По следу

Почти месяц я не была в горах. То обрушатся снегопады, а следом — оттепель и гололёд, то морозы под тридцать градусов на несколько дней сковывают город. Поездка всё откладывалась.

Сегодня морозец лишь слегка щиплет за щёки — и я решаю: пора в горы. Городская суета и быт словно выталкивают меня из дома.

Я захватила несколько пятилитровых баклашек, чтобы по пути набрать родниковой воды, и поехала туда, где забываешь про время и где почти наверняка случается маленькое открытие. Пусть оно не тянет на громкие премии и научные звания, но открывает мир, который раньше для тебя просто не существовал.

О, горы… мои великаны. Кому скажи высоту наших гор — рассмеются. Да, они у нас не шеститысячники, но роднее их нет на всём белом свете.

Те, что повыше, стоят заснеженные. Даже сосны в инее — будто побелённые. Перед ними — склоны пониже, сизо-голубые. А впереди — невысокие сопки с вечно зелёными соснами-красавицами.
Вот такой у нас зимой триколор.

Проехав остановку ЦСКА, я повернула налево. Дорога с небольшим уклоном сначала идёт между частными домами, потом мимо пруда, ещё один поворот — и дальше до «пятачка», где оставляют машины те, кто приезжает на родник за водой. Потому что дальше — только пешком, через лес.

Я шагнула на тропинку меж сосен. Снег захрустел под ногами. Мороз коснулся рук — пальцы сразу начали зябнуть. Я натянула тёплые перчатки и пошла дальше.

Навстречу попался мужчина. В обеих руках он нёс наполненные родниковой водой баклажки и заметно торопился. Шёл мелкими шагами, но очень быстро.
«Замёрз, бедолага», — подумала я, глядя на его лёгкие ботинки. Здесь, в горах, нужна тёплая обувь, а не эта городская — для выхода в люди.

Я уже почти дошла до лесного ручья, как сверху послышался глухой стук. «Дятел», — подумала я и подняла голову. Птица оказалась совсем рядом. Какой красавец! Чёрный, как смоль, и крупнее тех, которых я раньше видела. На голове — яркая красная шапочка. А клюв какой мощный — от ствола так и разлетаются мелкие щепки. Я не выдержала и сказала вслух:

— Какой же ты красавец!

Дятел испугался, резко сорвался с ветки, но далеко не улетел. Сев на соседнее дерево, он вдруг закричал — возмущённо, сердито. Вот уж крикун!

Я остановилась, мысленно выбирая тропинку, по которой лучше подняться. Один подъём был более пологий — на пути лишь корни деревьев, да и те сейчас скрыты под снегом. Второй — круче: сначала идёшь по земле, а потом выступают широкие спины камней. Летом там легко — камни шершавые, нога не скользит. А сейчас под снегом мог быть лёд, да и глубина снега наверху неизвестна.

Я выбрала пологий склон.
Подниматься было легко. Выйдя на площадку, я сразу поняла: протоптанной тропинки здесь нет. Но места знакомые, и я смело пошла вперёд.

Ноги тонули в рыхлом снегу, но идти было несложно — покров неглубокий. Снег хрустел под ногами. Ветер играючи шевелил иголки сосен, и кое-где из-под снега выглядывали маленькие зелёные шапочки мха.

На снегу было много следов — совсем мелких и покрупнее. Вон тоненькой ниточкой вьётся чей-то след меж кустов и исчезает под камнем. Наверное, полёвка.

А это чьи? Похоже, косуля здесь проходила. Странно — почему петляла между деревьями? Чётких отпечатков нет. Так можно было бы понять: к кормушке шла или к роднику.

А это что? Снег разгрёблен копытами, будто под ним что-то искали. И ещё одно место. И ещё… Да это же лежбище косуль! Они ложатся спиной против ветра, чтобы уловить чужой запах, и не рядом — между ними всегда расстояние. На всякий случай.

Я смотрела на эти отпечатки и понимала: каждая косуля знает путь другой, каждая держится чуть в стороне, чтобы в случае опасности сорваться первой.

До кормушек было ещё далеко. Нужно было выходить на тропинку — я заметно отклонилась от маршрута.

Я остановилась и снова посмотрела на снег. Следы. Вот чёткий отпечаток копыта. Судя по нему, косуля шла как раз в ту сторону, куда нужно было и мне.
Я решила идти по её следу.

Так казалось надёжнее: по этим отпечаткам хорошо читалась глубина снега, да и скрытые под настом камни не так пугали. Косуля шла спокойно, без резких поворотов, и в этом ровном рисунке следов было что-то обнадёживающее. Мне никогда ещё не приходилось идти по следу дикого животного, но сейчас я доверилась ему — будто лес сам подсказывал дорогу.

Постепенно следы вывели меня к утоптанной полосе снега. Я сразу узнала её — тропинка лесников. Здесь снег был плотнее, идти стало легче.

Вокруг всё было исписано следами: одни тянулись прямо, другие пересекались, третьи петляли меж деревьев.

Ветер шевелил ветки, иголки тихо звенели. Казалось, лес шепчется сам с собой: лёгкое колыхание веток, мягкое поскрипывание снега под ногами — всё сливалось в одну зимнюю мелодию.

 Солнечные лучи пробивались сквозь кроны, окрашивая снег золотистыми бликами.
Вдруг сверху раздалось звонкое:
— Фити-фи, фити-фи…
Я подняла голову. Среди сосновых лап прыгали синицы — оживлённые, шумные, словно что-то обсуждали между собой.

Здесь всё было связано между собой: следы на снегу, лежбище косуль, шевелящиеся ветки, птичьи трели, солнечные блики. Даже мороз не казался холодным — он был частью этой тишины.

Я вышла к кормушкам.
Большая была сложена из брёвен. Над ней — навес, крыша припорошена снегом. Под навесом — ясли с сеном.

Возле кормушек воздух всегда другой — тёплый, пахнет сеном и берёзовыми вениками.
Здесь замедляешься, будто само место не терпит суеты.

Чуть поодаль стояла ещё одна — ниже и проще. Здесь солонцы и остатки зерна. Снег вокруг утоптан — видно, что сюда приходят часто.
Я остановилась и прислушалась. Казалось, стоит сделать лишний шаг — и лес сразу отзовётся: где-то треснет ветка, мелькнёт тень, и тебя уже заметят.

Ветер касается веток, иголки тихо шуршат, снег отзывается мягким хрустом. В глубине леса перекликаются птицы.

Я просто слушаю, как живёт лес.

На фото: кормушка для животных в Акылбайском лесничестве