будете! У нас целый трамвай заложников! – парировал бандит и оглянулся по сторонам: — Опаньки! Все разбежались! Что же нам делать, Лось? – издеваясь, поинтересовался он мнением подельника.

Высокий медленно, словно во сне, взял кондукторшу за шею, прикрылся её телом от пули и приставил нож к горлу, оказавшись спиной к Фёдору:
— А если так?
— Можно и так, — согласился Фёдор, сделал два шага вперёд и ударил бандита ладонями по ушам, вызывая лёгкую контузию.

Высокий «поплыл», отпустил кондукторшу и схватился за голову. Фёдор отобрал нож и скрутил ему руки за спиной.

Кондукторша сползла на пол и стала нервно креститься. Мелочь высыпалась из кармана на переднике и звонко раскатилась по вагону.

— Бросай! – приказала блондинка и дослала патрон в ствол.

Чернявый бросил нож ей под ноги и поднял руки вверх.

— Выходи! – приказала брюнетка и взмахнула рукой, указывая на дверь.

Чернявый повиновался.

— И ты тоже! – добавила брюнетка, кивнув Фёдору.

На улице девушки-милиционеры подвели Лося к глухой кирпичной стене, выщербленной осколками, и оставили стоять лицом к своим жертвам.

— А можно мне кошелёк вернуть? – взмолилась пострадавшая старушка с авоськой: — Там вся пенсия и карточки!

— В отделении вернут! – ответила блондинка и уже Фёдору добавила: — Ставь его к стенке!

Отбежавшие было женщины подошли поближе. Оставшиеся в трамвае – прильнули к окнам.

В полной тишине чернявый вдруг спросил:
— Что вы собираетесь делать? – и внезапно осознав конечность своей жизни завизжал: — Не имеете права! Я требую суда!
— По законам военного времени, вы приговариваетесь к расстрелу на месте, за бандитизм и сопротивление при аресте, — торжественно произнесла блондинка.

Фёдор подтащил высокого к его товарищу, прислонил к стенке и отошёл в сторону.

Милиционеры отошли на три шага, прицелились и расстреляли бандитов почти в упор.

Звуки выстрелов отдались эхом, вспугнув случайную птицу.

А где-то далеко одинокий бумажный самолётик сорвался в пике и упал на землю…

Судорожно подёргиваясь, тела бандитов, изрешечённые пулями, медленно оседали на пыльную землю, оставляя на красной кирпичной стене новые выбоины и свежие брызги крови.

Милиционеры убрали оружие в кобуру. Брюнетка склонилась над трупами, проверяя пульс на горле:
— Готовы!
— Предъявите документы! – потребовала блондинка.

Фёдор расстегнул пиджак и достал из внутреннего кармана бумаги.

А через две недели случился субботник. На разборе завалов Фёдор вновь повстречал девушек-милиционеров.

-- Здравствуйте, Фёдор Петрович! – улыбнулась брюнетка.
-- Здравствуйте, Анфиса, -- обрадовался он: -- Как ведёт себя преступный элемент?
-- Проверяет нас на прочность! – рассмеялась блондинка.
-- Варя, вы сияете как солнце! – заметил Фёдор.

Девушка смутилась:
-- Мы хотели вам сказать спасибо!
-- За что?
-- За то, что помогли справиться с бандитами.
-- Да вы сами справились!
-- Нам было очень страшно, -- призналась Анфиса.
-- Это нормально. Только идиоты не испытывают страха перед лицом смерти.

Варя помахала кому-то рукой:
-- Я хочу познакомить вас с нашим старшим товарищем.
-- Фёдор, ты чего это от работы отлыниваешь? – подошёл к компании Яков Иванович.
-- Это Варя и Анфиса. Милиционеры! – представил девушек Фёдор.
-- Скажите на милость? – удивился Пельтцер: -- Такие чижики, а уже милиционеры!
-- Это они только притворяются чижиками, -- солидно сказал высокий парень в выцветшей гимнастёрке без знаков отличия: -- Максим Свиридов, старший оперуполномоченный.
-- Это мой брат, -- гордо произнесла Варя: -- Я ему про вас рассказала.

Максим протянул Фёдору руку:
-- Приятно познакомиться! Спасибо, что подстраховали девчонок! – и тут же взял быка за рога: -- А не хотите к нам, в милицию? Небось скучно на заводе?
-- Чего? – возмутился Яков Иванович: -- Ты, Свиридов, моих бойцов не сманивай! У меня каждый токарь на вес золота!
-- А у меня каждый фронтовик, как брильянт, -- серьёзно возразил Максим: -- Думаешь, моё сердце не рвётся каждый раз, как сестру на дежурство отпускаю?

Пельтцер посмотрел на девушек:
-- Это да, но и меня понять можно, опытные токоря на камушке не родятся, а снаряды для армии нужны прямо сейчас.

Фёдор ответил на рукопожатие и призадумался:
-- Хромой я после ранения. Как за преступниками бегать буду?
-- Дружище, преступник нынче пошёл наглый, от милиции не убегает, а сам норовит напасть. Оружия на руках много. Дезертиров и беглых зеков развелось немеряно. Сам видел, среди бела дня в трамваях грабят. Мне не спринтеры нужны, а обстрелянные бойцы.
-- Я и следствию не обучен, -- с сожалением возразил Фёдор.
-- Так и я не из академии пришёл. Всему на месте учимся. Вижу, ты мужик бывалый, здравомыслящий, с крестьянской смёткой. Надумаешь, заходи. Адрес отделения знаешь.
-- Спасибо! Я подумаю!

Вечером того же дня, вернувшись из общественной бани, устало развалившись на жёстком дерматиновом диване, служившим дочери кроватью, Фёдор задумчиво наблюдал за женой, размеренно накрывавшей на стол.

— Говори уже. Что надумал?

Его всегда удивляла её способность не глядя, только по одному ощущению, определять его настроение.

— Таня, как думаешь, а не перейти ли мне в милицию?

Повисла пауза. Жена остановившимся взглядом прилипла к тополю за окном. Ветви качались. Листва тихонько шелестела. Лёгкий ветерок грозился перейти в бурю.

Татьяна, в сердцах, бросила вилки на стол. Звон столовых приборов прозвучал, как набат, обещая неприятности.

— Мало я нервов потратила из армии тебя дожидаясь!? Только жить нормально начали! Квартиру от завода обещали! Мало тебе ранения? Хочешь под бандитскими пулями попрыгать? Ты зачем меня в Ленинград привез? Чтобы я тут одна с двумя детьми осталась? В Новосибирске хотя бы родственники были! Ты смерти моей хочешь? Скачков, я с кем разговариваю?

Фёдор почесал спину и повернулся на другой бок. Ничего другого от жены он и не ожидал.

— Чего завелась-то? Я просто посоветоваться хотел?
— Посоветовался? Молодец! Вот что я тебе скажу: если пойдёшь в милицию, то я с тобой разведусь!
— И что дальше? Какой твой план? – подначил муж.
— Заберу детей и вернусь в Новосибирск!

А вот это уже было серьёзно. На такое Фёдор не подписывался. Татьяна медленно обернулась. Если бы глазами можно было стрелять, то в мужа прямо сейчас полетели бы бронебойные снаряды.

— Тихо-тихо! Охолони! Пошутил я.
— Ты, Скачков, дошутишься. Как-нибудь проснёшься, а голова в тумбочке, — пообещала жена.

Из коридора донёсся топот, и в комнату влетел восьмилетний Юра:
— Папа, а Валя бабушку Фиму обидела!
— Ябеда — корябеда, солёный огурец. По полу валялся — никто его не ест! – выкрикнула десятилетняя Валя, забегая в комнату вслед за братом, и стукнула его ладошкой по голове.
— Мама, а Валька дерётся!
— Мама, а Юрка жалуется!

Фёдор сел на диване и нахмурился:
— Валя, ты обидела бабушку Фиму?
— Я просто спросила почему она пьет чай без сахара, а она заплакала, — пожала плечами девочка.
— Баба Фима пережила блокаду. Потеряла всю семью. Ты не подумала, что у неё может быть нет сахара? – упрекнула Татьяна.
— А что такого я сказала? Пусть купит в магазине, – не поняла Валя.
— Так, Скачков, разберись с этим! – потребовала жена и сурово посмотрела на Фёдора.

Он встал на ноги, прихрамывая, подошёл к столу, взял белую в незабудках фарфоровую сахарницу и направился к двери:
— Валя, идём со мной.
— Зачем? – струхнула девочка.
— Мириться с бабой Фимой.
— Но это наш сахар!
— За свои слова нужно отвечать!

***
Валя вытерла рукавом слёзы. Эти взрослые такие злые! Как же она ненавидела Ленинград! Совсем одна в чужом, незнакомом городе, живущем по собственным законам и правилам, которых она не знала и не понимала.

Вышла из парадного во двор. Всхлипнув в последний раз, огляделась по сторонам. Все дети из их дома, все четверо мальчишек, включая Юрку-ябеду, играли в песочнице. Хорошенькая незнакомая девочка лет восьми-девяти в дорогом платье с бантом и лаковых туфельках сидела к ним спиной и высокомерно морщила остренький носик.

-- Привет! – заискивающе улыбнулась Валя: -- Как тебя зовут? Ты живёшь в этом доме? Почему я тебя раньше не видела?

Девочка непонимающе окинула её взглядом и отвернулась.

-- Это Сонька с седьмого этажа, -- влез Юра: -- Она ни с кем не дружит. У неё папа директор продуктового склада.
-- Ну и что? – возмутилась Валя: -- В Советском Союзе все равны. Вот наш папа, например, токарь. Знаешь, какой он сильный? Как даст кому угодно в рыло, и позвоночник в трусы ссыплется!

Соня оценивающе глянула на Валю, но к какому-то определённому выводу не пришла, внезапно приветливо улыбнулась и произнесла писклявым голосом:
-- Девочка, давай дружить?
-- Давай, -- обрадовалась Валя.

Они взялись за руки и пересели на скамейку возле чахлого клёна.

-- На самом деле Аристарх Викторович не мой папа, -- разоткровенничалась Соня: -- Моя мама умерла, и они забрали меня из детского дома. У них нет своих детей, зато много денег, они всё могут купить, даже ребёнка. Я сама слышала, как домработница с кем-то по телефону сплетничала.
-- И что, приёмные родители к тебе плохо относятся? – заинтересовалась Валя.
-- Нет, -- удивилась Соня: -- Хорошо. Лучше, чем в детском доме и даже хорошее, чем с мамой Клавдией. Мама Маша добрая, не оставляет меня одну дома, конфеты покупает, красивые платья и даже запрещает Аристарху Викторовичу курить в столовой.
-- Почему?
-- Табачный дым вреден для ребёнка!
-- Я не знала, -- призадумалась Валя: -- А где твой настоящий папа? На фронте погиб?

Соня наморщила лобик и тихонько заплакала. По спине у Вали пробежали мурашки. Вот опять она сказала лишнее! Что же они все плачут при любом случае?

-- Ну, прости! Я не хотела, -- Валя осторожно коснулась плеча Сони.
-- Отстань! – отодвинулась Соня на край скамейки: -- Разве ты не знаешь, что мой папа пропал?
-- Нет! – побожилась Валя: -- А хочешь, мы его найдём?

Соня перестала плакать и с интересом посмотрела на Валю:
-- Хочу! У меня даж план есть. Если ты мне друг, то поможешь!

Глава 2. Барин

Васёк остался на стрёме в подворотне. Мансур и Рысек вошли в подъезд по одному. Барин шёл последним. На улице, в припаркованном фургоне с надписью «Хлеб» ждал наёмный водила по кличке «Чапай». Всё было спланировано заранее. Каждый знал своё место и время.

Войдя во двор-колодец из тёмной арки, Барин огляделся. Дом почти не пострадал от бомбёжек. Даже окна остались не выбитыми. Правда, окрашенная в жёлтый цвет штукатурка местами отвалилась, обнажая каменную кладку дореволюционного доходного дома. Большая куча песка в центре и две сколоченные из чего попало скамейки пустовали.

Он кинул взгляд на командирские часы на левом запястье и отметил время 9:07. Работяги уже на заводе. Детишки ещё спят. Старики с утра пораньше разбрелись по очередям. И это хорошо. Свидетели Барину совсем не нужны.

Рысек мелькнул в кухонном окне самого верхнего, седьмого этажа. Значит, Мансур справился с двумя довоенными патентованными замками в дубовой входной двери.

Настало время Барина присоединиться к грабежу.

В парадном было чисто, но упадок ощущался в потемневшей побелке на стенах и заклеенных крест-накрест стёклах лестничных окон. Лифт не работал, о чём уведомляла картонная табличка на ручке. Временами, из-за закрытых дверей раздавались голоса и бытовой шум, приглушённый тамбурами. На всякий случай, Барин постарался запомнить номера этих квартир.

Мансур ждал его возле открытой двери и тут же запер за спиной главаря банды.

— Что у нас тут? – лениво процедил он и огляделся.

Квартира заслуженной балерины роскошью не поражала.

— В блокаду всё продали или сожгли в печке, — пояснил Рысек, заметив его интерес.
— Как думаешь, эти картины чего-нибудь стоят? – Мансур потыкал пальцем в портрет дамы в овальной рамке на стене.
— Не думаю, — покачал головой Барин: — Цацки нашли?
— Так, ничего особенного, — отвёл глаза Рысек.

Барин приподнял бровь:
— Выворачивай карманы!
— Вот крыса, ля! – огорчился Мансур.

Рысек, уже неоднократно за это битый, поспешно вынул из брючного кармана бархатный мешочек на затяжке и бросил на стол. Барин равнодушно забрал и спрятал во внутренний карман пиджака.

— Смотри, тут книги, — благоговейно прошептал Мансур.
— Старые?
— Довоенные с картинками.
— Дореволюционные есть?
— Неа. Икон тоже не видно. Похоже, всё на хлеб поменяли, — угодливо поддакнул Рысек.
— С чего ты взял? – удивился Барин.
— Выжили же отчего-то, — пожал плечами Рысек.

Барин подошёл к компактной голландской печке в углу, коснулся её округлого бока, окинул взглядом всю высоту до потолка и стал простукивать:
— Проверь спальню. Ищи сейф, — приказал он Мансуру: — Где-то же она должна хранить деньги и карточки.
— Может с собой носит? – с готовностью поддержал тему Рысек: — Сколько у неё тех денег и карточек?
— Положим, карточки у домработницы, — возразил Мансур: — Она каждое утро уходит по магазинам. Я пока две недели за ней следил, столько новых узнал.
— Хорошо, — грустно прокомментировал Барин.
— Тайник нашёл? – выглянул из спальни Мансур.
— Нет. А ты?
— Сейф под картиной. Пустой. Даже не заперт. Там только пачка писем, перевязанная розовой блестящей ленточкой. Берём?
— Не берём. За радиатором посмотри, — отмахнулся Барин.
— Я манку нашёл! – выглянул из кухни Рысек.

Барин тяжело вздохнул. Подвела его заслуженная балерина. Не оправдала доверия. Нужно было к директору продуктового склада вломиться, но там всё время кто-то был дома: то няня с девочкой, то хозяйка с гостями и, почти всегда, кухарка и горничная. Столько трупов за раз даже для него было слишком.

В прихожей щёлкнул замок. Бандиты насторожились. Барин махнул рукой. Рысек спрятался на кухне. Мансур прикрыл за собой дверь в спальню.

Шурша пакетами, в гостиную вошла домработница и остолбенела, увидев Барина с револьвером в руке.

Её глаза округлились, рот открылся в преддверии душераздирающего крика. Лениво, с неохотой, Барин нажал на курок.

Три выстрела слились в один. Где-то истошно залаяла собачонка. В подъезде захлопали двери.

— Уходите по чердакам! – приказал Барин: — Ты нашёл что-нибудь в спальне?
— Конверт с деньгами, — признался Мансур и отдал главарю.
— Поторопитесь!

Барин подошёл к трупу домработницы, вырвал из её остывающих рук сумку с кошельком и скудным набором продуктов, вышел в парадную, прикрыл за собой дверь и бодро сбежал по ступенькам.

На третьем этаже из квартиры выглянула девочка:
— Что здесь происходит? Кто-то стрелял?

«Не местная», — догадался бандит и ответил: — Взрослые дома есть? Пусть вызывают милицию. На седьмом этаже труп!
— Валя, кто там? – крикнула женщина из недр жилища.
— Зачем отпираешь незнакомцам, бестолочь!? – зло отозвалась старуха, выходя в коридор, подслеповато присмотрелась к Барину и захлопнула дверь прежде, чем девочка ответила.

В подворотне ВаськА уже не было. Барин разозлился. Сегодня достанется на орехи обоим!

В освещённый утренним солнышком вход, с улицы, в арку вошёл мужик лет сорока, среднего роста, "рабочая косточка".

«С ночной смены, — подумал Барин и убрал пистолет в карман: — Если и заметит, то не запомнит».

— Здравствуйте! – устало поприветствовал нового соседа Фёдор и медленно похромал дальше.
— И тебе здравствуй, добрый человек! – пробурчал Барин, вышел на улицу, открыл дверцу кабины хлебного фургона, и, в последний раз оглянувшись, забрался на сидение рядом с водителем.

Глава 3. Максим Свиридов

Толян обвёл мелом силуэт трупа домработницы, установил фотоаппарат и приступил к съёмкам. Ренат Сайфутдинов закончил осмотр сейфа и вышел из спальни.

Потерпевшая, Зоя Валентиновна Рымарева, заслуженная балерина на пенсии, пережившая блокаду в городе, одинокая пожилая женщина болезненной худобы, рыдала в прихожей, на стуле.

Максим принёс ей стакан воды:
— Осмотритесь, пожалуйста, что-нибудь пропало?
— В гостиной, в шкатулке, на этажерке возле окна, лежали серебряные безделушки. Грош цена им в базарный день, но мне дороги как память о молодости.

Ренат отрицательно покачал головой.

Зоя Валентиновна прикусила губу и прикрыла прозрачной кистью с длинными тонкими пальцами глаза:
— В спальне, за радиатором отопления, лежал конверт с двумя тысячами рублей. На похороны откладывала.

Ренат кивнул и вернулся в спальню, через минуту выглянул и отрицательно покачал головой.

Зоя Валентиновна обречённо махнула рукой:
— Чёрт с ними, с деньгами. Люсю жалко. Без малого тридцать лет вместе. Она мне, как сестра была. Зря я ей не поверила!
— О чём? – уцепился за слабую ниточку Максим.
— Она говорила, что за ней кто-то следил. Одинокой женщине везде поклонники мерещатся, — горько усмехнулась балерина.
— Как этот поклонник выглядел?
— Не русский. Извините, — она сконфузилась, встретившись взглядом с Ренатом: — Я не хотела вас обидеть.
— Я не обиделся. Нет плохих национальностей, есть плохие люди, — отреагировал он: — Как этот нерусский выглядел? Она не говорила?
— Высокий, плотный. Лицо грубое. Глаза маленькие, карие. Нос крупный, мясистый, с расширенными порами. Носогубные складки глубокие. Губы толстые, обветренные. Густая чёрная щетина. Был в полосатых брюках, белой сорочке и кирзовых сапогах. На голове белая кепка.
— Вы так о нём говорите, как-будто сами видели, — похвалил Максим.
— А я и видела. Мне его Люся на улице показала. Только я ей не поверила.

Толян подошёл поближе, неся в руках чемоданчик и фотоаппарат на треноге:
— Поехали в отделение. Поможете составить портрет подозреваемого.
— А как же Люся? – встрепенулась Зоя Валентиновна.
— Вам сообщат, когда можно будет забрать тело из морга.

Оперативники покинули квартиру следом за санитарами, уносящими труп.

— Эх, жаль, лифт не работает! – посетовал Ренат, запирая на ключ и опечатывая дверь.
— Вот за это я и ненавижу преступников, — отозвался санитар, поудобнее перехватывая ручки носилок: — Эгоисты. Никогда не думают о других.

Максим усмехнулся:
— Согласен. Редкостные уроды.

Ренат положил ключ в карман и обратился к Максиму:
— Ну что, товарищ капитан, навестим свидетелей?
— Пошли, чего уж там, товарищ старший лейтенант.

За дверью под номером двадцать один на третьем этаже бушевал скандал.

Максим нажал на кнопку звонка и прислушался к трели.

Наступила тишина.

Торопливые шаги приблизились. Щёлкнула шторка дверного глазка. Максим и Ренат потянулись к карманам и предъявили служебные удостоверения:
— Откройте! Милиция!

Ключ в замке дважды провернулся. Дверь распахнулась. На пороге стояла высокая стройная женщина лет тридцати пяти, в ситцевом платье и домашних тапочках. Растрепавшаяся причёска и красные пятна на лице выдавали в ней активную участницу скандала.

— Здравствуйте! Это вы вызвали милицию? – уточнил Максим,
— Да. Проходите! – ответила женщина и посторонилась.

Коммуналка состояла из трёх комнат: двух смежных, занятых семейством из четырёх человек, и одной изолированной, принадлежащей старой бабушке, из тех, у кого характера больше, чем здоровья.

Максим окинул взглядом поле битвы. В центре скандала находилась девочка лет десяти. Она сидела на стуле поджав к животу ноги и пряча лицо в колени. Коротко стриженный мальчик лет восьми выглядывал из второй комнаты. Разъярённая старуха в чёрном платье с вызовом смотрела на мужчину, досадливо глядевшего в окно.

— Назовите свои имена и возраст, — попросил Максим и протянул руку Фёдору: — Привет!

Ренат, молча, пожал руку Фёдору и достал из планшетки на боку блокнот и карандаш:
— Начнём с тебя.
— Скачков Фёдор Петрович. Сорок лет. Токарь. Вернулся с ночной смены.
— Скачкова Татьяна Дмитриевна. Тридцать пять лет. Учительница начальных классов. Это я вызвала милицию. Наши дети: Валя десяти лет и Юра восьми лет. Школьники.
— Попова Ефимия Дормидонтовна. Семьдесят два года. Блокадница! – гордо произнесла пенсионерка и сурово посмотрела на оперативников.

Если кто-то и собирался проявить неуважение к персоне бабы Фимы, то теперь бы точно постыдился.

— Рассказывайте! – потребовал Максим и уселся на дерматиновый диван.

Повисла тишина. Свидетели переглянулись между собой.

— Давай, Фёдор! – подбодрил Ренат: — Что ты видел?
— Незнакомого мужика в подворотне. Обычного такого. Без особых примет, — смутился Фёдор.
— Нерусского высокого в белой кепке? – предположил Максим.
— Нет, — удивился Фёдор: — Вполне себе русского. Никакой кепки у него не было.
— А что было? – расстроился Ренат.
— Хозяйственная сумка, — призадумался Фёдор: — Я ещё подумал: «Мужик, а с бабской сумкой ходит».
— Почему ты решил, что она бабская? – аккуратно подвёл Ренат.
— В розовых цветочках.
— Это сумка Люськи, домработницы покойной, — торжественно заявила баба Фима.

Не поднимая головы от коленей, Валя сказала:
— У него была такая сумка.
— У кого? – ласково спросил Максим.
— У того дяденьки, который велел мне звонить в милицию.
— Очень интересно, — подбодрил девочку Ренат: — А где ты его встретила?
— Он по лестнице сверху спускался.

Максим неодобрительно посмотрел на Фёдора, а затем перевёл взгляд на Татьяну:
— Ты открыла дверь незнакомцу? Разве родители не говорили тебе, что этого делать ни в коем случае нельзя?

Девочка всхлипнула:
— Я услышала выстрел и решила посмотреть.
— Ты услышала выстрелы и открыла дверь? – поразился Максим.
— А что такова? – закричала Валя, вскочила со стула и бросилась в объятья к матери: — Пожалуйста, мамочка, миленькая, давай вернёмся в Новосибирск! Я ненавижу этот противный Ленинград! В нём живут одни убийцы и преступники!

Ренат кашлянул:
— Положим, не одни убийцы. Это ты загнула. Но открывать двери чужим не стоит.

Баба Фима злорадно усмехнулась:
— Нужно её в детский дом сдать, пока она нас всех под монастырь не подвела. Если б я не успела дверь закрыть, она бы убийцу, чего доброго, в гости пригласила. Совсем девка простодырая и недалёкая.
— Валя, ты разговаривала с незнакомцем? – обалдел от такой наивности Максим: — Ты же уже взрослая! А если бы он вас всех убил?
— За что? Мы ничего плохого не сделали? – выкрикнула девочка и уткнулась лицом в грудь матери.
— А за что он тётю Люсю убил? Что она ему плохого сделала? Убил и ограбил!

Валя замерла на месте и, кажется, даже дышать перестала.

Ренат с Максимом переглянулись.

— Ты хорошо рассмотрела этого дяденьку? – дрогнувшим голосом спросил Фёдор.

Валя промолчала.

— А вы, Ефимия Дормидонтовна, что можете добавить?
— Ничего, — вынуждено призналась баба Фима: — Слаба я глазами. Но вот ежели голос услышу, то узнаю!
— Итак, подведём итог. У нас три свидетеля, которые не могут опознать одного подозреваемого. Плохо, товарищи! Очень плохо!

Баба Фима поджала губы, помолчала, а потом сказала:
— В соседнем подъезде живет директор продуктового склада. Через стенку с Зойкой. Раз бандиты наш дом присмотрели, значит, могут и к нему наведаться, а там народу много. Если всех положат, вас начальство по головке не погладит.
— Спасибо за информацию! Но сейчас мы расследуем другое дело, — ответил Ренат, убирая блокнот в планшетку.
— Девчонка у них приёмная, — не сдавалась баба Фима: — Мать её, дочь моей покойной подружки, красотка была, по гостиницам шалава промышляла. Ребёнка от какого-то бандита прижила. Говорят, посадили его перед войной.
— И что, он вернулся за дочерью? – на всякий случай уточнил Максим.
— Я его знать не знаю, может, и вернулся, но только зачем ему лишний рот? Поди, не одна она такая.
— Это всё неправда! – рассердилась Валя: — Дяденьки милиционеры, найдите пожалуйста, Сониного папу! Она его очень любит!

Максим почесал затылок, и, нежалая огорчать девочку, пообещал:
— Обязательно поищем.
— Говорят, тюрьму, в которой он сидел, разбомбили, — подлила масла в огонь баба Фима: — Уж лучше бы он не выжил!
— Злая! Злая! Противная! – выкрикнула Валя, убежала в другую комнату и захлопнула дверь.
— Наплачетесь вы с ней! – назидательно произнесла баба Фима и важно удалилась.

Глава 4. Валя и Соня

Соня подтянула гольфы и задумчиво уставилась на кучу песка:
-- А что она сказала про мою маму?
-- Что она в разных гостиницах работала, только я не поняла кем. И с папой твоим там познакомилась, наверное, -- повторила Валя.
-- Я не верю, что мой папа грабитель! – отрезала Соня: -- Он хороший. Я помню, как он приносил мне игрушки и конфеты.
-- Его подставили! – авторитетно подтвердила Валя: -- Но дядя Максим обещал с этим разобраться.
-- Ты, правда, попросила его найти моего папу? – с надежной спросила Соня.
-- Да. Он обещал.

Валя спрыгнула с лавки и немного покружилась, чтобы полюбоваться новой (перешитой из маминого старого платья) юбкой. Соня обновку проигнорировала.

Мимо девочек пробежал Юра:
-- Пацаны, я жука поймал!

Валя неодобрительно проследила его путь до компании мальчишек.

-- Глупый он у тебя какой-то, -- осудила Соня.
-- Я тоже так думаю, -- покивала головой Валя и поёжилась, вспомнив слова бабы Фимы -- и ничего не наплачутся.
-- А когда милиция найдёт моего папу, то я перееду жить к нему, -- резюмируя свои мысли внезапно выдала Соня.
-- А давай сами его найдём! – воодушевилась Валя: -- Вот как его зовут?
-- Не помню. Я маленькая была и звала его папа, -- смутилась Соня.
-- Это просто. Какое у тебя отчество?
-- Аристарховна. Меня же удочерили Фроловы. А старого я не знаю.
-- А фамилию свою помнишь?
-- Крысина.
-- Значит, твой родной папа тоже Крысин. А как он выглядит помнишь? Сможешь узнать, если встретишь?
-- Не знаю, -- забеспокоилась Соня: -- Но у мамы Маши есть его фотография.
-- Почему ты думаешь, что его? – поразилась Валя логическому несоответствию, когда приёмная мать хранит фото родного отца дочери.
-- Они там вдвоём с мамой Клавдией. Я её узнала.
-- Эта фотография нам понадобится, -- авторитетно заявила Валя: -- Будем её свидетелям показывать.

Соня, округлив глаза, уставилась на подругу и задала очень правильный, по-взрослому важный вопрос:
-- А где мы возьмём свидетелей?
-- Свидетели всегда и везде есть, -- слегка обеспокоилась Валя, но тут же нашлась: -- Не всю же тюрьму разбомбили! Наверняка, кто-то да и выжил!
-- А где эта тюрьма? – робко прошептала Соня: -- Разве можно туда детям ходить? Думаешь, нас родители отпустят?
-- А мы им ничего не скажем! – смело возразила Валя: -- Я вчера в «Ленинградской правде» прочитала, что есть тюрьма «Кресты». Газета врать не будет! Начнём искать отсюда. Как тебе мой план?

***
К четырём часам пополудни они обыскали все окрестные дворы. Валя и Соня, как сквозь землю провалились.

Баба Фима, оставленная на дежурстве во дворе, на случай если девочки сами вернутся, заняла пост на лавочке возле песочницы, сложила руки на животе и нехорошо задумалась. Она оказалась права – Валя оправдала её самые мрачные подозрения. Оставалась совсем маленькая надежда, что детей найдут раньше, чем случится непоправимое.

Наконец родители и две девушки-милиционеры, Варя и Анфиса, запыхавшись, вернулись.

— Ничего? – с надеждой спросила Татьяна.
— Ничего, — с сожалением ответила Варя.
— Что же делать? – заломила в отчаянии руки Мария.
— Дорогая, возвращайся домой. Я сам её поищу. Соня здравомыслящая девочка, она наверняка опомнится и вернётся, — стараясь скрыть панику, попытался утешить жену Аристарх.
— Перестань меня успокаивать! Почему она гуляла одна? Почему ты отпустил няню? Как ты мог так поступить? – билась в истерике Мария.
— Сейчас приедут ребята из милиции, и мы расширим поиски, — борясь с плохими предчувствиями, сказала Анфиса.
— Лучше бы вам поторопиться, — внесла диссонанс баба Фима: — Может быть они ещё не попались на глаза людоеду.

Аристарх раздражённо нахмурился:
— Не надо нагнетать!
— И правда, баба Фима, людоеды это уже через чур, — признал Фёдор.
— Нет, она права, — похолодела Мария: — Среди переживших блокаду очень много каннибалов.
— Что?! – не поверила своим ушам Татьяна.
— Что слышала! – огрызнулась баба Фима: — Лучше нужно было за дочерью следить. А я говорила!

После её слов, всех будто прорвало. Каждый хотел высказаться, не слушая других. Крики слились в гул, где невозможно было понять ни одного отдельного слова.

Максим и Ренат услышали их ещё из подворотни.
— Тихо! Работает милиция! – крикнул Максим, перекрывая общий ор.

Воцарилась тишина.

— Рассказывайте, что случилось, — тут же воспользовался передышкой Ренат.
— Утром дети ушли гулять, — сказала Татьяна: — Но к обеду не вернулись. Мы начали искать. Позвонили в милицию. На помощь приехали Варя и Анфиса.
— Все дворы обыскали?
— Да, — подтвердила Мария и кивнула головой.
— Я сиднем сидела. Сюда девчонки не возвращались, — доложила баба Фима.

Максим обвёл поисковую команду взглядом и нахмурился:
— Подумайте хорошенько и отвечайте: не случилось ли чего необычного или, наоборот, ставшего уже привычным, что могло бы спровоцировать побег детей из дома?
— Что за ерунда? – возмутилась Мария: — Мы хорошие родители! Если вы намекаете, что мы били Соню, то это возмутительно! Я буду жаловаться!
— Маша, уймись! – впервые повысил голос Аристарх: — Молодой человек прав! Без причины дети не убегают.

Фёдор посмотрел на Татьяну:
— Не могли же они уехать в Новосибирск?
— А вот это уже рабочая версия. Ренат, поезжай в отделение и дай ориентировку линейной милиции. Ещё есть предположения?

Ренат пожал Фёдору руку и ушёл.

— У меня нет, — призналась Мария.
— А у меня есть, — раздался детский голос.

Взрослые обернулись на звук. Юра струхнул, но не сбежал:
— Я слышал, как они собирались искать Сониного папу.
— Что? – схватилась за сердце Мария: — Зачем ей этот уголовник?
— Это сейчас не важно. Юра, повтори точно, что они говорили, — попросил Максим.

Мальчик наморщил лоб и собрался с мыслями:
— Валя пересказала Соне всё, что баба Фима говорила про её родителей. Мама работала кем-то в гостиницах, а папу посадили в тюрьму, которую разбомбили. Соня собиралась украсть фотографию у тёти Маши и показать её свидетелям.
— Каким свидетелям? — изумился Фёдор.
— Которые не умерли от бомбёжки, — простодушно ответил Юра: — Соня не помнила его имени, только фамилию Крысин.
— Крысина – это фамилия Сониной мамы. С фотографией или без они его не найдут, — содрогаясь в душе сказал Аристарх.
— А вот и найдут. Они пошли в тюрьму, — опроверг его довод Юра.
— В какую тюрьму? – удивился Максим: — Они поехали в Архангельскую область, где отбывал наказание её отец?
— Не знаю, — честно признался Юра: — «Кресты» в Архангельской области?

Все облегчённо выдохнули.

— Нет, «Кресты» не в Архангельской области. Это совсем рядом. Мы с Фёдором сейчас туда поедем. А вы возвращайтесь домой. Всё будет хорошо, — распорядился Максим: -- И позвоните Ренату, пусть не ищет по вокзалам!

***
— Мужики, вы точно уверены, что девочки не приходили? – Фёдор аж вспотел от волнения.
— Точно! Что мы звери что ли? Капитан, ну, ты-то нам веришь? – обиделся начальник пропускного пункта караула «Крестов».

Максим сплюнул на поребрик и поправил кепку:
— Верю. Только вот где мне их теперь искать?
— Нужно вернуться и пройти всю дорогу пешком. Вдруг они заблудились? – предположил Фёдор.
— А что, если они поехали в другую сторону? Сели на правильный трамвай, но в обратном направлении? – двинул идею караульный.
— Дерьмо! – вынес вердикт Максим: — При таком раскладе, придётся обыскивать три района.
— Поторопимся, пока светло, — занервничал Фёдор.
— Погоди, сначала спросим Фроловых. Дети могли уже сами вернуться. Товарищ майор, разрешите позвонить из караулки?

Валя и Соня не вернулись.

Максим, по наитию, позвонил Ренату в отделение:
— Видели в хоральной синагоге? По описанию похожи. Ладно, спасибо!
— Нашлись? – обрадовался начальник караула.
— Сейчас узнаем! – ответил Максим, пожал караульным руки и вышел на улицу.

Фёдор спешил изо всех сил. От усталости и нервотрёпки раненная нога разболелась не на шутку.

— Ты как? – заметив усиливающуюся хромоту, спросил Максим.
— Нормально. Что сказал Ренат?
— Две девочки, по описанию похожие на Валю и Соню, примерно в полдень, вошли в синагогу, пообщались с раввином и, когда он отлучился позвонить в милицию, сбежали.
— Что ж он их не задержал?
— Он пытался. Пообещал им печенья. Попросил подождать.
— Надо было запереть! – взмахнул рукой Фёдор.
— Ага! К батарее привязать!

Внутри синагоги было темно.

Мужчины сняли кепки и, не сговариваясь, перекрестились. Две пожилые женщины, подметавшие пол, уставились на них с удивлением и неодобрением. Максим достал и предъявил служебное удостоверение:
— Здравствуйте! Мы по поводу девочек. К кому можно обратиться?
— Ребе! К вам пришли из милиции, — крикнула одна из женщин.

В высоких гулких сводах отразились эхом шаги, и навстречу гостям вышел седой мужчина:
— Здравствуйте! Давайте присядем.

Они отошли к рядам деревянных скамеек.

— Опишите, пожалуйста, девочек, — вежливо попросил Максим.
— Лет восьми – десяти. Старшая девочка полненькая с длинной толстой косой до пояса. Как у вас говорят: «Волос долг, да ум короток», — начал раввин.
— Почему вы так решили? – перебил его Фёдор.
— Вы, наверное, Скачков Фёдор Петрович, токарь? – обманчиво ласково поинтересовался раввин.
— Откуда вы знаете? – насторожился Фёдор.
— Ваша дочь слишком много говорит.
— Что именно?
— Как её зовут, сколько лет, где и с кем живёт, откуда приехала. Продолжать или уже достаточно?
— Достаточно, — хмыкнул Максим: — Это наши девочки. Что они хотели?
— Искали мужчину по фотографии. Я, к сожалению, ничем не мог им помочь. Когда младшая девочка сказала: «Валя, давай поедем домой, мы заблудились!», — я пошёл звонить в милицию. Когда вернулся их уже не было.

Фёдор оглянулся на женщин, внимательно слушавших их беседу:
— А вы что-нибудь можете добавить?
— Когда девочки вышли из синагоги, то старшая стала приставать к прохожим на улице, показывала фотографию, задавала вопросы. Один мужчина им ответил. Они ушли вместе.
— Вы можете его описать? – ухватился Максим.
— Очень худой, старый, в грязной одежде. У него было что-то с глазами.
— Что? Бельмо, повязка?
— Нет. Словно, стеклянные. Мёртвые. Он странно посмотрел на девочек и вроде как обрадовался. Мы ещё подумали, что они знакомы.
— Куда они ушли? – взмолился Фёдор.
— Простите, мы не видели, уже зашли в синагогу, — смутилась женщина.

Молчавшая до этого её подруга вдруг произнесла:
— У меня нет доказательств, но в блокаду в нашем районе находили трупы детей – жертв людоеда.

У Фёдора подкосились ноги, и он присел на скамейку:
— Можете показать, где именно?

Максим достал из планшетки свёрнутую карту Ленинграда и карандаш. Женщины приблизились и склонились над ней.

— Вот здесь и здесь.
— И одну нашли возле Фонтанки.
— Спасибо! – поблагодарил Максим: — Вы нам очень помогли!
— Найдите девочек живыми, а мы будем за вас молиться, — произнёс раввин.

Уже на улице, Максим не удержался и спросил Фёдора:
— Как нам поможет эта устаревшая информация? Убийца мог не пережить блокаду. Ты цепляешься за ниточку.
— А больше у меня ничего нет, — ответил Фёдор: — Жив людоед или нет, я не знаю. Знаю только, что зверь всегда охотится рядом с логовом. Нарисуй круг по меткам и в центре будет то, что мы ищем.

Глава 5. Барин

Двери поликлиники захлопнулись с громким стуком, разделяя жизнь на до и после. Барин вздрогнул и втянул голову в плечи. Всё кончено! Вердикт врача звучал как приговор: «Открытая форма туберкулёза. Вам осталось жить два – три месяца.».

На трясущихся ватных ногах он дошёл до скамейки в больничном парке, почти упал, присел и закурил. Внезапно опомнившись, затушил сигарету, внимательно посмотрел на тлеющий кончик, мысленно махнул рукой и снова закурил. Поздно пить «Боржоми», когда почки отвалились. И, хотя, отвалились у Барина не почки, сути дела это не меняло.

Проклятый лагерь! Проклятый суд, отправивший его в лагерь! Проклятые зэки, пархатые уроды, заразные черти, кашляющие по утрам кровью! Как же это всё несправедливо! Как же он хотел жить!

Требуется разовое прибыльное дело! Срубить баблишка и залечь на дно. Барин хотел умереть в собственной постели, рядом с кислородным баллоном, под присмотром личной сиделки, а не в закрытой больнице тюремного типа.

Как сказал доктор? Приведите свои дела в порядок? Шутник! Какие дела могут быть у беглого зэка? Барин горько рассмеялся, докурил сигарету до фильтра и выбросил окурок в урну.

Нужно связаться с Карелом, в свете открывшихся новостей, Барин решил согласиться на его предложение. То, что выглядело, как гарантированное самоубийство для здорового человека, умирающего не пугало.

В конце концов, быстрая смерть от милицейской пули выглядела более привлекательно, чем медленная смерть от удушья. Выбор без выбора. Очевидно и невероятно.

Что ж, как говорил поп в воскресной школе при детском приюте, в котором вырос Барин: «Всё, что когда-то родилось – обязательно умирает. Не нужно бояться смерти. Бойтесь геенны огненной!».

Как же Барин её боялся! Может быть впервые в жизни, осознавая, что придётся за всё ответить. А отвечать было за что. Хоть по человеческим, хоть по божеским законам. «Бога нет!» -- всегда смеялся он. «Вот и посмотрим», -- пришёл ответ из пространства, и умирающий вздрогнул.

А ведь столько всего ещё не сделано!

Не построил дом. Не родил сына. Не посадил дерево. И уже не успеет.

Барин внезапно для себя заплакал. Как же жаль бесцельно прожитых лет!

Как бы было хорошо поехать сейчас к морю. Гулять по берегу. Наслаждаться закатами и рассветами. Последними, сколько их осталось. Жаль, разделить это не с кем. Война и тюрьма отняли у него всех когда-то любимых женщин. Ничего и никого не осталось.
Кроме одной маленькой девочки, которая, как утверждала её мать, приходилась ему дочерью. Барин не слишком верил гостиничной проститутке, но сейчас был готов поверить даже ей.

Решено! Барин заработает много денег, найдёт девочку и отвезёт её на море. Он виноват пред дочерью и искупит свою вину, обеспечив безбедную жизнь. Этот план стоило обдумать.

Барин понял, как приведёт свои дела в порядок.

Глава 6. Валя и Соня.

Валя завизжала и прикрыла глаза рукой. Ужасный старик отбросил полупридушенную Соню на земляной пол.

-- Дядя Максим -- милиционер тебя найдёт! Найдёт и убьёт! – выкрикнула Валя и вжалась в угол.
-- Ты такая глупая девочка, -- завывая, прокашлял старик: -- Я блокаду пережил, и никто, слышишь, никто меня не нашёл.
-- А мой папа найдёт! Он тебя уже ищет! Ты будешь умирать мучительно и долго!
-- Хи-хи-хи, -- проскрежетал убийца: -- Не пойму, ты смелая или глупая? Хотя, одно другому не мешает. Умоляй меня о пощаде!
-- Не буду!
-- О, ещё и упрямая. Интересно, какая ты на вкус?
-- У меня глисты!
-- Пионеры не сдаются? – удивился старик.
-- Бог тебя накажет, -- не слишком уверенно произнесла Валя.
-- А так хорошо всё начиналось, -- разочаровался убийца: -- Божью кару призывают только слабые беспомощные неудачники. Уж лучше бы ты ставила на папу или милиционера. Хотя, если бы они могли, то уже давно бы меня нашли и покарали.

Соня закашлялась и открыла глаза:
-- Убей его, -- чуть слышно прохрипела она: -- Размозжи ему башку камнем, когда он снова будет душить меня.
-- Какие смелые маленькие девочки! Даже план придумали. Только сможете ли? Убить человека очень нелегко.

Людоед отошёл к верстаку возле стены, вынул из набора инструментов, размещавшихся на крючках, кривой нож и начал точить о кожаный ремень, свисавший рядом.

-- Мой папа – бандит. Он точно найдёт тебя, -- пообещала Соня и застонала от боли в спине.
-- Я не боюсь смерти, -- равнодушно ответил старик: -- Жизнь тяготит меня. В ней нет смысла. Только страдания. Всё, что когда-то родилось, обязательно умрёт.
-- Ты попадёшь в ад, -- злорадно бросила Валя.
-- Ты тоже, -- ухмыльнулся старик, обнажая крепкие белые зубы: -- Но раньше меня. Знаешь, в другой жизни я был священником. Меня называли батюшкой и святым отцом. Я всё знаю про ад. Я пережил блокаду. Не поверишь, сколько раз я призывал кары небесные на фашистов, отрезавших город от мира, на коммунистов, безответственно пьянствовавших от животного ужаса, вместо того чтобы спасать Петербург. И что? Ни-че-го! Богу нет до нас никакого дела! Можно убивать, пить кровь, есть человечину! А потом я понял! Бога нет! Если бы он был, то не позволил бы всему этому совершиться!

Валя смотрела на бывшего священника открыв рот и выпучив глаза:
-- Дяденька, ты не можешь быть попом! Пионерам можно не верить в Бога, а священникам нельзя! Это неправильно! Это плохо! – она заплакала: -- Это богомерзко. За гранью добра и зла.
-- Ну так пусть Он меня накажет! Здесь и сейчас! Пока я не убил тебя!
-- Брось нож и подними руки вверх! – приказал Максим, выходя из тёмного провала в стене: -- Всё кончено!

Глава 7. Максим и Фёдор.

-- Свиридов! Ты не наглей! Где я тебе столько людей найду? – возмутился подполковник Крестьянкин: -- С чего ты вообще взял, что там каннибал? Да видел я твои картинки! Что ты мне их в лицо тычешь? Пойми, чудак-человек, туда неспроста никто не ходит. Там бомба неразорвавшаяся. Шмальнёшь по ней и весь район взлетит на воздух, пол города без воды и электричества оставишь.
-- Значит, стрелять не будем! – твёрдо пообещал Максим.
-- Там моя дочь! Что у вас детей нету? – взмолился Фёдор и посмотрел в глаза подполковнику.
-- Это к делу не относится! – твёрдо выдержал его взгляд Крестьянкин: -- Ладно, дам вам двоих оперов.
-- Я тоже пойду, -- сказала Инна Ладушкина: -- Это мой участок. Мне и ответ держать. А если там и правда людоед? Сергей Адамович, с нас в первую очередь спросят: как мы его не заметили и не обезвредили?
-- Ты, Ладушкина, не горячись! – с досадой ответил подполковник: -- По-хорошему, пятерых мало будет. Там, считай, шесть домов в руинах. Что мы о них знаем? Подвалы могут быть связаны, могут в катакомбы уходить. А на верху бомба в полторы тонны хоботом в коммуникации упирается!

Фёдор тяжело вздохнул:
-- Я всё понял. Претензий не имею. Идём, Свиридов! Сами справимся!

Они вышли из отделения на улицу.

-- Не серчай на него, -- попытался утешить Фёдора Максим: -- Это у нас девочки пропали, а у него весь Ленинград в опасности.
-- Плюнули и забыли! – сказал Фёдор и пожал протянутую руку: -- Спасибо, что не бросаешь меня!
-- Никто тебя не бросает! – озабоченно ответила Инна, подходя с двумя молодыми парнишками лет двадцати в гражданской одежде.
-- Игнат, -- представился кудрявый крепыш.
-- Владлен, -- протянул руку худощавый очкарик.
-- Пошли, -- подвела итог Ладушкина.

Бомба и правда присутствовала. Среди кучи битого кирпича и щебёнки, всего того, что осталось от целого квартала, торчало её хищное оперение. Фёдор осторожно подошёл поближе и оценил угол наклона.

-- Начнём с осмотра подвалов, -- распорядилась Инна: -- Ходим осторожно. Там всё висит на сопельке. Дошли до завала -- выходим. Работаем парами. Игнат остаётся снаружи.
-- Почему? – запротестовал Фёдор: -- Не лучше ли разделиться?
-- Не лучше. Кто-то должен контролировать поверхность, если людоед выбежит или кому-нибудь из нас потребуется помощь, -- согласился с Ладушкиной Максим.

Кинули жребий. Фёдору в напарники досталась Инна. Поделили подвалы, разобрали фонарики и спустились вниз.

-- Осторожнее, -- полушёпотом попросила Ладушкина, когда Фёдор споткнулся об арматуру и чертыхнулся в полный голос: -- Вспугнёшь раньше времени.
-- Ты давно в милиции? – перевёл тему Скачков.
-- Два года. До этого тушила пожары и подносила патроны зенитчикам. Я заметила как ты хромаешь.
-- Боевое ранение.
-- Я так и подумала. А ты давно в милиции?
-- Я, собственно, не в милиции. Так получилось.
-- А Свиридов за тебя горой. Мы думали, вы напарники.
-- Неплохо было бы, но нет, -- Фёдор осветил глухую стену: -- Похоже, тупик. Возвращаемся?
-- Да. Проходов в катакомбы нет и с другими подвалами этот не связан.

Игнат расслабленно сидел на обломке деревянного перекрытия и делал вид, что отдыхает:
-- Ребята уже два подвала обшарили. Ничего.
-- Хорошо. У нас тоже пусто. Идём в следующий. Смотри в оба! – приказала Инна.

Второй подвал располагался прямо под бомбой и вывел поисковую команду в городской коллектор. Шумела вода в трубах. Змеились по потолку электрические кабели.

-- Просто чудо, что всё сохранилось, -- восхитился Фёдор.
-- Пусть так и останется, -- сухо отозвалась Ладушкина: -- Стой! Тихо! Мне послышались голоса.

***
Тем временем, Максим и Владлен осторожно продвигались к своей цели.

Голоса девочек звучали всё громче. Слов было не разобрать, но они с кем-то спорили и даже злились.

В боковом отнорке обнаружилась приличного размера дыра из-за высыпавшейся кирпичной кладки, когда-то замуровывавшей проход в соседний подвал.

Максим быстро, но осторожно заглянул в пролом. Боком к нему стоял грязный худой лохматый старик с ножом в руках. Соня лежала на земле и тихонько плакала от боли и страха. Валя, наоборот, красная от ярости, нападала на людоеда и требовала от него ответа.

-- Дяденька, ты не можешь быть попом! Пионерам можно не верить в Бога, а священникам нельзя! Это неправильно! Это плохо! – она заплакала: -- Это богомерзко. За гранью добра и зла.
-- Ну так пусть Он меня накажет! Здесь и сейчас! Пока я не убил тебя!
-- Брось нож и подними руки вверх! – приказал Максим: -- Всё кончено!

Людоед обернулся на его голос, и этим тут же воспользовалась Инна, забежав в подвал и схватив Соню на руки. Фёдор, замешкавшись, несмотря на боль в раненной ноге, поспешил на помощь Вале.

Убийца безумно завыл и крутанулся на месте. Прежде, чем кто-то успел сориентироваться, старик бросился к Ладушкиной и всадил нож ей в шею. Соня страшно закричала. Инна медленно осела на землю, до самого конца защищая девочку, и упала лицом вниз, прикрывая своим телом.

-- Вот и посмотрим, есть ли Он! – рассмеялся, словно сумасшедший, людоед.

Он отбросил нож и прильнул ртом к ране, из которой, мощными толчками вырывалась кровь.

Фёдор споткнулся и упал на колени, не добежав до Инны нескольких шагов.
 
Максим взвыл, как раненный зверь, и всадил в спину упыря половину обоймы, наплевав на все запреты и собственные клятвы.

***
То ли от нервов, то ли от болезни, в трамвае Барин почувствовал себя дурно. Он до упора открыл форточку, высунул голову и ловил потоки воздуха и ртом, и носом, переживая первый в своей жизни приступ удушья.

Машина скорой помощи, на полном ходу, обогнала трамвай и остановилась возле деревянного забора с надписью «Осторожно! Неразорвавшаяся бомба!».

Из-за забора два мужчины вынесли носилки с трупом, укрытым мешковиной. От толчка, из-под тряпки выпала худая, грязная, стариковская рука с чёрными, обломанными ногтями.

Барин, поддавшись внезапному порыву, перекрестился и зашептал молитву. Так они встретились в последний раз – подкидыш из детского приюта и его учитель Закона Божия.

Задвинув носилки в машину, парни вернулись обратно и вынесли ещё один труп, укрытый куртками, из-под которых торчали женские ноги в грубых милицейских ботинках. На землю капала красная густая кровь.

Уже почти отъехав от скорбной сцены, Барин заметил смутно знакомого мужчину с маленькой девочкой на руках. Его сердце внезапно дрогнуло и пропустило удар, но причину этого он понял только спустя два месяца.
                ***
Валя шла следом за отцом и прокручивала в голове приближающиеся со скоростью света порку ремнём, запрет на сладкое и домашний арест.

Осознавала ли она свою вину? Не больше, чем любая другая десятилетняя девочка на её месте.

Благодарила ли Бога за своё спасение? Это осталось только между ними.

Понимала ли, что её жизнь только-что изменилась безвозвратно? Сомневаюсь.

Одно уже было хорошо, этот день закончился, и они возвращаются домой.

Глава 8. Фёдор

Поднялись в пять утра. Предвкушение великого приключения разбудило Валю и Юру ещё до будильника. Первого сентября они пойдут в новую школу! И эта школа будет совсем рядом с их домом. Новым домом, в котором папе от завода дали отдельную двухкомнатную квартиру. А в их старую поселятся вернувшиеся из эвакуации прежние жильцы.

Баба Фима от радости всплакнула, потом вспомнила, как ругалась с Галиной на кухне, и угостила Юру батончиком «Гематогена». Вале ничего не досталось. Эту несправедливость она исправила самостоятельно, отобрав половину у брата.

Своих вещей у Скачковых оказалось два чемодана и три коробки.
 
К девяти утра приехал на милицейском автобусе Максим и помог с переездом.

-- Ну, что ты выдумываешь, Максим, -- смущалась Татьяна Дмитриевна: -- Тут и идти-то недалеко. Сами бы перетащили.
-- Мне не трудно! – искренне ответил он: -- Ты бы отпустила Фёдора к нам в милицию, мне бы такой помощник пригодился.
-- И не начинай! Я вам, конечно, благодарна, но на заводе оно поспокойнее будет.

После случившегося с Валей, Фёдор и Максим крепко сдружились. И, чего уж греха таить, если бы не принципиальная позиция Татьяны, одним токарем в Ленинграде  стало бы меньше, а одним милиционером больше.

Улица Ленина, в умеренно разрушенной бомбёжками её части, производила приятное впечатление. Доходные дома, пережившие блокаду, внушали непоколебимую уверенность в завтрашнем дне. Чуть ли не завтра обещали пустить трамвай. Школа, в которую устроилась на работу Татьяна и где предстояло учиться Вале и Юре, располагалась буквально в соседнем дворе.

Светило солнце. Легкомысленные белые облачка бежали по небу. Пахло морем и горелым мусором. Лето заканчивалось. Жизнь налаживалась.

-- А в эту квартиру точно никто не вернётся? – забеспокоился Юра, вспомнив, с каким скандалом заявились старые соседи бабы Фимы.
-- Точно! – пообещал Фёдор: -- Здесь жили друзья Якова Ивановича, моего начальника, не пережившие голодной зимы сорок второго. Он и похлопотал за нас в жилищном комитете, а не то не видать нам собственной квартиры, как своих ушей.
-- Хорошо всё сложилось, -- радовалась Татьяна: -- Бабе Фиме тоже без нас будет лучше.
-- А мне она нравилась, -- возразил Юра.
-- Ещё бы! – возмутилась Валя: -- Тебя она дураком не обзывала и кухонной тряпкой не била!
-- Правильно, я ведь тараканов ей в кашу не бросал!
-- Я тоже не бросала, они сами наползли, я только крышку приоткрыла.
-- Валя, это возмутительное безобразие! Пионерке так себя вести стыдно! – улыбаясь в тридцать два зуба, пожурил её Максим.
-- А что она первая начала, --буркнула Валя и отвернулась к окну.

У парадного их уже ожидал Пельтцер. В левой руке он держал связку ключей, а в правой горшок с кустистой геранью, сплошь усыпанную мелкими оранжевыми цветочками.

-- С новосельем! – поздравил он и вручил горшок Татьяне, а ключи Фёдору.

Всей толпой поднялись на третий этаж, и Фёдор торжественно отпер дверь:
— Заедает немного. Нужно смазать.
— Жаль, у нас нет кошки, — посетовала Татьяна.
— Как это нет? – спохватился Яков Иванович и постучался в соседнюю дверь: — Лариса Анатольевна, позвольте одолжить вашего кота!

Под умильные взгляды взрослых и лёгкую потасовку детей за право погладить полосатого злодея первым, главный талисман любого переезда важно вошёл в открытые двери.

— Ловите! – предупредила соседка: — Пока он вам в тапки не напрудил.

Отталкивая друг друга, следом за котом бросились дети.

Стол накрыли быстро. Пока Яков Иванович показывал Татьяне где и что лежит, Максим открыл окна, а Валя с Юрой заняли спальню и вовсю сражались за тахту.

— Мама, я не хочу спать на кровати! Скажи Вальке, что младшим надо уступать!
— Стыдись, ты же мужчина, — укорил отец сына: — Женщинам нужно уступать.
— Валька не женщина! Знаешь, как она мне по уху засадила? Вот если бы мама так сделала, стал бы ты ей уступать?
— Валя, прекрати немедленно, ты же девочка! – потребовала мать.
— Это всё пережитки царизма! У нас теперь равноправие! – пыхтя ответила Валя и вытолкала младшего брата в гостиную: — Тахта моя и точка! – и захлопнула за собой дверь.
— О времена! О нравы! – возвёл очи горе Пельтцер: — Остаётся только надеяться, что природа возьмёт своё.
— Не возьмёт! – ответила через дверь Валя: — Человек – царь природы! Юрка будет спать на кровати.
— Дура!
— Сам такое слово!

Лариса Анатольевна принесла на блюдечке кусок мармелада и сушёную мяту для чая. Гости и новые хозяева расселись вокруг стола, подняли стопки и выпили за новую счастливую жизнь и здоровье присутствующих.

Едва переживший свою обиду Юра вытер рукавом последние слёзы и краем глаза заметил движение в коридоре. Осторожно, стараясь не привлекать внимание взрослых, он поднялся и вышел. В коридоре никого не оказалось. Он прошёл на кухню. Там тоже было пусто.

— Померещилось, — с облегчением произнёс мальчик и повернулся к выходу.

Шурша платьем, мимо него прошла полная темноволосая женщина с большими золотыми дутыми серёжками-шариками и вошла в гостиную.

Из пустой кухни вышла. Через прикрытую дверь вошла.

Юра вспотел от испуга.

Он открыл дверь и вошёл в гостиную. Окинул взглядом стол и свой пустой стул. Незнакомки в комнате не было.

Юра собрался с силами и заглянул в спальню. Женщина сидела за швейной машинкой и, кажется что-то напевала. Он протёр глаза, но незнакомка оставалась на месте. Она достала из ящика швейной машинки ножницы хитрой работы с вензелями и отрезала нитку.

Испытав слабость в ногах, Юра выбежал из комнаты и закричал:
— Там какая-то женщина и швейная машинка, а потом ножницы. Я сам видел!

Взрослые переглянулись. Яков Иванович поднялся со своего места и заглянул в спальню:
— Юрочка, там никого нет.
— Я видел! У неё такие серёжки круглые и золотые, — он соединил большие и указательные пальцы на руках, показывая размер шариков.

Соседка и Пельтцер переглянулись, но промолчали.

— Не выдумывай ерунды! – с апломбом заявила Валя: — Призраков не существует!

***

А через две недели подполковник Крестьянкин кавалерийским наскоком с ходу отбил Фёдора у Кировского завода.

— Квартиру за тобой сохранят, можешь так жене и передать! Карточки, форма, отпуск! Все дела. Телефон к тебе домой проведут! – соблазнял коварный милицейский начальник бывшего токаря: — Пойми, чудак-человек, ты в милиции нужнее! У меня враг внутренний, дерзкий и безжалостный, а рядовыми — девчонки-школьницы. Сам подумай, станут ли матёрые бандюганы их бояться?

Фёдор покрутил головой. Яков Иванович тяжело вздохнул. В заводском отделе кадров повисла тишина. Ольга решительно хлопнула ладонями по столу:
— Ладно, оформим всё переводом, без перерыва в стаже. Собирай свои вещи, Фёдор! Жаль, конечно, отпускать, но на днях мою сестру ограбили. Кто-то же должен навести порядок! – и, тяжело, со значением посмотрела на Крестьянкина.
— Напрасно вы так! – обиделся подполковник: — У меня такой кадровый голод…
— У всех кадровый голод, — отрезала Ольга: — От сердца отрываю. Забирайте, пока не передумала!

В отделении Фёдора встретили, как давно потерянного близкого родственника, который долго где-то пропадал, и, наконец, вернулся живым и здоровым. Ему пожимали руки, хлопали по плечу, дали пистолет и удостоверение. Стыдно признаться, он чуть не расплакался, когда Максим сказал: «Добро пожаловать в «Ленинградку» самый лучший отдел милиции в мире!».

Его душа успокоилась, как-будто вернулась в родительский дом. Плечи расправились. Теперь всё точно будет по-новому! Фёдор обрёл новую семью и смысл жизни! Как водится, отметили.

Татьяна тонким женским чутьём уловила запах мужниного праздника, а узнав о его причине, расколотила три тарелки. Хорошая реакция бывшего фронтовика спасла Фёдора от травмы головы, а умение отключать внимание от постороннего шума, сохранило здравый рассудок.

Их примирил личный телефон.

Глава 9. Барин
Васёк таращился на Барина, открыв рот. Мансур хмурился и чесал спину. Рысек в аффектированном восторге бегал по комнате.

— Есть вопросы? — закончил свою речь Барин.
— Да чего думать-то, нужно соглашаться! – взвился Рысек: — Такая удача раз в жизни выпадает, как слепой курице зерно!
— Уймись, полудурошный! – разозлился Мансур: — Столько денег просто так не дают. Сначала узнать надо что делать.
— Я бы на такие деньжищи в Америку уехал, — размечтался Васёк.
— А поехали вместе! – обрадовался Рысек.

Васёк приподнял левую бровь и оценивающе присмотрелся к Рысеку:
— Кинуть меня решил? А вот тебе! – и показал кукиш.

Рысек смутился:
— Когда я тебя кидал?

Васёк припомнив старую обиду сорвался с места и накинулся на Рысека с кулаками.

— Ша! Ша, я сказал! – прикрикнул Барин: — Никто никого не кинет!
— Ты скажешь, на что нас подписываешь или нет? – набычился Мансур.

Барин напрягся. Мансур был не дурак, в отличие от остальных двух. Его нельзя упускать из виду ни при каких обстоятельствах.

— Разумеется, — сухо согласился он: — Поедем в Кенигсберг.
— У, — разочарованно протянул Рысек: — Как мы туда доберёмся? Я через линию фронта не пойду!
— Дурных нет! – поддержал Васёк, вытирая кровь из разбитой губы.
— Согласен, но ведь у тебя есть план? – ощерился Мансур.
— А то! – ответил хищной улыбкой Барин: — Мы поплывём на рыболовецком катере, матросами. И так же вернёмся. Ты, Васёк, можешь прямо оттуда плыть в Америку, если не передумаешь.

Помолчали.

За стенкой Чумак запел блатную песню. Воровской притон жил своей жизнью. Мансур окинул взглядом обшарпанную комнату с грязными матрасами на полу, служившими им постелью, перевёл глаза на окно с треснувшим и частично выкрошившимся стеклом и, соглашаясь заранее, спросил:
— А что делать-то нужно?

Барин довольно ухмыльнулся. Он не ошибся в своих расчётах. Если Мансур согласится, то Васёк и Рысек тоже присоединятся.

Время было коротко. Сегодня утром он закашлялся до головокружения, а потом весь день харкал кровью. Карел, конечно, всё продумал, но Барин не мог ждать. Он с трудом вспомнил имя девочки и фамилию её матери. Оказалось, Клавка умерла и Соню удочерили. По закону СССР, тайна усыновления была свята, и чтобы её раскрыть требовалась солидная взятка.

— Так что делать-то? – напомнил о себе Мансур.
— Сущую ерунду, — нагло соврал Барин: — Украсть несколько ящиков с экспонатами из музея.

Продолжение следует… Друзья, в связи с форс-мажёром продолжение задерживается на неопределённое время. Прошу понять и простить!