I
Всем знаком популярный образ Флоренс Найтингейл. Добродетельная, самоотверженная женщина; юная девушка из благородного семейства, отказавшаяся от приятной и легкой жизни ради помощи страждущим; «леди с лампой» с легкой походкой в больничных палатах среди ужасов госпиталя в Скутари, где излучающее ею благородство освящает ложе умирающих солдат, — вот как ее представляют. На самом деле, этот образ не соответствует истине. Сходства между настоящей мисс Найтингейл и этим легковесным портретом нет. Деятельность ее была в ином роде, иной была и цель, к которой она стремилась; и в основе ее подвижничества лежал стимул, которому в массовом воображении места нет. Можно сказать, что в ней сидел некий бес. И как бы мы ни толковали природу бесов, интерес они представляют немалый. Так что в подлинной мисс Найтингейл найдем нечто более интересное, чем в той, что стала легендой, хотя это нечто и менее приятно.
Она происходила из очень состоятельной семьи, связанной благодаря брачным узам с широким кругом таких же состоятельных семейств. В Дербишире они владели большим загородным домом, в Нью-Форесте находился другой дом, для лондонских сезонов с их великолепными балами предназначались комнаты в Мейфэр, и поездки по ту сторону Ла-Манша для посещения итальянской оперы и обозрения знаменитостей Парижа совершались даже намного чаще, чем было принято. Казалось естественным, что, получив столько преимуществ в своем семейном воспитании, Флоренс должным образом оценит их, выполнив свой долг в той жизненной ситуации, к которой была призвана Божьей милостью – иными словами заключив брак с примерным джентльменом из своего круга после ряда обязывающих к тому танцевальных вечеров и обедов, чтобы счастливо прожить вместе всю оставшуюся жизнь. Ее сестра, ее кузины и все юные дамы среди ее знакомых либо готовились сделать этот шаг, либо уже его сделали. Мечтать о чем-то еще было бы попросту невозможно в положении Флоренс, но она все-таки мечтала. Да-да, надо выполнить долг, к которому обязывает ее жизнь, данная ей Божьей милостью! Конечно, она не преминет его выполнить, но что это за жизнь, к которой она Божьей милостью призвана? Вот в чем вопрос! Призывы Бога многочисленны, и они не ясны. К какой жизни угодно Ему было призвать Шарлотту Корде или Елизавету Венгерскую? И если не призывом, то чем был тот тайный голос, что шептал ей что-то на ухо? И почему с самых ранних лет ощущала она эти таинственные побуждения к чему-то. . . и не знала к чему именно, но, конечно, к чему-то совершенно отличному от всего, что окружало ее? И почему, будучи еще ребенком в детской, когда ее сестра выказывала здоровое удовольствие, разбирая свои куклы на части, она с пристрастием, почти болезненным, стремилась зашить их и вернуть им их прежний вид? И к тому же почему стремилась она помочь бедным в их заботах, навещая убогие жилища, почему дежурила у кроватей больных и почему накладывала шины на раненую лапу своей собаки так заботливо, как если бы то было человеческое существо? И почему голова ее была забита странными видениями, в которых их загородный дом в Эмбли, как по волшебству, превращался в больницу, а она сама в медсестру посреди больных, лежащих на кроватях? И почему, наконец, она представляла рай, заполненным страдающими пациентами, которым она помогает? Так она мечтала и размышляла, и, достав свой дневник, изливала на его страницах волнения своей души. Но вот уж звенит звонок, ее зовут одеваться к обеду.
Шли годы, и ею овладело беспокойство. Она поняла наконец, что несчастна. И миссис Найтингейл стала замечать: с их дорогой Фло что-то не в порядке. Все это очень странно, и что могло бы с ней приключиться? Мистер Найтингейл предположил, что замужество, возможно, было бы кстати; но как раз и удивительно, что она, казалось, не проявляла никакого интереса к мужьям. И это при том, что привлекательна, и имеет много достоинств! Ничто не могло бы помешать ей сделать действительно блестящую партию. Но нет! Она и думать не хочет ни о чем, кроме как об удовлетворении своего единственного желания - заняться чем-нибудь. Как будто и дома нет множества обычных занятий. Фарфор, например, требует ухода или отцу надо бы почитать после обеда. Миссис Найтингейл никак не могла взять в толк, в чем дело; затем, в один прекрасный день, ее недоумение сменилось испугом и тревогой. Флоренс объявила о своем страстном желании устроиться на несколько месяцев медсестрой в больницу Солсбери; и, кроме того, призналась, что у нее мечта обосноваться со временем в соседней деревне в собственном доме, чтобы основать там «нечто вроде протестантской общины, без обетов, для женщин с просвещенными идеями». Вся эта затея тут же была отвергнута как совершенно нелепая; и миссис Найтингейл, оправившись после первого приступа ужаса, снова более или менее комфортно устроилась за вышивкой. Но Флоренс, которой исполнилось уже двадцать пять, почувствовала, что мечта ее жизни разбита, и была близка к отчаянию.
Действительно, трудности на ее пути казались непреодолимыми. Дело было не только в том, что в те годы женщине со средствами практически не представлялось возможным найти свое дело и жить самостоятельно, но и в том, что профессия, которую Флоренс выбрала, согласно своим склонностям и возможностям, имела в то время особо скандальный характер. В это время в представлении многих так называемая «медсестра» являлась чаще всего грубой старой женщиной, всегда невежественной, нечистоплотной, часто жестокой, эдакой миссис Гэмп, одетой неряшливо в растрепанное и грязное платье, которая то и дело прикладывается к бутылке бренди и занимается, возможно, чем-нибудь и похуже. Медсестры в больницах имели печальную славу по части их безнравственного поведения; трезвость среди них была почти неизвестна; и доверить им выполнение даже самых простых медицинских обязанностей представлялось невозможным. С тех пор, конечно, многое изменилось; и изменения эти произошли в гораздо большей степени благодаря самой мисс Найтингейл, чем кому-либо другому. Неудивительно, что ее родители содрогнулись при мысли о том, что их дочь посвятит свою жизнь такому занятию. «Им казалось, - заметит позже она сама, - будто я хочу стать чуть ли не посудомойкой». Тем не менее желание, каким бы нелепым и неосуществимым оно ни казалось, не просто затаилось в глубине ее души, а, напротив, с каждым днем только усиливалось. Ее подавленное настроение перешло в болезненную меланхолию. Все вокруг ей было отвратительно, и более отвратительна чем ее окружение она сама, заслужившая, конечно же, свое несчастье. Да, она согрешила — «предстоя пред судилищем Божиим». «Никто, — заявила она, - не огорчал Святого Духа до такой степени»; в этом она совершенно уверена. Напрасно молилась она об избавлении от тщеславия и лицемерия и гнала от себя улыбку или веселое настроение, «потому что ей казалось нестерпимым, если бы Бог мог слышать ее смех, как будто она не раскаялась в своем грехе».
Более слабый духом не выдержал бы бремени таких испытаний, сдался бы или сломался. Но эта необыкновенная молодая женщина не отступила и боролась до победного конца. С удивительной настойчивостью в течение восьми лет, последовавших за неудачей с идеей больницы Солсбери, она продолжила бороться, работать и планировать. В то время как чисто внешне вела она все также роскошную жизнь девушки из высшего общества и только в глубине души мучилась терзаниями сожаления и раскаяния, ей все же хватало энергии, чтобы расширять свои знания и набираться опыта, столь необходимого в конечном осуществлении задуманных ею планов. Тайком поглощала она доклады медицинских комиссий, брошюры, публикуемые санитарными учреждениями, исторические отчеты о больницах и домах призрения. В перерывах между лондонскими сезонами проводила она время в школах для бедных и в работных домах. В поездках с родителями и родными за границу свободное время использовалось ею так, что не осталось практически ни одного крупного медицинского учреждения в Европе, с работой которого она бы не ознакомилась, как и ни одного крупного города, чьи бедные кварталы она бы не посетила. Ей удалось провести несколько дней в монастырской школе в Риме и несколько недель сестрой милосердия в Париже. Кроме того, в то время как ее мать и сестра принимали ванны в Карлсбаде, ей удалось тайком попасть в учреждение по уходу за больными в Кайзерсверте, где она оставалась более трех месяцев. Опыт, который она приобрела, будучи медсестрой в Кайзерсверте, заложил основы всей ее будущей деятельности и окончательно определил направление ее карьеры.
Но на ее пути оставалось еще одно испытание. Соблазны мира она отвергла с презрением и отвращением; преодолела она и более тонкие искушения, которые иногда одолевали ее от усталости, — не посвятить ли энергию, растрачиваемую, как казалось, напрасно, искусству или литературе. Последним же испытанием станет приятный молодой человек. До сих пор ее поклонники ровно ничего не значили для нее, кроме как дополнительного бремени и повода для насмешек; но в этот раз …она заколебалась. Новое чувство захватило ее - чувство, до сих пор ею не испытанное; и вряд ли придется ей испытать его вновь. Инстинкт, самый мощный и самый глубокий из тех, что присущи человеку, предъявил на нее права. Но вот он перед ней - этот инстинкт, облеченный, разумеется, во все те же одеяния викторианского брака (а как же иначе?); и ей хватит сил подавить свое чувство.
Она заметит: «У меня интеллектуальная натура, мои интеллектуальные интересы требовали удовлетворения, и молодой человек вполне им соответствовал. У меня страстная натура, что также требовало удовлетворения, и молодой человек вполне им соответствовал. У меня нравственный, активный характер, что также требовало удовлетворения, но этой моей стороне не было места в жизни молодого человека. Думаю, все же, что в любом случае страстность моей натуры найдет себе применение …».
В глубине души она понимает, что нет, не суждено им быть вместе. «Быть повязанной по рукам и ногам, чтобы продолжить и даже приумножить мое теперешнее существование … и тем самым лишить себя возможности когда-либо иметь шанс создать для себя жизнь настоящую, наполненную активной деятельностью» было бы для нее сродни самоубийству. И она сделает свой выбор: откажет себе в возможности вполне очевидного счастья ради мечты о пользе, которая, возможно, так и останется неосуществимой. Итак, она вернулась к своей прежней жизни с ее напрасными ожиданиями и разочарованиями.
«Мысли и чувства мои сейчас, - пишет Флоренс, - все те же, что я помню у себя с шестилетнего возраста. Профессия, дело, обязательное занятие - то, что поглотило бы все мое существо – вот, что я всегда считала важным для себя и к чему стремилась всей душой. Первая мысль, которую помню, и последняя – это сестринское дело; при отсутствии этого занятия – воспитательная работа, и, скорее, воспитание исправительное, а не детское …. Все перепробовано – поездки за границу, добрые друзья, все. Боже! Что уготовано мне?»
Желанный молодой человек? И это все?! Что же в нем столь уж желанного? «Мне тридцать один, - запишет она в своем дневнике, - и желать мне кроме смерти нечего».
Пройдет еще три года, и, наконец, фактор времени возымел свое действие; и семья ее, по-видимому, приняла во внимание, что и возрастом, и духом она достаточно окрепла, чтобы действовать самостоятельно; и она становится попечительницей богоугодного дома на Харли стрит. Она получила право на самостоятельность, хотя бы и в несколько ограниченной степени; ее мать с этим так вполне и не примирилась, она считала, что уж лето, по крайней мере, Флоренс могла бы проводить загородом. Временами в кругу самых близких миссис Найтингейл чуть ли не плакала. «Мы - утиное семейство, - говорила она со слезами на глазах, - а вскормили дикую лебедь». Бедняжка все же ошибалась: не лебедь они взрастили, а орлицу.
II
Мисс Найтингейл пробыла год попечительницей благотворительного учреждения на Харли стрит, и тут сама судьба постучалась к ней в дверь. Разразилась Крымская война; последовало сражение при Альме; и в Англии стало известно об ужасном состоянии наших военных госпиталей в Скутари. Пути Провидения проследить представляется затруднительным иногда, но в этом случае все было прозрачно; события совпали идеально. Период подготовки для мисс Найтингейл продлился годы, и, наконец-то, она готова — на ее стороне опыт, независимость, зрелость, и она сравнительно молода — ей исполнилось тридцать четыре; желание служить и опыт руководительницы также при ней. И в этот самый момент, когда страна испытывает отчаянную нужду в сестринских услугах, мисс Найтингейл готова их предоставить. Если бы война случилась несколькими годами ранее, ей бы не хватило знаний и, возможно, даже сил для предстоявшей ей работы; а если бы это произошло несколькими годами позже, то, вне всяких сомнений, она была бы поглощена какой-либо рутинной работой, отнимающей все силы, да и была бы уже и немолода. Примечательно, что своевременно востребованной оказалась не только ее профессиональная готовность. Дело в том, что на тот момент в Военном министерстве и в Кабинете министров служил Сидни Герберт; и Сидни Герберт был близким другом мисс Найтингейл, убежденным, из личного опыта благотворительной деятельности, в ее выдающихся способностях. При таких обстоятельствах, кажется, более чем само собой разумеющимся, что ее письмо, в котором она предлагала свои услуги на Востоке, и его письмо, в котором он просил о них, пришли по почте почти одновременно. Так все и произошло, без сучка и задоринки. Назначение состоялось, и миссис Найтингейл, потрясенной масштабом всего предприятия, оставалось только одобрить его. Пара верных друзей предложила свои услуги в качестве личного сопровождающего персонала; собрали тридцать семь медсестер; и буквально через неделю после писем, столь замечательно совпавших, мисс Найтингейл отбыла в Константинополь, вызвав всплеск небывалого энтузиазма со стороны общественности.
Среди многочисленных писем, которые она получила при отъезде, было и письмо от д-ра Мэннинга, бывшего в то время практически никому неизвестным католическим священником в Бейсуотере. «Бог сохранит вас, — писал он, — и я молюсь за вас, чтобы единственным объектом вашего поклонения, образцом для подражания и источником утешения и силы было Священное Сердце нашего Божественного Господа».
Нельзя сказать с уверенностью о степени воздействия молитвы д-ра Мэннинга, но нет сомнений, что, если молитва кому-либо и требовалась в этот момент, так это Флоренс Найтингейл. Картина положения в Скутари, открывшаяся английскому обществу в корреспонденциях репортера Times и во множестве частных писем, была и без того мрачной, но реальная ситуация оказалась еще более ужасной. Не вдаваясь в подробности, заметим, что то, что там случилось, свидетельствовало о полном провале в деле оказания медицинской помощи на театре военных действий. Причины этой несостоятельности были неоднозначны и многочисленны; здесь можно указать на долгий период отсутствия войн в Англии и, соответственно, общей расслабленности; здесь можно увидеть и бесконечные последствия административных недостатков - от тех, что свойственны самим запутанным системам до мелочных ошибок рядовых чиновников, от неизбежного невежества Кабинета министров до фатальных точностей узких предписаний. Как покажет расследование, проведенное позже, на самом деле здесь имело место самое наихудшее из возможных зол – то, чему нет конкретных причин, как и конкретных виновных лиц. Организация всей военной машины отличалась некомпетентностью и отсталостью. Старый герцог, всю свою жизнь просидевший в Конной гвардии, подавлял нововведения железной рукой. Полномочия дублировались самым странным образом, и обязанности постоянно перераспределялись от одного к другому и обратно. Что же касается такой идеи, как создание и поддержка действительно адекватной медицинской службы для армии, — как она могла прийти кому-то в голову в этой атмосфере векового хаоса? До войны беспечные чиновники в Вестминстере, естественно, были убеждены, что все в порядке — по крайней мере, насколько можно было этого ожидать; когда кто-то, например, действительно имел смелость предложить сформировать корпус армейских медсестер, его тут же высмеяли. Когда же началась война, у доблестных британских офицеров, заправлявших делами, и без того хватало дел, чтобы думать еще и о мелочах медицинской организации. Кому бы пришло к голову беспокоиться о подобных мелочах на полуострове? И, конечно, и в этом случае справились с делами весьма неплохо. Таким образом, самые очевидные меры предосторожности были проигнорированы, самые необходимые приготовления откладывались со дня на день. Главного врача армии, доктора Холла, вызвали из Индии в последний момент, и он не смог заехать в Англию, прежде чем приступить к своим обязанностям на фронте. И только после битвы при Альме, когда прошло уже много месяцев с начала войны, приобрели госпитальное помещение в Скутари для более чем тысячи человек. Ошибки, глупости и злоупотребления со стороны отдельных лиц, несомненно, имели место; но, в общем, их было не так уж и много — этих незначительных симптомов скрытой болезни политического тела — при катастрофических размерах административного краха.
Мисс Найтингейл прибыла в Скутари, предместье Константинополя на азиатской стороне Босфора, 4 ноября 1854 г., десятью днями позже Балаклавского сражения и за день до Инкерманского. Госпиталям, уже испытывавшим трудности после битвы при Альме, предстояло теперь подвергнуться дальнейшему испытанию из-за последствий этих двух отчаянных и кровавых сражений. Крупные отряды раненых начали уже поступать. Получив первую медицинскую помощь, которую им могли оказать в небольших госпиталях в самом Крыму, их немедленно переправляли партиями по две сотни человек через Черное море в Скутари. Это путешествие в обычное время занимало четыре с половиной дня; теперь же в экстраординарных обстоятельствах переправа часто длилась от двух до трех недель. Она получила (не без оснований) название «срединного прохода». Место между палубами, а иногда и на палубах, было заполнено до отказа ранеными, больными и умирающими — среди них были те, кому только что ампутировали конечности, а также охваченные лихорадкой или обмороженные, больные на последних стадиях дизентерии и холеры — при этом кровати отсутствовали, иногда не было и одеял, многие из них были едва одеты. Один или два врача на борту делали все, что могли; но не хватало медицинских средств и инвентаря, и единственную доступную форму ухода обеспечивала горстка солдат-инвалидов, которые обычно и сами были изнурены до крайности к концу плавания. Не было никакой другой еды, кроме обычных соленых пайков корабельной диеты; и даже вода иногда хранилась так, что была вне досягаемости для раненых. В течение многих месяцев во время этих плаваний среднее количество смертей составило семьдесят четыре на тысячу раненых; трупы сбрасывали за борт; и кто бы стал утверждать, что им не повезло больше всех? В Скутари к пристани, построенной со всей изворотливостью восточной изобретательности, можно было приблизиться лишь с большим трудом, а в плохую погоду — не представлялось возможным. Когда же до пристани добирались, то раненых, оставшихся на кораблях, нужно было сначала высадить и затем перевезти по крутому склону в четверть мили к ближайшему из госпиталей. В наиболее серьезных случаях раненых могли уложить на носилки — на всех их не хватало; остальных несли или тащили на гору солдаты, которых набирали по возможности из числа выздоравливающих и способных для этой работы. Наконец поход приходил к концу; медленно, один за другим, все еще живые или же умирающие добирались они в госпиталь. И что их там ожидало?
Оставь надежду всяк сюда входящий: надпись эта может и отсутствовала на обманчивой двери, но тем не менее она вела в преисподнюю. Нужда, унижения, неразбериха, страдания — во всяком виде и во всей степени интенсивности — заполняли бесконечные коридоры и обширные палаты гигантской казармы, которую без всякого плана или подготовительных работ поспешно предназначили главным местом для жертв войны. Само здание было совершенно непригодно. Под ним лежали огромные канализационные трубы и выгребные ямы, заполненные нечистью, отравляя воздух в верхних комнатах. Полы были в таком прогнившем состоянии, что многие из них невозможно было отмыть; стены покрывали толстые слои грязи; повсюду кишело невероятное количество паразитов. И, каким бы огромным ни было здание, оно все же было слишком мало. В нем помещалось четыре ряда кроватей, сдвинутых так близко, что между ними оставалось лишь место для прохода. При таких условиях и самая сложная система вентиляции была бы недостаточна; но здесь ее и вовсе не было. Вонь была неописуемой. «Я была хорошо знакома, — пишет мисс Найтингейл, — с жилищами в худших районах большинства крупных городов Европы, но никогда не дышала воздухом, который я могла бы сравнить со зловонным воздухом в казарменном госпитале ночью». Дефектам строения соответствовала и недостача самых обычных предметов для больничного пользования. Не хватало кроватей; простыни были из холста и настолько грубые, что раненые отказывались от них, умоляя оставить их в одеялах; не было никакой спальной мебели, и пустые пивные бутылки использовались в качестве подсвечников. Не было ни тазов, ни полотенец, ни мыла, ни веников, ни швабр, ни подносов, ни тарелок; не было ни тапочек, ни ножниц, ни щеток для обуви, ни ваксы; не было ни ножей, ни вилок, ни ложек. Топлива постоянно не хватало. Организация питания не отвечала и минимальным требованиям, стирка была фарсом. Что касается чисто медицинских материалов, то дело не обстояло лучше. Носилок, шин, бинтов — всего не хватало; так же, как и самых обычных лекарств.
Преодоление этих недостатков и борьба с этими трудностями входили в задачу горстки людей, перегруженных беспрерывной работой, связанных традициями официальной рутины и работавших не в полную силу либо из-за старости, либо по неопытности, либо в силу полной некомпетентности. Они оказались полностью несоответствующими своей задаче. Главный врач впал в слабоумие старческого оптимизма. Несчастный чиновник, чьей обязанностью было обеспечивать нужды больницы, был связан по рукам и ногам бюрократической волокитой. Несколько молодых врачей мужественно боролись, но что они могли сделать? Неподготовленные, неорганизованные, и с той помощью, какую они могли найти только среди жалкой группы выздоравливающих солдат, призванных ухаживать за своими больными товарищами, столкнулись они с болезнями, увечьями и смертью в самых ужасных формах, наваливающихся на них и увеличивающихся с каждым днем. Их можно было сравнить с потерпевшими кораблекрушение, сражающихся не за безопасность, а за жизнь в следующем мгновении — чтобы получить, еще одним неистовым усилием, краткую передышку среди вод разрушения.
В этих условиях тем, кто, казалось, давно привык к виду человеческих страданий, — опытным врачам, повидавшим терминальные состояния в различных частях света, солдатам, побывавшим на полях после повальной резни и смерти, миссионерам, помнившим случаи голода и чумы, — все же предстояло заглянуть в новые глубины ужаса, которых они раньше не знали. Были моменты и были места в госпитале-казарме в Скутари, где и самая сильная рука дрогнула, и самый смелый глаз, не смея взглянуть, отворачивался.
Мисс Найтингейл прибыла, и она, во всяком случае, в этой преисподней надежды не теряла. Во-первых, она привезла с собой материальную помощь. Перед тем, как покинуть Лондон, она проконсультировалась с доктором Эндрю Смитом, главой Армейского медицинского совета, будет ли полезным повезти какие-либо медицинские средства в Скутари; и Эндрю Смит заверил ее, что там «ни в чем нет нужды». И даже Сидней Герберт заверил ее в том же; возможно, из-за недосмотра и могла быть некоторая задержка в доставке медицинских средств, которые, по его словам, отправлены из Англии «в изобилии», но «в течение четырех дней это бы исправили». Она тем не менее предпочла довериться собственному инстинкту, и в Марселе приобрела большой запас различных средств, оказавшихся столь полезными в Скутари. Кроме того, прибыла она с большим количеством денежных средств – получив во все время своего пребывания на Востоке в целом примерно семь тысяч фунтов стерлингов от частных лиц, она смогла заручиться и другим важным источником материальной помощи. Одновременно с ней в Скутари прибыл и мистер Макдональд от газеты Times, в обязанности которого входило распределение крупных денежных средств, собранных через посредство этой газеты, в помощь больным и раненым; и мистер Макдональд справедливо решил, что наилучший способ использования Фонда Times – это передать их в распоряжение мисс Найтингейл.
Один из свидетелей этих событий пишет: «Взглянув сейчас спокойно назад на первые три недели после прибытия раненых из Инкермана, не могу себе и представить возможно ли бы было избежать ситуации столь невыносимо тяжкой, если бы не присутствие мисс Найтингейл с ее средствами, предоставленными ей мистером Макдональдом».
Официальная же точка зрения была совершенно другой. Что?! Должна ли государственная служба, принимая помощь со стороны, признать, что не в состоянии выполнять свои собственные обязанности без помощи случайных пожертвований со стороны частных лиц? Никогда! И, соответственно, когда мистер Макдональд поинтересовался мнением лорда Стратфорда де Редклиффа, британского посла в Константинополе, как лучше всего использовать Фонд Times, тот ответил, что есть один проект, на который можно было бы его использовать — это строительство английской протестантской церкви в Пера.
Мистер Макдональд не стал терять больше времени на лорда Стратфорда и сразу же встал на сторону мисс Найтингейл. Однако, легко представить себе при таком настроении в высших кругах, какое возмущение и тревогу, должно быть, вызвала внезапно появившаяся группа непрофессионалов и женщин у рядового офицера и рядового военного хирурга. Им было не понять, какое отношение женщина имеет к войне. Честные служаки дали волю чувствам, отпуская тяжеловесные шутки о «курице», а бедняга д-р Холл, лохматый и неотёсанный как терьер (он с трудом пробил себе путь на самый верх медицинской профессии), от удивления потерял вначале дар речи, но затем, наконец, заметил, что назначение мисс Найтингейл чрезвычайно забавно.
Назначение это было официальным, конечно, но от этого задача ее не становилась легче. В госпитале в ее обязанности входило обеспечить услуги свои и своих медсестер, если только их запрашивали доктора. В начале некоторые из них не нашли, что сказать ей, и, хотя другие приветствовали ее, большинство сохраняло враждебность и подозрительность. Постепенно, однако, ей удалось завоевать их доверие. Ей нельзя было отказать в готовности помочь, как и нельзя было не принять во внимание ее профессиональные качества. С глубочайшим тактом, со все возможной мягкостью превосходящей силы, ей удалось, наконец, завоевать авторитет у этой группы мужчин, подверженных сиюминутным влияниям, переутомленным, обескураженным и отчаявшимся, составлявшим теперь ее непосредственное руководство. Она проявила твердость и стояла как скала в бушующем море - только с ней возможны безопасность, спокойствие и жизнь. И вот таким образом для Скутари затеплилась надежда. Власть хаоса и ночи постепенно отступила; пришел черед порядку, здравомыслию, предусмотрительности и решимости, исходящим из небольшой комнаты у большой галереи в казарменном госпитале, где днями и ночами Леди-суперинтендант дежурила на своем посту. Положение исправлялось медленно, но неотступно. Первым признаком больших перемен стало появление некоторых из тех необходимых предметов, что отсутствовали в больницах в течение месяцев. И пациенты с удовольствием пользовались теперь полотенцами и мылом, ножами и вилками, расческами и зубными щетками. Д-р Холл, возможно, и фыркнул, когда услышал об этом, пробурчав, на что солдату зубная щетка; но доброе дело имело продолжение. В конце концов, все дело снабжения больниц фактически перешло к мисс Найтингейл. Она одна, казалось, при любых обстоятельствах знала, где взять то, что требовалось; она одна могла с готовностью раздать свои запасы; и, прежде всего, она одна обладала талантом обойти препятствия официального этикета. Последний являлся для нее злейшим врагом, и иногда даже она оказывалась в тупике. В одном подобном случае правительство по ее просьбе прислало двадцать семь тысяч сорочек; груз прибыл, его выгрузили и стали ждать, когда его распакуют. Но тут вмешался официальный поставщик, заявив, что «отказывается распаковать сорочки без соответствующего решения совета». Все просьбы мисс Найтингейл оказались напрасны; больные и раненые мерзли, так как лежали без сорочек, которых не хватало; и только по прошествии трех недель совет разрешил распаковать груз. Позже, однако, в подобном же случае мисс Найтингейл решила, что она прибегнет к властному решению. Она самовольно приказала вскрыть очередной правительственный груз, в то время как несчастный поставщик стоял рядом, негодуя по поводу нарушения ведомственных правил.
Огромное количество ценных товаров, отправленных из Англии, лежало погребенным, как она обнаружит, в пучине бездонной Турецкой таможни. Другие грузы, не обозначенные специально, оказавшись заваленными под боеприпасами, предназначенными для Балаклавы, проходили мимо Скутари, и таким образом иногда госпитальные материалы перевозились туда и обратно три раза через Черное море, прежде чем дойти до места назначения.
Вся система давала явные сбои, и мисс Найтингейл предложила британским властям учредить в Скутари правительственный склад для приема и распределения грузов, что и было сделано через шесть месяцев после ее прибытия. Одновременно она преобразовала работу кухни и прачечной в больницах. Плохо приготовленные куски мяса, неряшливо и нерегулярно подаваемые до сих пор как единственная диета для больных, заменили, придерживаясь строгого режима питания, на блюда, хорошо приготовленные и аппетитные, в то время как дополнительные продукты — супы и вина, и желе («нелепая роскошь», — проворчал д-р Холл) распределялись для укрепления здоровья тех, кто в них нуждался. Единственное, однако, в чем она не преуспела — это в вопросе отделения костей от мяса, что не являлось частью предписаний в официальной кулинарии; правило состояло в том, что еда делилась на равные порции, и, если некоторые порции состояли только из косточки, то надо было просто смириться. Правило, возможно, не очень справедливое; но правило есть правило. «Потребуется новый прейскурант, — сказали ей, — чтобы ввести пункт: отделять мясо от костей». Что касается организации стирки, то ее полностью реорганизовали. До прибытия мисс Найтингейл количество рубашек, которые удавалось постирать, составляло семь штук. Больничное постельное белье, как она обнаружила, «стиралось» в холодной воде. Она же сняла турецкий дом, установила бойлеры и наняла солдатских жен для стирки. Расходы были покрыты из ее собственных средств и средств Фонда Times; и с этого момента у больных и раненых было чистое белье.
Затем она обратила внимание на их одежду. Из-за крайних обстоятельств на войне большинство мужчин отказались от всей лишней экипировки; рюкзаки их бесследно исчезли; и у них не было никакой другой одежды, кроме той, что была на них, обычно годной только для скорого уничтожения. Поставщик, конечно, заметил, что, согласно правилам, все военнослужащие по прибытию в госпиталь должны иметь при себе достаточный запас одежды и заявил, что в его обязанности не входит восполнять их дефицит. Видимо, это входило в обязанности мисс Найтингейл. Она закупила в огромных количествах носки, ботинки и рубашки; по ее заказу шились брюки, поспешно изготовлялись халаты. «На самом деле, - заметит она Сидни Герберту, - я теперь одеваю британскую армию». Неожиданно пришло известие из Крыма, что вскоре следует ожидать новый крупный контингент больных и раненых. Куда их направить? Все доступные места в палатах уже заняты; дело приняло серьезный и неотложный характер, и руководство совершенно потеряло голову. В казарменном госпитале имелось несколько ветхих комнат, непригодных для проживания людей, но мисс Найтингейл считала, что если принять экстренные меры, то их можно привести в порядок и разместить в них несколько сотен коек. Один из врачей согласился с ней; остальные чиновники проявили нерешительность: работа, по их мнению, потребует больших расходов; в нее войдет и строительство; и кто может взять на себя такую ответственность? По правилам, следовало бы сделать представление Генеральному директору Армейского медицинского департамента в Лондоне; Генеральный директор в свою очередь обратится в Конную гвардию, Конная гвардия отправит прошение в материальную часть Артиллерийского отдела, и тот представит вопрос Казначейству, и, если Казначейство даст согласие, работы будут выполнены, согласно правилам, но через несколько месяцев после того, как необходимость в них отпадет. Мисс Найтингейл, однако, уже приняла решение и уговорила лорда Стратфорда – или подумала, что уговорила – дать согласие на необходимые расходы. Срочно наняли сто двадцать пять рабочих, и работы начались. Но тут рабочие забастовали; и лорд Стратфорд умыл руки, отказавшись от всего предприятия. Мисс Найтингейл же наняла по собственной инициативе новую партию из двухсот рабочих, оплатив счета из собственных средств. Палаты были готовы к требуемой дате; в них разместили пять тысяч больных; мисс Найтингейл снабдила и всем необходимым инвентарем, в том числе ножами, вилками, ложками, кружками и полотенцами.
Эта замечательная женщина на самом деле исполняла обязанности главного административного лица. Как это произошло? Разве она не была всего лишь медсестрой? Разве не ее обязанностью являлся всего лишь уход за больными? И, наконец, разве не как ангел-хранитель, как нежная «леди с лампой» произвела она впечатление на своих современников? Да, несомненно, это так; тем не менее, верно, также и то, что уход за пациентами станет, как она сама заметит, «наименее важной частью всех ее обязанностей, которые ей пришлось исполнять». Ясно, что при том хаосе, в котором пребывали госпитали в Скутари, самым необходимым и жизненно важным было не только выполнение сестринских обязанностей, но и введение сверх того необходимых элементов цивилизованного быта – самых обычных обиходных предметов, самой обычной чистоты, элементарных основ порядка и контроля. «О, дорогая мисс Найтингейл, - воскликнула одна из ее медсестер при приближении к Константинополю, - как только мы высадимся, не будем медлить, сразу же приступим к уходу за беднягами»! «Самым сильным придется встать у тазов для стирки», — ответила мисс Найтингейл. И именно таз для стирки и все, что за этим стояло, станет для нее делом, куда направит она всю свою энергию. Однако упомянуть только это было бы недостаточно. Для тех, кто наблюдал за ней среди пациентов, когда она переходила от кровати к кровати с несокрушимым бесстрашием и неослабным вниманием, казалось, что только для этой части ее задачи вряд ли было бы достаточно и самого преданного выполнения сестринских обязанностей. В этих огромных палатах там, где страдали больше всего и больше всего нуждались в помощи, всегда оказывалась, как по волшебству, мисс Найтингейл. Во время самой страшной операции ее беспримерное самообладание придавало пациенту мужество терпения и даже толику надежды. Ее сочувствие смягчало муки умирающих в их последний час и возвращало живущим что-то из забытого ими очарования жизни. И вновь, и вновь ее неутомимые усилия спасали тех, от кого врачи отступали как от безнадежных. Одно ее присутствие оказывало необычное воздействие. В мужском кругу получило распространение страстное идолопоклонство: они целовали ее тень, когда она проходила мимо. Они даже превзошли себя; как заметил один из рядовых: «До нее - ругательства и сквернословие были обычным делом, но с ней все стало свято, как в церкви». Ради мисс Найтингейл они отказались от своей любимой солдатской привычки. Она сама заметит, что «даже на самом дне человеческих страданий» никогда не услышала ни одного выражения, «которое могло бы смутить воспитанную женщину».
Она была, конечно, героиня; и эта жертва была всего лишь скромной данью ее высоким качествам со стороны тех, кто стоял ниже. Да, несомненно, она героиня. Однако, героизм ее был не того обычного свойства, что так дорог читателям романов и сочинителям агиографий – романтический и сентиментальный героизм, которым человечество любит наделять своих избранных любимцев; этот же был из твердого сплава. Для раненого солдата, лежащего на кровати в предсмертной агонии, она, возможно, и являлась нежным ангелом милосердия; но хирурги, и санитары, и ее собственные медсестры, и тот же поставщик, и д-р Холл, и даже сам лорд Стратфорд поведали бы другую историю. Вовсе не благодаря кроткой мягкости и женскому самопожертвованию навела она порядок вместо хаоса в госпиталях Скутари, одела британскую армию из собственных ресурсов, и, наконец, подчинила своей власти силы официального мира, сплоченные и медлительные; это все результат применения последовательного метода, строгой дисциплины, неукоснительного внимания к деталям, бесконечного труда и твердой решимости неукротимой воли. За ее невозмутимой и спокойной внешностью притаились неистовые, огненные стихии. Когда она проходила по палатам в своем простом платье, столь тихая и скромная, случайный наблюдатель увидел бы в ней всего лишь образец идеальной леди; но более острый глаз заметил бы и нечто большее: густые широкие брови как свидетельство внешне невозмутимого и взвешенного нрава, властность в прямом изгибе тонкого носа, так же, как и знаки сурового и опасного темперамента – в несколько капризном, насмешливом, но и четком, контуре маленького, нежного рта. На лице ее отражалось смешливое настроение, но любопытный наблюдатель мог бы задаться вопросом, приятного ли свойства это чувство юмора, и, услышав даже ее смех и шутки, которыми она поднимала настроение пациентам, мог бы все же задуматься, какого рода сардоническому веселью предается эта самая леди в уединении своей комнаты. Что касается голоса, то он более, чем даже ее лицо, выдавал в ней «то, что можно было бы назвать властностью». Эти чистые тона не нуждались в усилении: «Я никогда не слышал, чтобы она повышала голос», - отметил один из ее спутников. Однако, как только она прикажет что-либо, казалось, не оставалось ничего другого кроме как подчиниться. Однажды на ее указание врач отважился заметить, что невозможно выполнить ее задание. «Это необходимо сделать», - повторила мисс Найтингейл; и случайный свидетель, услышавший разговор, помнил потом всю свою жизнь требовательную властность, что прозвучала в ее словах, сказанных тихо — очень тихо.
Поздно ночью, когда ряды коек, растянувшихся на мили, окутывала темнота, мисс Найтингейл садилась разбирать почту в своей маленькой комнате. Это была одна из самых сложных из всех ее обязанностей. Ей нужно было написать сотни писем друзьям и родственникам солдат; разобрать огромную массу официальных документов; ответить на собственные личные письма; и, что самое важное, нужно было составить длинные и конфиденциальные отчеты Сиднею Герберту. Последние ни в коем случае не были официальными сообщениями. Ее душа, замкнутая весь день в рамки под прессом огромной ответственности, наконец изливалась в этих письмах со всей своей естественной силой, словно разбушевавшийся поток через открытый шлюз. В этих посланиях она по крайней мере ничего не приукрашивала. Здесь она рисовала самыми темными красками отвратительные сцены в своем окружении; здесь безжалостно срывала последние покровы, все еще скрывающие гнусную правду. Затем страница за страницей следовали ее рекомендации и предложения, критика мельчайших деталей всей организации, подробные расчеты в случае непредвиденных обстоятельств, исчерпывающий анализ и статистические отчеты, нагромождаемые друг на друга с захватывающим дух запалом. Ее перо, уже не могло остановиться и разом переходило к обсуждению отдельных лиц, к обличению некомпетентного хирурга или насмешкам над самодовольной медсестрой. Ее сарказм с убийственной и безжалостной точностью пулемета находил себе жертвы в рядах чиновников. И прозвища, которыми она их награждала, были ужасны. Никто не заслужил ее уважения: ни лорд Стратфорд, ни лорд Раглан, ни леди Стратфорд, ни д-р Эндрю Смит, ни д-р Холл, ни генеральный комиссар, ни поставщик — гнев ее изливался на всех. Мысль о беспомощности всех и вся, столь невыносимая, как кошмар преследовала ее, приводя ее в исступление. «У меня столько причин, чтобы злиться», — таков был смысл ее крика. Сколько мужчин в Скутари, на которых можно положиться? Сколько тех, кто в какой-то степени заботился о больных или сделал что-либо для их облегчения? Десять? Пять? Или хотя бы один? Она не уверена.
Как-то в течение нескольких недель ее гневные выпады обрушились на голову самого Сиднея Герберта. Он неверно истолковал ее пожелания и отступил от ее точных указаний, и только когда он признал свою ошибку и извинился в самых смиренных тонах, ему вернули благосклонность. Недоразумение это было в самом разгаре, когда в Скутари прибыл молодой человек из благородного семейства с рекомендацией от министра; он выехал из Англии, полный романтического желания воздать почести ангелу, что являлся ему во сне. Он сказал, что отказался от своей легкой и роскошной жизни, чтобы посвятить дни и ночи служению нежной леди; он готов выполнять и самую черную работу, он будет у нее в «услужении», он будет ее лакеем — всего лишь за одну ее улыбку. Единственная улыбка, но неожиданного рода, и станет его наградой. Сначала мисс Найтингейл отказалась видеть его, а затем, согласилась, полагая, что он эмиссар, посланный Сиднеем Гербертом, чтобы возложить на нее вину в их споре, и, записав свой разговор с ним, настояла, чтобы он подписал эти записи. Следующим корабельным рейсом молодой человек вернулся в Англию.
Ссора с Сидни Гербертом, однако, представляла исключительный случай. Она пользовалась твердой поддержкой и Сидни Герберта, и лорда Панмюра, пришедшего ему на смену в военном ведомстве; и тот факт, что в течение всего ее пребывания в Скутари за спиной у нее правительственная поддержка, и был ее козырной картой в отношениях с руководством госпиталя. И не только чиновники были на ее стороне, но и общественность страны признала с самого начала значение ее высокой миссии, и вскоре восхищение и энтузиазм, вызванные ее деятельностью, достигнут небывалых размеров. Глубоко тронута была и сама Королева; она неоднократно справлялась о здоровье и благополучии мисс Найтингейл и интересовалась ее отчетами о раненых, сделав ее посредником между Троном и военнослужащими.
В письме военному министру она писала: «Передайте госпоже Герберт, что я бы хотела, чтобы мисс Найтингейл и остальные дамы передали этим бедным благородным людям, раненым и больным, что никто не проявляет более теплого интереса или большего сочувствия их страданиям, как и большего восхищения их мужеством и героизмом, чем их Королева. Днем и ночью не покидает ее мысль о ее любимых войсках. То же самое касается и Принца. Прошу госпожу Герберт передать эти мои слова дамам, так как я знаю, что наше сочувствие очень ценится этими благородными людьми».
Письмо прочитал вслух больным и раненым в палатах капеллан. «Это очень трогательное письмо», — сказали все.
И вот прошли месяцы, и, наконец-то, закончилась страшная зима, в начале которой случился Инкерман, а затем на всем ее протяжении продолжалась долгая агония осажденного Севастополя. В мае 1855 года, после шести месяцев трудов, мисс Найтингейл могла бы с некоторым удовлетворением смотреть на состояние больниц Скутари. Если бы они не сделали ничего, кроме того, чтобы просто выжить в ужасных обстоятельствах, которые им пришлось пережить, это уже было бы поводом для поздравлений; но они сделали гораздо больше; они совершили чудо, значительно улучшив состояние госпиталей. Неразбериха и напряженность в палатах прекратились; в них царили порядок и чистота; снабжение стало более чем достаточным и своевременным; были проведены важные санитарные мероприятия. Только простого сравнения цифр достаточно, чтобы увидеть замечательную перемену: уровень смертности среди пациентов, получивших лечение, снизился с сорока двух до двадцати двух процентов на тысячу человек. Тем не менее, неутомимая леди все еще недовольна достигнутым. Главную проблему решили - физические потребности людей получили удовлетворение, но их умственные и духовные интересы оставались без внимания. И она создает и обустраивает читальные комнаты, комнаты отдыха; по ее инициативе начнутся занятия и лекции для пациентов. Офицеры поразились, когда увидели, что она обращается с их подчиненными, как с равными, и стали утверждать, что она вконец только «испортит этих скотов». Но мисс Найтингейл была совершенно другого мнения и оказалась права. Рядовые стали меньше пить и даже — что казалось невозможным — стали экономить свое жалованье. Мисс Найтингейл стала банкиром для армии, получая и отправляя домой большие суммы денег каждый месяц. Наконец, правительство неохотно последовало ее примеру, создав собственную систему пересылки денег. Лорд Панмюр, однако, оставался скептиком; «Никакой пользы это не принесет», - заявил он, - британский солдат - не таков, чтобы отдавать свои деньги». Однако, в течение следующих шести месяцев военнослужащие отправят домой семьдесят одну тысячу фунтов стерлингов.
Среди всех этих мероприятий мисс Найтингейл принялась и за задачу дальнейшего осмотра больниц в самом Крыму. Работа имела экстремальный характер, условия жизни оказались практически невыносимы. Целые дни проводила она в седле или ее везли по суровым каменистым высотам в багажной тележке. Иногда часами стояла она под сильным снегопадом и добиралась до своей хижины только глубокой ночью, пройдя много миль по опасным оврагам. Выносливость ее казалась беспредельной, но и ее силы, в конце концов, были исчерпаны. Приступ лихорадки свалил ее, и в какой-то момент смерть подступила к ней вплотную. Но она продолжала работать; и если она не могла передвигаться, то писать, по крайней мере, могла; и писала она до тех пор, пока и умственные способности не покинули ее; писала даже находясь, казалось, в состоянии предсмертного бредового транса. Пройдут недели, прежде чем она достаточно окрепнет для путешествия. Ей предстояло вернуться в Англию, но она отказалась наотрез. Мисс Найтингейл заявила, что не уедет, пока последний из солдат не покинет Скутари.
Этот счастливый момент почти настал, когда внезапно разгорелась до сих пор подспудно тлевшая враждебность медицинских властей. За свои труды д-р Холл получил звание K.C.B. (Рыцарь-Командор Ордена Бани) – но как заметила мисс Найтингейл Сиднею Герберту, сокращение, по-видимому, может означать только «Рыцарь крымских кладбищ» - и честь вскружила ему голову. Он теперь сэр Джон и не позволит больше подрывать свой авторитет. К тому же в последнее время возникла напряженность между мисс Найтингейл и некоторыми из медсестер в крымских больницах. Ситуацию усугубили слухи о религиозных разногласиях, поскольку крымские медсестры были католиками, и в Скутари многих из них заподозрили в прискорбной склонности к взглядам д-ра Пьюзи. Мисс Найтингейл нисколько не волновали эти сектантские разногласия, но достаточно было всего лишь предположения, что сомнения возникли относительно ее абсолютной власти над армейскими медсестрами, как она тотчас вышла из себя; Преподобная Мать-настоятельница в Крыму миссис Бриджман, казалось, осмелилась засомневаться в ее авторитете. И сэр Джон Холл решил, что это шанс, который он может использовать, и решительно поддержал миссис Бриджман, или Преподобную миссис Брикбат, как предпочитала называть ее мисс Найтингейл. Разгорелась нешуточная вражда; и гнев мисс Найтингейл был ужасен. Д-р Холл, заявила она, делает все возможное, чтобы «удалить ее из Крыма, не оставив и следа от нее». Она больше не вынесет этого; военное ведомство водит ее за нос; и остается только одно — Сидни Герберт должен ходатайствовать о представлении документов в Палату общин, чтобы общественность сама имела возможность разрешить разногласия между ней и ее врагами. С большим трудом Сидни Герберту удалось успокоить ее. Немедленно отправили приказ, подтверждающий ее абсолютные полномочия, и преподобную Брикбат удалили со сцены. Однако сэр Джон продолжал упорствовать. Когда пару недель спустя мисс Найтингейл и ее медсестры прибыли с последним визитом в Крым, ему пришла в голову блестящая идея: подавить ее сопротивление очень простым способом — заморить голодом и добиться ее подчинения; и он на самом деле приказал, чтобы ей не выдавали никаких пайков. Этот метод уже показал свою высокую эффективность, когда он применил его в отношении несчастного врача, чье присутствие в Крыму считал нежелательным; теперь ему, однако, предстояло узнать, что и подобные трюки не действуют на мисс Найтингейл. Удивительно предусмотрительная, она привезла с собой большой запас еды; и еще больше запасов ей удалось сделать за свой счет и собственными усилиями; таким образом в этой негостеприимной стране ей удалось прокормить себя и двадцать четыре медсестры в течение десяти дней. В конце концов военные власти вмешались, чтобы поддержать ее, и сэру Джону пришлось признать свое поражение.
Только в июле 1856 года — спустя четыре месяца после Декларации мира — мисс Найтингейл покинет Скутари, чтобы вернуться в Англию. Она пользуется теперь огромнейшим авторитетом, энтузиазм общественности безграничен. Подтверждением королевского одобрения стала брошь, полученная ею в подарок, а также в приложении к подарку личное письмо Королевы.
«Вы, я знаю, хорошо осведомлены, - пишет Ее Величество, - как высоко я ценю христианскую преданность, которую вы проявили во время этой великой и кровавой войны, и мне вряд ли нужно повторять вам, как тепло восхищаюсь я вашими трудами, которые стали равны службе моих дорогих и храбрых солдат, чьи страдания вы имели честь облегчить столь милосердным образом. Я, тем не менее, хотела бы подчеркнуть свои чувства таким образом, который, я полагаю, будет приятен вам, и поэтому посылаю вам с этим письмом брошь, форма и эмблемы которой увековечивают ваш великий и благословенный труд, и которую, я надеюсь, вы будете носить как знак высокого одобрения вашей Королевы!»
«Для меня будет большим удовольствием, — добавила Ее Величество, — познакомиться с той, что подала такой замечательный пример для всех нас, женщин».
Брошь, разработанная принцем-консортом, представляла собой крест Святого Георгия из красной эмали, украшенный королевским вензелем с бриллиантами; по окружности броши шла надпись: «Благословенны милосердные».
III
Имя Флоренс Найтингейл живет в памяти многих в этом мире благодаря ее сенсационной героической деятельности в Крыму. Если бы она умерла — а она едва не умерла — ее репутация по возвращении в Англию вряд ли была бы иной; легенда дошла бы до нас почти такой, какой мы знаем ее сегодня — нежный образ женской добродетели, который сформировался вначале в обожающих глазах больных солдат в Скутари. Однако, на самом деле, она проживет еще более полувека после Крымской войны; и в течение большей части этого долгого периода ее жизни эта необыкновенная женщина продолжит свою деятельность со всей присущей ей энергией и максимальной отдачей. Свершенное ею в эти годы осталось неизвестным и вряд ли сравнимо с крымским триумфом и славой; но, тем не менее, эта работа имеет более важное значение. Ее реальная история гораздо более удивительна, чем даже миф. В представлении самой мисс Найтингейл Крым был всего лишь эпизодом, не более чем ступенью в ее профессиональной деятельности. Это была точка опоры, которая, как она надеялась, поможет ей перевернуть мир; точка опоры, и не более того. Одно поколение придет на смену другому, в то время как, оставаясь в безвестности, она продолжит свою работу: ее настоящая жизнь начнется как раз в тот самый момент, когда в общественном воображении она закончилась.
Она прибыла в Англию с подорванным здоровьем. Трудности и безостановочная работа последних двух лет расшатали ее нервную систему, сказались они и на сердце; она страдала от частых обмороков и ужасных приступов полного физического изнеможения. Врачи заявили, что только одно спасет ее — полный и продолжительный отдых. Но это было как раз то единственное, с чем у нее никогда не было ничего общего. Она не привыкла отдыхать; с какой стати ей начать это делать сейчас? Сейчас, когда наконец-то появились возможности; сейчас, когда железо горячо, и пришло время его ковать? Нет, ей есть чем заняться, и что бы ни случилось, она сделает свою работу. Напрасно врачи протестовали, напрасно родные сетовали и умоляли, напрасно друзья говорили, что это просто безумие заниматься ей делами. Безумие? Возможно, так оно и есть – она одержима. Маниакальный приступ деятельности овладел ею. Лежа на софе и с трудом переводя дыхание, она глотала один за другим тома официальных документов, диктовала письма, и в перерывах между приступами сердечной аритмии лихорадочно шутила. Месяцами она прикована к постели; годы проходят в повседневном ожидании смерти. Но отдыхать она отказывается. Врачи уверяли ее, что при таком режиме, даже если она и не умрет, инвалидом останется на всю жизнь. Что ж, она ничем им помочь не может; ей надо делать работу; а что касается отдыха, то, скорее всего, она сможет отдохнуть...когда сделает ее.
Куда бы она ни поехала и где бы ни была, в Лондоне или за городом, на холмах Дербишира или среди рододендронов в Уэмбли, ее преследовал призрак. Это был призрак Скутари —ужасное видение организации военного госпиталя. Она должна положить конец этому, иначе погибнет. Вся система армейского медицинского ведомства, подготовка военных медиков, правила госпитализации ... и отдых? Когда отдыхать, если все осталось, как было, и, если бы возникла снова ситуация как в Скутари, последуют ли подобные же результаты? Что можно сказать о санитарном состоянии армии сейчас, в мирное время и не заграницей? Смертность в казармах, как она обнаружит, превышает почти вдвое смертность гражданских лиц. «Можно с таким же успехом вывозить тысячу сто мужчин каждый год на равнину Солсбери и расстреливать их», — заметит она. После осмотра госпиталей в Чатеме она только мрачно улыбнулась: «Да, это еще один симптом системы, унесшей в Крыму шестнадцать тысяч жизней». В Скутари получила она необходимые знания, и там же приобрела власть: за спиной у нее была ее огромная репутация — несокрушимая сила. Она могла бы заняться и другими делами и взять на себя другие обязательства, но для нее самой неотложной и очевидной из всех станет забота о здоровье армии.
Во-первых, она воспользуется приглашением, которое королева Виктория прислала ей в Крым вместе с памятной брошью. Через несколько недель после возвращения посетит Балморал, где состоялись ее беседы как с королевой, так и с принцем-консортом. Последний отметит в своем дневнике: «Она представила нам все недостатки настоящей армейской госпитальной системы и реформы, которые необходимы». Она рассказала всю историю своей деятельности на Востоке; и, кроме того, последовал ряд долгих и конфиденциальных бесед с Его Королевским Высочеством по вопросам метафизики и религии. Впечатление, которое она произвела, было превосходным. «Sie gefallt uns sehr, — заметил Принц, — ist sehr bescheiden». Комментарий Ее Величества был иным: «Какая умница, мне бы хотелось ее к нам в военное министерство».
Но мисс Найтингейл не могла служить в военном министерстве по одной простой причине: она ведь женщина. А вот лорд Панмюр служил (хотя почему - не так-то просто объяснить); и именно от лорда Панмюра в первую очередь будут зависеть результаты реформаторской деятельности мисс Найтингейл. Этот крепко сложенный шотландский дворянин, несмотря на свои самые добросовестные усилия, чувствовал себя не особенно уютно на посту министра по военным делам. Он вступил в должность в середине Севастопольской кампании и считал себя на своем месте, поскольку в прошлом, будучи капитаном гусар, знал армейскую жизнь изнутри. Именно по причине знакомства с армейской жизнью сообщит он столь авторитетно мисс Найтингейл, что «британский солдат не таков зверь, чтобы заниматься переводом денег домой». И, возможно, это же самое чувство, что он вполне владеет предметом, побудило его написать депешу лорду Реглану, чтобы вежливо сообщить фельдмаршалу, что тот просто пренебрегает своими обязанностями и подчеркнуть при этом, что, если только лорд Реглан постарается, в следующий раз у него действительно получится немного лучше. Ответ лорда Реглана, из которого можно было понять, что получателю пожелали провалиться сквозь землю, не имел, однако, такого последствия для лорда Панмюра (при всех его недостатках его никак нельзя было обвинить в чувствительности). На этом, однако, все и закончилось; а немного позже лорд Реглан умер — доведенный, как говорили, до крайности работой и волнениями. Его сменил превосходный красноносый джентльмен в годах, генерал Симпсон, о котором никто никогда не слышал и который взял Севастополь. Но отношения с ним лорда Панмюра были не более удовлетворительны, чем отношения с лордом Регланом; ибо, если лорд Реглан был слишком самостоятелен, то бедняга генерал Симпсон, напротив, постоянно просил совета, страдал от люмбаго, сомневался (нос его с каждым днем краснел все больше), годен ли он для своей должности, и посылал письма с заявлением об отставке, чтобы тут же отозвать их следующей почтой. К тому же, и генералу, и министру пришлось столкнуться с неприятностями в связи с крайне полезным новым изобретением - электрическим телеграфом. В одном случае генералу Симпсону пришлось даже прибегнуть к увещеваниям.
Генерал Симпсон лорду Панмюру: «Думаю, милорд, - пишет генерал, - что к нам доходят некоторые телеграфные послания, которые отправлены без санкции и, возможно, они вам неизвестны, хотя и зарегистрированы под именем вашей светлости. Например, вчера вечером меня вызвали, когда прибыл драгун с телеграммой, состоящей из следующих слов: «Лорд Панмюр - генералу Симпсону: «Капитана Джарвиса укусила сороконожка. Как он себя чувствует сейчас?»»
Возможно, генерал Симпсон не придал бы этому большого значения, хотя, конечно же, казалось бы «дело слишком пустяковое, чтобы посылать драгуна проехать пару миль в темноте, с тем чтобы побеспокоить командующего армией во время его и без того короткого сна, что он мог себе позволить»; но на самом деле его вывело из себя известие, полученное уже от «другого драгуна, которого отправили утром за четыре мили отсюда справиться о капитане Джарвисе, чтобы выяснить, что последний вовсе не пострадал от каких-либо укусов, а у него был всего лишь фурункул, и он быстро поправляется». У лорда Панмюра, однако, были собственные заботы. Его любимый племянник капитан Даубиггин, был на фронте, и в одной из своих телеграмм Главнокомандующему Министр воспользовался возможностью добавить следующее тщательно сформулированное предложение: «Рекомендую Даубиггина вашему вниманию, если у вас возникнет вакансия и он подойдет». К сожалению, в те первые дни работы телеграфа телеграфист имел право сокращать на свое усмотрение сообщения, проходившие через его руки; так что в результате деликатное обращение лорда Панмюра дошло до адресата в лаконичной форме: «Позаботьтесь о Дауби». Сотрудники генерального штаба, поначалу крайне растерянные, в конце посмеялись на славу. История получила широкую огласку; и «Позаботьтесь о Дауби» на многие годы станет общеизвестной формулой для описания «советов» (деликатных просьб) вышестоящих официальных лиц по использованию их достойных племянников. И вот, когда все это закончилось, когда Севастополь так или иначе взяли, когда мир так или иначе наступил и когда можно было бы наверняка ожидать, что военное министерство, наконец-то, вздохнет с облегчением - тут неожиданно на сцене возникает мисс Найтингейл с ее разговорами о состоянии госпиталей и необходимости санитарной реформы. Это было очень утомительно; и лорду Панмюру захотелось было заняться чем-нибудь более близким ему– обсуждением, например, Конституции Свободной Церкви Шотландии — вопросом, который его глубоко занимал. Но нет, долг превыше всего; и со вздохом смирения он решит для себя, что постарается как можно меньше вмешиваться в это дело.
«Бизон» - так его называли друзья; и имя вполне соответствовало как его физическому облику, так и интеллектуальным привычкам. Его большая низко посаженная голова, казалось, создана для действия в качестве тарана, а не для чего-либо еще. Вот он стоит, квадратный и грозный, в дверях на пути реформ; и еще неизвестно, поддастся ли эта громоздкая, массивная фигура бизона, на толстой шкуре которого даже колючие стрелы презрения лорда Реглана не произвели никакого впечатления, давлению мисс Найтингейл. И он был не один. За ним маячила вся фаланга профессиональных консерваторов, упорных сторонников устаревшего, поклонников и жертв рутины военного министерства. Среди них, что было вполне естественно, на первых ролях был не кто иной как д-р Эндрю Смит, возглавлявший армейский медицинский департамент, тот самый д-р Эндрю Смит, кто заверял мисс Найтингейл перед ее отъездом из Англии, что «в Скутари нет ни в чем недостатка». Таковы были ее оппоненты; но у нее не было недостатка и в союзниках. К ней прислушивались в королевской семье — что было уже что-то; в любой момент, как только пожелает, она могла обратиться за поддержкой к общественности — что значило очень много. Ее окружало множество поклонников и друзей; и — не говоря уже о ее личных качествах — с ее знаниями, стойким характером и тактом, она обладала еще одним преимуществом, которое тогда, гораздо больше, чем теперь, имело огромное значение, — она принадлежала к высшему кругу общества. Она вращалась, и самым естественным образом, среди пэров и министров правительства, будучи из их круга; и в те дни этот круг был очень узок. Какое внимание такие люди уделили бы какой-нибудь женщине среднего класса, с которой они не были знакомы, даже если она обладала бы большим опытом ухода за ранеными в армии и имела бы решительные взгляды на реформу армейских госпиталей? Они бы просто вежливо проигнорировали ее; что было невозможным в случае Фло Найтингейл. Когда она заговорила, им пришлось ее слушать; и когда однажды они стали это делать — можно ли было предугадать последствия? Она знала свои сильные стороны, и она их использовала. Свои самые весомые положения она подкрепляла знакомыми остроумными заметками. Бизон стал мрачен. Будет трудно — будет чертовски трудно — противопоставить свою голову-таран против белой ручки леди.
Из друзей мисс Найтингейл самый важный - Сидни Герберт. Это - человек, которого, добрые феи, казалось, осыпали еще в детской коляске всеми своими самыми завидными дарами. Отпрыск благородного семейства приятной наружности, богатый владелец Уилтона, одного их тех знаменитых загородных поместий, облаченных в ореол исторического прошлого, составляющий особую славу Англии, он обладал, помимо всех этих преимуществ, столь приятным, живым и мягким нравом, что всякий, кто однажды приблизился к нему, мог быть ему только другом. О нем легче всего было бы сказать - идеальный английский джентльмен. Ибо его добродетели были равны даже его удаче. Он был верующим, глубоко верующим: «Я с каждым днем все больше и больше убеждаюсь, — писал он, будучи уже несколько лет на посту министра правительства, - что в политике, как и во всем остальном, ничто не может быть правильным, что не соответствует духу Евангелия». Никто не мог быть более бескорыстен, милосерден и благожелателен чем он; со всей возможной добросовестностью посвятил он жизнь общественному служению. При таком характере, с такими возможностями, как высоки должно быть были надежды, как блестящи картины выполненных обязанностей, все возрастающей полезности, благотворной силы, сознания бескорыстного успеха! Некоторые из этих надежд и видений действительно осуществились; хотя в конечном счете карьера Сиднея Герберта, казалось, показала, что при всей их щедрости какой-то дар или нечто другое (какой-то существенный талант?) добрые феи все же придержали при себе, так что даже качества идеального английского джентльмена не стали гарантией против страданий, унижений и поражений.
Его карьера, безусловно, была бы совсем другой, если бы он никогда не знал мисс Найтингейл. Союз между ними, который начался с ее назначения в Скутари и становился все теснее и теснее, пока длилась война, перерос после ее возвращения в одну из самых необычных дружеских связей. Это была дружба мужчины и женщины, тесно связанных служением одному и тому же общественному делу; взаимная приязнь, конечно, имела место в ней, но не играла главной роли; их отношения строились на основе духа трудового партнерства. Возможно, за пределами Англии такая близость вряд ли могла бы существовать — близость, в которой не только отсутствовала страсть, но и даже малейший намек на нее. Многие годы Сидни Герберт встречался с мисс Найтингейл почти ежедневно, и они проводили вместе многие часы, при отсутствии же такой возможности поддерживали постоянную переписку; при этом и тень скандала не задела их, и супруга Сидни Герберта оставалась одной из самых преданных поклонниц мисс Найтингейл. Но этот союз более примечателен и тем, как роли, которые они играли в нем, распределились между ними. Мужчина действует, решает и достигает; женщина поощряет, аплодирует и — на расстоянии вдохновляет: — такое сочетание достаточно распространено; но мисс Найтингейл не была ни Аспазией, ни Эгерией. В ее случае следовало бы сказать, что роли поменялись местами; уступчивость и сочувствие стали качествами, выпавшими на долю мужчины, в то время как за женщиной остались качества руководителя и инициатора. Мисс Найтингейл не хватало только одного для полнокровного участия в общественной жизни; она не имела - и не могла иметь – публичной власти и влияния, которые принадлежат успешному политику. И именно публичной властью и влиянием владел Сидни Герберт – факт более чем очевидный, как и следствие этого факта. Мужчина был средством для осуществления воли женщины. Она завладела им, чтобы обучить, сформировать, поглотить его полностью и руководить им: он находился в ее полном подчинении. Он и не сопротивлялся, и желания сопротивляться у него не было; по своей природной склонности он двигался по тому же пути, что и она; но только эта бесподобная женщина влекла его вперед в ее собственном яростном темпе и собственным неумолимым шагом. Увлекала его — куда? Ох! И зачем только он повстречался с мисс Найтингейл? Если Лорд Панмюр - бизон, то Сидни Герберт - без сомнения - олень, красивое, величавое животное, что скачет по лесу; но лес — опасное место. Так и представляешь себе широко раскрытые глаза оленя, внезапно очарованного существом сильным, женственным; наступает пауза; и вот он уже в когтях тигрицы и трепещет всем телом; и …!
Кроме Сидни Герберта, у нее были и другие друзья, которые в более ограниченной сфере были едва ли менее важны для нее. Если, при всей ее физической немощи ей предстояло достичь то, что она решила достичь, она просто не могла бы обойтись без внимания и услуг других. Она нуждалась в помощниках; и, соответственно, вскоре вокруг нее сформировалась небольшая группа преданных последователей, на привязанность и энергию которых она могла полностью положиться. Они действительно были преданными, и в более чем обычном смысле этого слова; поскольку, конечно, ее задания не были легкими, и тот, кто намеревался быть полезным мисс Найтингейл, вскоре обнаруживал, прежде чем зайти очень далеко, что на самом деле их используют в полной мере — на пределе выносливости и возможностей. Возможно, даже сверх того; почему бы и нет? Требовала ли она от других больше, чем от себя самой? Пусть они посмотрят на нее, как она лежит на софе, бледная, едва-едва переводя дыхание; можно ли сказать, что она щадит себя? Почему же в таком случае ей щадить других? И не ради нее самой все это делается. Если бы только это было так, но нет! Они все это знают! Только ради работы. И маленькая группа, и душой, и телом вовлеченная в это странное служение, трудилась не покладая рук. Среди самых верных была и ее «тетя Мэй», сестра отца, которая с самых ранних дней была рядом с ней, помогла ей вырваться из семейного рабства, была с ней в Скутари и теперь играла при ней роль почти что матери, присматривая за ней с неустанной заботой при всей непостоянности и неопределенности, которые подразумевало ее состояние здоровья. Другим постоянным помощником был ее зять, сэр Харри Верни, которого она особенно ценила за полезность в парламентских делах. Артура Клафа, поэта, который также приходился благодаря своему браку родственником, она использовала в других целях. С тех пор, как он потерял веру во время Оксфордского движения, во всю свою оставшуюся жизнь Клаф ни в чем уже не находил душевного равновесия, и состояние это только ухудшалось, а не улучшалось при его поэтических штудиях. Потеряв цель существования, вся радость которого исчезла вместе с его верой в Воскресение, с настроением, ухудшившимся из-за плохого здоровья и неудовлетворительных доходов, он решил искать разрешения своих трудностей в Соединенных Штатах Америки. Но даже и там ситуация его не исправилась; и когда, немного позже, ему предложили должность в правительственном ведомстве на родине, он принял это предложение и поселился в Лондоне, где немедленно попал под влияние мисс Найтингейл. Хотя цель существования оставалась все также неясной, а его природа — непривлекательной, здесь, во всяком случае, под взором этой вдохновенной женщины, происходило что-то реальное, что-то стоящее: и его единственное сомнение — сможет ли он быть полезным? Конечно же, сможет. Было великое множество разных мелких дел, которые некому было делать. Например, когда мисс Найтингейл путешествовала, кому-то необходимо было позаботиться о билетах; затем, корректурные листы требовали правки; и кто-то должен, наконец, паковать посылки в коричневую бумагу и нести их на почту. Конечно же, он будет полезен. И таким вот образом Артур Клаф принялся за подобные занятия. «То, что я вижу, — это еще не все, — утешал он себя за размышлениями, — и то, что делаю, — это еще мало; тем не менее, это хорошо, хотя, возможно, есть и что-то и получше этого».
Время шло, и ее «кабинет министров», как она его называла, только расширялся. Официальные лица, с кем у нее завязались знакомства по тому или иному делу и которые сочувствовали ей в этом, вскоре оказывались под ее влиянием и привлекались к служению; старые, еще крымские, знакомые, вернувшись в Англию, также собирались вокруг нее. Среди последних самым неустанным работником оказался д-р Сазерленд, санитарный эксперт, который более тридцати лет проработал ее доверенным личным секретарем и посвятил их общим целям буквально всю жизнь. Так при их всесторонней поддержке и помощи, обслуживаемая и обожаемая, она приготовилась к битве с Бизоном.
Вскоре выяснились два факта, и все, что последовало, зависело именно от них. Стало ясно, во-первых, что противостоявшая им внушительная масса не была совсем уж неподвижной, и, во-вторых, что движение этой глыбы, когда ее сдвинут с места, будет чрезвычайно медленным. Бизону было не устоять под натиском леди. Напрасно опустив голову, уперся он ногами в землю; сопротивление оказалось невозможным; белая ручка леди заставила его отступить. Однако, при этом все происходило чрезвычайно медленно. Д-р Эндрю Смит со всей его фалангой из военного министерства стояли в арьергарде, преграждая путь; бедняга Бизон, неслышно застонав, бросил тоскливый взгляд на счастливые пастбища Свободной Церкви Шотландии; затем медленно, чрезвычайно неохотно, шаг за шагом, стал отступать, оспаривая каждый дюйм земли.
Первым крупным шагом, поддержанным Королевой и правительством, а также единогласным мнением общественности страны, и которому, соответственно, невозможно было противиться, стало назначение Королевской комиссии для составления отчета о состоянии здоровья армии. Сразу же возник вопрос о составе Комиссии, и именно по этому вопросу состоялась первая (рукопашная) встреча между лордом Панмюром и мисс Найтингейл. Они встретились, и победила мисс Найтингейл; председателем назначили Сидни Герберта; и, в конце концов, единственным членом комиссии, выступавшим против ее взглядов, оставался д-р Эндрю Смит. Во время интервью мисс Найтингейл сделала важное открытие: она обнаружила, что «Бизона можно припугнуть» — при шкуре мексиканского буйвола снаружи, обладал он духом всего лишь олдернейского телка. И самым ужасным для него (чего этот великан страшился прежде всего) было обращение к общественному мнению. При малейшем намеке на эту ужасную возможность сердце его уходило в пятки; он согласился бы на все — прервал бы охоту на куропаток — выступил бы с речью в Палате лордов — или даже отменил бы решение д-ра Эндрю Смита — чем подвергнуться этому испытанию. Мисс Найтингейл держала эту страшную угрозу наготове — она выскажет все, что знает; опубликует правду пред всем миром, и пусть весь мир рассудит их. С ее стороны требовалось поистине большое искусство, чтобы держать дамоклов меч над головой Бизона, и не раз находилась она чуть ли ни на грани того, чтобы опустить его на голову жертвы. Ибо его упрямство росло и росло. Состав комиссии определили, и тут началась борьба, длившаяся шесть месяцев, по поводу характера ее полномочий. Должно ли комиссии стать эффективным органом, вооруженным правом полного расследования и широких полномочий или это всего лишь вежливая официальная уловка для оправдания действий д-ра Эндрю Смита? Фаланга Военного министерства сомкнула ряды и сражалась не на жизнь, а на смерть; но потерпела поражение: Бизона усмирили.
Мисс Найтингейл сделала следующее заявление: «Через три месяца с этого дня я опубликую свой опыт Крымской кампании и свои предложения по улучшению, если к этому времени не будет дано справедливое и конкретное обещание реформы».
Кто бы такое вынес?
И, если будет необходимо, она сдержит свое слово. Она решила, что какова бы ни была судьба комиссии, она составит свой собственный отчет по обсуждаемым вопросам. Труд, предстоявший ей, был огромен; состояние здоровья почти критическим; но ничто не могло сломить ее, и после шести месяцев невероятных усилий она составит и собственной рукой напишет свои «Заметки, касающиеся здоровья, эффективности британской армии и управления госпиталями». Это необычное сочинение, объемом свыше восьмисот убористо напечатанных страниц, излагающее обширные принципы далеко идущих реформ, обсуждающее мельчайшие детали множества спорных вопросов, содержащее огромный массив информации самого разнообразного рода — военного, статистического, санитарного, архитектурного — никогда не напечатают, поскольку отпала в этом необходимость; но этот текст лег в основу отчета Королевской комиссии; и по сей день он остается самым авторитетным источником в области медицинского управления армиями. Прежде чем он был завершен, борьба за полномочия Комиссии будет доведена до победного конца. Лорд Панмюр снова уступит; он немедленно поспешил к Королеве, чтобы получить ее согласие; и только когда инициалы Ее Величества скрепили бесповоротно судьбоносный документ, осмелился он признаться д-ру Эндрю Смиту в том, что сделал. Комиссия собралась, и на плечи мисс Найтингейл лег еще один огромный груз. Сегодня она, конечно, была бы членом Комиссии; но в то время сама идея появления женщины в таком качестве была неслыханной; никто даже и не предложил мисс Найтингейл, что у нее есть такая возможность. В результате она оставалась за кулисами на протяжении всего заседания, чтобы наставлять Сиднея Герберта в частном порядке на каждом важном этапе и передавать ему и другим своим друзьям в Комиссии обширные запасы своих экспертных знаний — столь существенных при допросе свидетелей — посредством бесчисленных консультаций, писем и меморандумов. Было даже сомнительно, будет ли прилично, если она даст показания; и, в конце концов, для сохранения приличий в качестве компромисса ей позволили сделать это только в форме письменных ответов на письменные вопросы. Наконец, грандиозный проект завершился. Отчет Комиссии, воплотивший почти слово в слово предложения мисс Найтингейл, составил Сидней Герберт. Оставался только один вопрос — будет ли что-нибудь сделано? Или Королевская комиссия, как и многие другие Королевские комиссии до и после, так ничего не достигнет, оставшись всего лишь очень толстой синей книгой на очень высокой полке?
И вот началась последняя и смертельная схватка с Бизоном. Шесть месяцев ушло на то, чтобы заставить его предоставить Комиссии действенные полномочия; еще шесть месяцев ушло на работу Комиссии; и теперь предстояло в течение следующих шести месяцев вырвать у него средства, с помощью которых рекомендации Комиссии могли бы быть действительно выполнены. И, в конце концов, дело было сделано. Мисс Найтингейл, казалось, в эти месяцы находилась на грани смерти. Сопровождаемая верной тетей Мэй, она переезжала с места на место — Хэмпстед, Хайгейт, Дербишир, Малверн — казалось, это была ее последняя отчаянная попытка восстановить свое здоровье; но и она же делала это невозможным. Ее желание трудиться граничило с манией. В один момент она писала «последнее письмо» Сиднею Герберту; в другой предлагала свои услуги для поездки в Индию, чтобы ухаживать за пострадавшими во время мятежа. Когда доктор Сазерленд написал ей, умоляя ее взять отпуск, она взорвалась. Отдыхать! —
«Я лежу здесь почти бездыханная, а вы все меня клюете. Это de rigueur, d'obligation, все равно что сказать что-то своей шляпе, когда идешь в церковь, сказать мне все, что было сказано мне сто раз на дню в течение последних трех месяцев. Это obbligato на скрипке, и все двенадцать скрипок репетируют его вместе, как часы, бьющие двенадцать часов ночи по всему Лондону, пока я не скажу, как Ксавье де Местр, Assez, je sais, je ne le sais que trop. Я не кающийся; но вы как исповедник R.C., который говорит то, что de rigueur…».
В голове у нее что-то сдвинулось, и ее было не удержать. Она работала как рабыня на шахте. И начала думать, как в Скутари, что никто из ее коллег не вкладывает в дело душу; если бы это было так, почему бы им не выкладываться, как она? Вокруг она видела только расхлябанность и глупость. Д-р Сазерленд, конечно, просто бестолочь; а Артур Клаф неисправимо ленив. И даже Сидней Герберт... о да, несомненно, ему не отказать ни в простоте, ни в честности и ни в быстроте реакции; но в нем нет постоянства; и что можно ожидать от человека, который отправился ловить рыбу в Ирландию и как раз тогда, когда Бизона требовалось попросту приструнить? Что касается самого Бизона, то тот сбегал в Шотландию, где и оставался, не подавая месяцами никаких вестей. Между тем судьба важной рекомендации в отчете Комиссии — назначение четырех подкомиссий, которым поручено определение деталей предлагаемых реформ и их исполнение — все еще висела на волоске. Бизон соглашался на все; а затем, во время короткого визита в Лондон, отзывал свое согласие и спешно возвращался в Шотландию. Затем проходили недели, во время которых все дела приостанавливались; у него подагра — подагра на руках — так что он не может писать. «Подагра у него всегда под рукой», — заметит мисс Найтингейл. Но в конце концов даже Бизону стало ясно, что игра проиграна, и капитуляции не избежать.
В одном, однако, он все же преуспел и одержал верх над мисс Найтингейл: до ее возвращения в Англию по его приказу начали строительство больницы Нетли. Изучив эти планы вскоре после прибытия, она обнаружила, что они воспроизводят все худшие недостатки устаревшей и вредной системы строительства больниц. Поэтому она настаивала на том, чтобы вопрос пересмотрели, и строительство временно остановилось. Но Бизон упорствовал, ссылаясь на потраченные средства; и, к тому же, считал он, уже слишком поздно пересматривать вопрос. Не сумев произвести на него никакого впечатления и убежденная в чрезвычайной важности вопроса, она решила обратиться к вышестоящему лицу. Лорда Пальмерстона, премьер-министра, она знала с детства; он был близким соседом ее отца в Нью-Форесте. Она отправилась в Нью-Форест, вооруженная планом предполагаемой больницы и всей необходимой информацией, провела ночь в доме лорда Палмерстона и убедила его в необходимости перестройки Нетли.
Лорд Пальмерстон - лорду Панмюру: «Мне кажется, что в Нетли все соображения о том, что лучше всего будет способствовать комфорту и выздоровлению пациентов принесены в жертву тщеславию архитектора, задавшегося единственной целью построить здание, которое должно бросаться в глаза при взгляде на него со стороны реки Саутгемптон. . . Поэтому прошу остановить дальнейшие строительные работы до тех пор, пока вопрос не будет рассмотрен должным образом».
Но Бизон никак не отреагировал на письмо, одно категорическое письмо, даже если оно и было от премьер-министра. Он использовал все свои возможности прокрастинации, и лорд Пальмерстон потерял интерес к вопросу, поэтому главный военный госпиталь в Англии был триумфально завершен, без соблюдения санитарных норм, без системы вентиляции в комнатах и со всеми окнами пациентов, выходящими на северо-восток.
Но тут наступили времена, когда Бизон стал располагать большими возможностями для создания неудобств для других, в то время как сам оказался вне зоны досягаемости. Голосование в Палате общин привело к падению правительства лорда Пальмерстона, и лорд Панмюр имел теперь все возможности посвятить остаток своей жизни Свободной Церкви Шотландии. После короткого перерыва Сидней Герберт стал государственным секретарем по военным вопросам. Велико было ликование в кабинете мисс Найтингейл; день торжества наконец настал. В последующие два с половиной года (1859–61) провели целую систему реформ, за которую мисс Найтингейл так яростно боролась — реформы, благодаря которым пребывание Сиднея Герберта у власти в военном министерстве стало важной эпохой в истории британской армии. Четыре прочно обосновавшиеся подкомиссии, созданные под непосредственным контролем министра и направляемые с неустанным упорством мисс Найтингейл, принялись за работу с энтузиазмом. Казармы и госпитали были перестроены; впервые проветриваемые как следует, они отапливались и освещались; водопровод, устроенный так, что действительно поставлял воду, и кухни, где, как ни удивительно, можно было готовить. Затем наступил черед важнейшего вопроса о поставщике — этой зловещей фигуре функционера, чьи полномочия, так же, как и отсутствие таковых стали для Скутари кошмаром — и установленные новые правила точно определяли теперь его ответственность и обязанности. Одна из подкомиссий преобразовала медицинскую статистику армии. Другая создала — несмотря на последнее судорожное сопротивление департамента — Военно-медицинскую школу. Наконец, деятельность самого Военно-медицинского департамента полностью перестроили; составили административный кодекс; и установили важный и новый принцип: забота о здоровье солдата является такой же частью обязанностей властей, как и забота о нем во время его болезни. Кроме того, наконец, официально признали, что необходимо обратить внимание и на моральный и интеллектуальный аспекты. В связи с этим учредили кофейни и читальные залы, спортзалы и мастерские. Новая эра и в самом деле, казалось, началась. Уже к 1861 г. смертность в армии снизилась вдвое со времен Крыма. Неудивительно, что перед мисс Найтингейл стали открываться еще более широкие возможности. Оставалось сделать еще один шаг, чтобы завершить и обеспечить ее триумф. Военно-медицинский департамент действительно был реорганизован, но огромный центральный аппарат остался нетронутым. Само военное министерство! Если бы она могла переделать его по своему желанию — тогда действительно праздновали бы победу! И пока этот заключительный акт не был завершен, у нее не могло быть уверенности, что все остальные ее достижения не могут, по какому-то капризному повороту судьбы — реформе Министерства с возможной заменой Сиднея Герберта какой-нибудь марионеточной фигурой из постоянной официальной банды — быть сметены с лица земли в одно мгновение?
Между тем, с ее ненасытной жаждой все большей и большей работы, деятельность ее получила новые направления. Армия в Индии потребовала ее внимания. Санитарная комиссия, назначенная по ее предложению и работавшая здесь под ее эгидой, сделала для британских войск в Индии объём работы, равный работе четырех подкомиссий дома. В то же время, в эти же годы, когда под ее руководством закладывались основы всей современной системы медицинской работы в армии, ее знания, влияние и деятельность стали использовать и на службу стране в целом. Ее «Заметки о больницах» (1859) произвели революцию в теории строительства больниц и их управлении. Ее сразу же признали ведущим экспертом по всем вопросам в этой области; ее советы стали востребованы везде и повсюду, так что сегодня нет ни одной крупной больницы, где бы она не оставила свой след. Но и этим дело не ограничилось. С открытием Школы медсестёр Найтингейл при больнице Святого Фомы (1860) она станет и основоположницей современного сестринского дела.
Но тут же ускоренными темпами приблизился ужасный кризис. Сидней Герберт согласился провести коренную и отраслевую реформу военного министерства, что было сродни вылазке в тропические джунгли, где за красивым фасадом притаились препятствия, безответственность сплела всех лианами, крадучись проползали предрассудки, злоупотребления по мере дряхления приобрели жесткость и несгибаемость, и все это на протяжении многих лет предназначалось для того, чтобы заманить и погубить министров-реформаторов.
Мисс Найтингейл: «Военное министерство — очень медлительное и чрезвычайно дорогое ведомство, к тому же, в нем намерения министра могут быть полностью сведены на нет всеми его подведомственными департаментами, а намерения каждого из подведомственных департаментов — всеми остальными».
Это соответствовало действительности, и, конечно, при первых слухах об изменениях старая фаланга реакционеров ощетинилась своими привычными копьями. Во главе ее стоял уже не д-р Эндрю Смит, который, как и Бизон, скрылся с глаз некоторое время назад, но более грозная фигура - постоянный заместитель министра, сэр Бенджамин Хоуз собственной персоной. Бен Хоуз, так непочтительно окрестили его «министры» Найтингейл, — человек, замечательный даже среди государственных служащих по части ловкости, с которой избегал неудобных запросов, находчивости, с которой находил ложные вопросы и, короче говоря, владел в непревзойденной степени всеми искусствами официальной бюрократической возни. «Наши планы, вероятно, приведут к отставке Бена Хоуза, — заметила мисс Найтингейл, - и это еще одно из их преимуществ». Сам Бен Хоуз, однако, видел все в несколько ином свете. Он поставил себе задачу противостоять желаниям министра всеми имеющимися в его власти средствами. Борьба была долгой и отчаянной; и по мере ее продолжения мисс Найтингейл постепенно становилось ясно, что с Сидни Гербертом что-то не в порядке. Что случилось с ним? Его здоровье, никогда не отличавшееся особой крепостью, по его признанию грозило вовсе рухнуть из-за непомерных нагрузок на работе. Но, в конце концов, что такое болезнь, когда нужно реорганизовать военное министерство? Более того, он стал вести разговоры о том, что совсем отойдет от общественных дел; врачи, посоветовавшись, заявили, что ему необходим прежде всего отдых. Отдых! Тут она всерьез встревожилась. Возможно ли, что в последний момент заслуженный лавровый венок вырвут у нее из рук? Врачи не могли произвести на нее впечатления, они мелят чепуху - не об отдыхе следует думать, а о реформе военного министерства; и, кроме того, она прекрасно знает из собственного опыта, что можно сделать, даже когда человек находится на грани смерти. Яростно, страстно звучали ее уговоры: цель близка, очень близка; нельзя повернуть назад сейчас! Сопротивляться уговорам мисс Найтингейл было просто невозможно. Достигли компромисса: с большой неохотой обменяет он шумную Палату общин на почтенную Палату лордов и останется в военном министерстве. В восторге она скажет: «Итак, еще один бой, наш лучший и последний».
В течение нескольких месяцев борьба действительно продолжилась. Но нагрузки на Сидни Герберта только увеличились, чего, она, возможно, и не могла представить. Помимо внутренней войны в офисе, ему пришлось вести и постоянную битву в Кабинете с мистером Гладстоном — более грозным противником чем Бен Хоуз — по поводу предварительных расчетов. Обмороки с ним стали случаться все чаще, и были дни, когда он мог поддерживать себя только с помощью бренди. Мисс Найтингейл продолжала подталкивать его вперед, ободряя и увещевая, ставя в пример свой неустанный энтузиазм. Однако, в конце концов, наряду с телом стал сдавать и дух: он не в состоянии более на что-либо надеяться; он ничего не желает более; бесполезно, все бесполезно и совершенно невозможно. Он потерпел неудачу, и наступит ужасный момент, когда ему стало ясно: реформировать военное министерство он не сможет. Но за этим следует еще более ужасный момент: ему следует пойти к мисс Найтингейл и сказать ей, что он неудачник - человек, потерпевший поражение.
«Благословлены милосердные»! Что за странная ирония предвидения толкнула Принца Альберта в невинности сердца выбрать именно этот девиз для крымской броши? Слова эти имеют двойной смысл; и, увы! когда ей наконец пришлось осознать, как все обстоит в реальности и что помочь невозможно, она обрушила весь свой гнев на старого друга, и милосердия в ней не было.
Мисс Найтингейл: «Побежден! Разве вам не ясно, что вы просто бросили игру? И со всеми выигрышными картами в руках! И какая благородная игра! Сидни Герберт побежден! И побежден Беном Хоузом! Это наихудший позор. . . (наконец-то она дала полную волю гневу) ... худший, чем даже больницы в Скутари».
Он едва стоял на ногах, когда уходил от нее. С трудом добрался до Спа, тщетно надеясь на выздоровление, а затем, отчаявшись, вновь вернулся в Англию, в свой величественный дом в Уилтоне, стоявший там во всем своем великолепии под летним солнцем, среди огромных кедров, деливших свою тень с сэром Филиппом Сиднеем, и со всеми знакомыми, милыми уголками красоты, которые он любил, и все живые для него, «как будто они были людьми». В Уилтоне он и умер. Приняв Евхаристию и став совершенно спокоен, он, будучи уже почти без сознания, что-то прошепчет. Стоявшие вокруг наклонились к нему. «Бедняжка Флоренс! Бедняжка Флоренс!» — только это и успели они уловить. «... Наш совместный труд . . . незакончен. . .пытался сделать …»; и больше уже они ничего не услышали.
Когда в яростном порыве дух сильный увлекает более слабого и ведет его к уничтожению, банальности морального суждения лучше оставить невысказанными. Если бы мисс Найтингейл была менее безжалостна, Сидни Герберт не погиб бы; но в таком случае это была бы не мисс Найтингейл. Сила созидающая стала и силой разрушительной. Это был ее демон, и ответственность была на нем. Когда новости о кончине Сидни Герберта дошли до нее, ее охватили мучительнейшие страдания. Чтобы отвлечься от этих чувств, она стала поклоняться памяти покойного; с этих пор стала называть его мой «Мастер», хрупкий инструмент, сломавшийся в ее руке. Почти одновременно с этой смертью на нее обрушился еще один удар. Умер Артур Клаф, изнуренный трудами, совсем не похожими на труды Сиднея Герберта: больше отправлять посылки мисс Найтингейл ему не придется. И это было еще не все: последовала третья катастрофа. Верная тетя Мэй не умерла, но, совершила что-то почти столь же худшее - она ушла от мисс Найтингейл. Постарев, тетя Мэй осознала, что у нее есть более близкие и более важные обязательства по отношению к собственной семье. Племянница же не могла ей этого простить. В одном из своих огромных писем излила она свои чувства в страстной диатрибе, обвинявшей женщин в вероломстве, отсутствии сочувствия, глупости и некомпетентности. Ее доктрины не получили распространения среди женщин; она никогда не знала никого, кто бы их понял appris & apprendre; она даже не могла найти женщину-секретаря; «они не знают имен министров Кабинета министров и не знают, в какой церкви есть епископы, и в какой их нет». Что касается духа самопожертвования, то — и Сидней Герберт, и Артур Клаф, мужчины, действительно проявили свою преданность; но женщины —! Она наденет три вдовьи шапки «в знак» траура. Первые два будут по Клафу и по ее Мастеру; но третий, «самый большой вдовий колпак из всех» — будет по тете Мэй. Она имела право на то, чтобы рассердиться, ее покинули в час нужды; и, в конце концов, могла ли она быть уверена, что мужской пол столь уж безупречен? Доктор Сазерленд остается, но, как обычно, все делает кое как. Может быть, и он собирается уйти в один из этих дней? Она только взглянула на него, и он занервничал. Нет! она презрительно улыбнулась; доктор Сазерленд будет всегда при ней. А затем подумала, что есть еще одна вещь, которая у нее будет всегда — ее работа.
IV
Смерть Сиднея Герберта окончательно положила конец мечте мисс Найтингейл о реформе военного министерства. Но в какой-то момент при первом приступе жестокого разочарования, она слепо ухватилась было за соломинку; она написала мистеру Гладстону, умоляя его взять на себя бремя обязанностей Сиднея Герберта. И мистер Гладстон ответил, прислав сочувственный отчет о похоронах покойного.
В последующие годы сменявшиеся на этом посту государственные секретари постарались отменить большую часть достигнутого, но сделать это полностью им не удалось; и в течение десяти лет (1862–72) мисс Найтингейл продолжала оказывать значительное влияние на военное министерство. После этого ее непосредственная связь с армией прекратилась, и она стала прилагать все больше усилий на цели общего характера. Ее деятельность по реформе больниц приняла огромные масштабы; она смогла улучшить условия в больницах и рабочих домах; и одна из ее самых замечательных работ предвосхищает рекомендации Комиссии по закону о бедных 1909 г. Только одна ее Школа подготовки медсестер, со всем, что она включала в себя по части инициатив, контроля, ответственности и борьбы, была бы достаточным полем деятельности по крайней мере для двух средних людей, чтобы поглотить всю их энергию. В это же время ее работа, связанная с Индией, начавшаяся с создания Санитарной комиссии в индийской армии, выросла, обретя множество направлений. В сферу ее влияния вошел и Индийский офис, она сумела закрепиться тем самым даже на этих скользких вершинах, и в течение многих лет вновь назначенный вице-король Индии являлся с обязательным визитом к мисс Найтингейл прежде, чем покинуть Англию.
После долгих колебаний она поселилась в маленьком домике на Саут-стрит, где и прожила всю оставшуюся жизнь. Жизнь эта была очень долгой; женщина, которая вот-вот должна бы умереть, дожила до девяносто одного года. Ее слабое здоровье постепенно улучшалось; крайне опасные кризисы стали реже и, наконец, совсем прекратились; она оставалась увечной, но увечье это имело свою странность — слишком слабая, чтобы спускаться по лестнице, работала она гораздо усерднее, чем большинство министров Кабинета. Ее болезнь, какой бы она ни была, имела и определенные преимущества. Таким преимуществом и было ее уединение; и это необычайное, беспримерное уединение стало, можно сказать, движущей силой в жизни мисс Найтингейл. В ней, проводившей большую часть времени на диване в маленькой верхней комнате на Саут-стрит, сошлись воедино и интенсивная жизненная сила властной светской женщины, и романтическая таинственность мифа. При жизни стала она легендой и знала это. Вкусила она и радости власти, как те восточные императоры, для которых их невидимость и была основой самодержавия, со смешанным удовлетворением от собственной невидимости и славы. И она обнаружит, что все связанное с ее увечьем едва ли менее эффективно, чем дворцовый церемониал, в качестве барьера против людского взора. Между тем и великим государственным деятелям, и известным генералам приходилось просить об аудиенции; восхищенные принцессы из зарубежных стран непременно должны были видеть ее и именно сейчас, чтобы не упустить этой прижизненной возможности; в то время как у простого смертного какой-либо надежды проникнуть вверх через гостиную внизу, минуя д-ра Сазерленда не было. Этот ее неутомимый сторонник, действительно, никогда не покидал ее. Он мог быть нетерпелив, мог быть беспокоен, но всегда находился при ней. Д-р Сазерленд, с его «неизлечимой небрежностью мысли», как она это называла, продолжал служить ей до конца. Правда, однажды он действительно рискнул взять отпуск; но его отозвали, и он уже не повторил эксперимента. В нем нуждались именно внизу. И там он и сидел, вел дела, отвечал на письма и звонки и обменивался бесчисленными записками с невидимой властной фигурой наверху. Иногда приходила весть, что мисс Найтингейл достаточно хорошо чувствует себя, чтобы принять одного из своих посетителей. Счастливчика, дрожащего от волнения, вели наверх в затененную комнату, и, конечно, он уже никогда не мог забыть беседу с самой мисс Найтингейл. И очень редко, возможно, раз или два в год, но никто заранее не мог сказать, когда именно, мисс Найтингейл в строжайшей тайне, выезжала на прогулку в Парк. Живая легенда, так и неузнанная, мелькнет, бывало, на мгновение перед общим взором. Предосторожность была вовсе нелишней; были случаи, когда на каком-нибудь публичном мероприятии распространялся слух о ее присутствии; и дам, принятых толпой за мисс Найтингейл, преследовали, напирая и страстно умоляя: — «Позвольте мне коснуться вашей шали», — «Позвольте мне погладить вашу руку»; таково было странное обожание в сердцах людей. Этот огромный запас власти был у нее всегда под рукой; и она могла бы использовать его, если бы захотела. Но предпочитала все же не прибегать к ней. И только иногда позволяла себе сделать намек или даже пригрозить; в случае Бизона использовала она это свое влияние как Дамоклов меч, что балансировал над его головой; словом, взглядом она могла напомнить упрямому министру или несговорчивому вице-королю, сидящему с ней во время аудиенции в маленькой верхней комнате, что она не просто всего лишь увечная женщина; ей достаточно только подойти к окну и помахать платком, так сказать, чтобы ... последовало нечто ужасное. Но этого и не требовалось, они быстро соглашались. Присутствие мифа было очевидно; зловещий и неосязаемый - таким он и останется до самого конца.
Государственные деятели и губернаторы с готовностью исполняли ее просьбы и распоряжения, в ее руках сосредоточились сотни нитей, могущественные провинции находились у ее ног, иностранные правительства только и жаждали ее советов, строительство больниц и обучение медсестер продолжалось, — и при этом мисс Найтингейл чувствовала, что она все же неполностью загружена. Она вздыхала и мечтала о новых областях, все еще не охваченных ею, — еще и еще. Огляделась вокруг — что оставалось для нее? Конечно! Философия! Из мира действия в мир мысли. Поправив здоровье британской армии, теперь она сослужит такую же добрую службу на благо религиозных убеждений человечества. Она давно заметила — с сожалением — растущую тенденцию к свободомыслию среди ремесленников. С сожалением, но нельзя сказать с удивлением, отметила, что стремиться к современному учению христианства было бы печально; нет, само христианство не лишено недостатков. Она исправит эти ошибки, исправит ошибки конфессий и укажет, где именно христианство ошибается, и объяснит ремесленникам, каковы факты на самом деле. Эту работу она начала еще до отъезда в Крым, и теперь, в перерывах между другими занятиями, она ее завершила. Три увесистых тома ее «Предложений к размышлению искателям истины среди ремесленников Англии» (1860) раскрывают трудности, которые до сих пор, как ни странно, не были решены, — связаны они с такими вопросами, как вера в Бога, план творения, происхождение зла, будущая жизнь, необходимость и свободная воля, закон и природа морали. Происхождение зла, в частности, не вызвало у мисс Найтингейл никаких затруднений. «Невозможно представить себе, — замечает она, - что Всемогущая Праведность нашла бы удовлетворения в одиноком существовании». Поскольку это так, то единственный вопрос, который остается задать, это: «В таком случае каковы те существа, которые Бог, как мы понимаем, мог бы создать?» Конечно, Он не мог создать совершенные существа, «поскольку совершенство, по своей сути, единично»; и если бы Он это сделал, то это было бы только прибавлением Себя». Таким образом, вывод очевиден: Он должен был создать несовершенные существа. Всемогущей Праведности, оказавшейся в невыносимом тупике одинокого существования, не оставалось ничего другого, кроме как создать, согласно самой природе, больницы в Скутари. Остается только гадать, удовлетворил ли такой аргумент ремесленников, поскольку в печати вышло всего лишь несколько экземпляров книги, предназначенной для частного распространения. Один экземпляр отправили г-ну Миллю, который прислал в ответ чрезвычайно вежливое письмо. Он чувствовал себя обязанным, однако, признать, что нашел доказательство мисс Найтингейл о существовании Бога не вполне убедительным. Мисс Найтингейл, в свою очередь, была удивлена и огорчена; она была лучшего мнения о мистере Милле; ведь к ее доказательству существования Бога вряд ли можно что-то добавить. «Закон, — заметит она, — подразумевает существование законодателя». И во Вселенной полно законов — закон тяготения, закон исключенного третьего и многие другие; отсюда следует, что у Вселенной есть законодатель — что еще можно бы привести в качестве доказательства к полному удовлетворению мистера Милля?
Возможно, мистер Милль мог бы спросить, почему ее аргумент не доведен до логического завершения. Очевидно, что, если доверять аналогии с общественными институтами, то следует помнить, что законы, по сути, не издаются законодателями, а принимаются актом Парламента. Однако мисс Найтингейл, несмотря на весь ее опыт общественной деятельности, никогда не задавалась вопросом, не может ли Бог быть ограниченной монархией.
Однако ее представление о Боге определенно не было ортодоксальным. Она чувствовала по отношению к Нему то же, что могла бы чувствовать по отношению к прославленному инженеру-сантехнику; и в некоторых своих рассуждениях она, кажется, практически не делает различия между Божеством и сантехником. Когда читаешь ее удивительные рассуждения, создается впечатление, что для мисс Найтингейл и Всемогущий - один из ее команды работников, и что, если Он не проявит осторожность, она доведет Его до смерти от переутомления.
И тут же, внезапно, среди многословных обобщений ее метафизических рассуждений, происходит неожиданный поворот, и читатель оказывается погружен в нечто особенное, глубоко личное, испытанное и прочувствованное на собственном опыте — ядовитую инвективу по поводу положения женщин в высших слоях общества. Отвлекшись как от своих высоких аргументов, так и от ремесленников, с горечью и гневом эта женщина критикует на сотне страниц мелкого шрифта ложность семейной жизни, несостоятельность брака, пустоту условностей в духе Ибсена или Сэмюэля Батлера. С неприкрытой яростью, в приступе гнева, описывает она в резких фразах ужасную судьбу незамужней девушки в богатом доме. Это крик души; затем, так же внезапно, возвращается она вновь к своей основной теме, чтобы наставить ремесленников о природе Всемогущей Справедливости.
Ее умственные способности были, действительно, более приспособлены для препарирования конкретных и неприятных сторон реальной жизни, чем для построения убедительной системы абстрактной философии. Несмотря на ее уважение к закону, она менее всего убедительна в своих обобщениях. Таким образом, хотя великое достижение ее жизни заключалось в гигантском импульсе, данному ею научному лечению болезней, истинное понимание самого научного метода оставалось ей чуждо. Как и большинство великих людей - сторонников действия (возможно, как все) она была просто эмпириком: верила в то, что видела, и действовала соответственно; дальше этого она не шла. Она обнаружила в Скутари, что свежий воздух и свет играют эффективную роль в профилактике болезней, с которыми ей приходилось иметь дело; и этого было достаточно; она не стала исследовать, каковы общие принципы, лежащие в основе этого факта — или даже существовали ли такие принципы — она отказывалась рассматривать. Спустя годы после открытий Пастера и Листера она смеялась над тем, что она называла «фетишем микробов». Для нее не было такого понятия, как «инфекция»; она никогда ее не видела, поэтому инфекции не существовало. Но она видела благотворное воздействие свежего воздуха; поэтому в этом не могло быть никаких сомнений; и поэтому было важно, чтобы спальни пациентов хорошо проветривались. Такой была ее доктрина, очень важная в те дни герметично запечатанных окон. И носила она чисто эмпирический характер, поэтому приводила и к неудачным результатам. Когда, например, ее влияние в Индии достигло пика, она отдала приказ, чтобы все окна больниц оставались неизменно открытыми. Местные власти, знавшие, что означает открытое окно в жаркую погоду, протестовали, но тщетно; Мисс Найтингейл им не верила. Она ничего не знала о жаркой погоде, но знала ценность свежего воздуха — из личного опыта; власти говорят чепуху, и окна нужно держать открытыми круглый год. Все врачи в Индии выразили возмущение, но она была непреклонна; и в какой-то момент казалось, что ее ужасный приказ придется привести в исполнение. Однако, лорд Лоуренс, бывший в то время вице-королем, объявил мисс Найтингейл, и достаточно веско, что сам принял решение по этому вопросу, и что его решение окончательно, даже вопреки ее собственному. Она уступила, но неохотно, оставшись при своем мнении; ее озадачила только неожиданная слабость лорда Лоуренса. Без сомнения, если бы она жила сегодня и, если бы основой ее опыта был бы не Скутари и больные холерой, а Панама и больные желтой лихорадкой, она бы объявила свежий воздух фетишем и до конца своих дней утверждала бы, что единственный действительно эффективный способ борьбы с болезнями — это уничтожение комаров.
Однако ее ум, такой позитивный, реалистичный и сверхпрактичный, имел и свои особые слабости, и в такие моменты наступали таинственные настроения мистицизма и сомнения. Иногда, в ранние предутренние часы лежа без сна, она впадала в долгие, странные, мучительные размышления, а затем, схватив карандаш, излагала на бумаге исповеди своей души. Болезненная тоска ее до крымских дней вновь овладевала ею; и она страница за страницей занималась самоанализом, самокритикой, само-отступничеством. «О, Отец, — писала она, — я подчиняюсь, я смиряюсь, я принимаю всем своим сердцем Твою помощь и руку, протянутую, чтобы спасти меня... О, как это тщетно, суета сует, жить в мыслях человеческих вместо Божьих!» Она была одинока, она была несчастна. «Ты знаешь, что на протяжении всех этих ужасных двадцати лет меня поддерживала вера в то, что я работаю вместе с Тобой, ведущим всех, даже наших бедных медсестер, к совершенству», и все же, в конце концов, что же получилось? Разве даже она не была бесполезной служанкой? Как-то ночью, проснувшись внезапно, она увидела в тусклом свете ночника темные фигуры на стене. Прошлое нахлынуло на нее. «Я ли та, которая когда-то стояла на той Крымской высоте? — спросила она в полной растерянности; — «Дама с лампой будет стоять. . . Лампа показывает мне только мой полный крах».
Она искала утешения в трудах мистиков и в переписке с мистером Джоуэтом. В течение многих лет Мастер Баллиола выступал в качестве ее духовного наставника. Он обсуждал с ней в серии огромных писем проблемы религии и философии и критиковал ее сочинения на эти темы с дружелюбным тактом клерика, который был вхож и в светские гостиные; и он даже отваживался иногда на попытки привить ее мятежной натуре что-то из своей собственной мягкости и учтивости. «Я иногда думаю, - заметит он ей, - что вам следует серьезно подумать, как можно продолжить вашу работу, с той же энергией, но в более спокойном тоне. Я не виню прошлое …Но я хочу, чтобы мир Божий воцарился в будущем». И он рекомендует ей не тратить больше времени на «конфликты с правительственными учреждениями», а заняться литературной работой. Он настоятельно советует ей «выработать свое представление о Божественном Совершенстве» в серии эссе для журнала Frazer's Magazine. Она следует его совету, и результаты ее трудов будут представлены мистеру Фруду, который заявил, что второе эссе «еще более содержательно, чем первое». «Я не могу сказать, — прибавил он, — насколько гигиеничными, при расстроенном интеллекте, будут последствия таких работ». Мистер Карлайл, действительно, использовал другой язык, и, к несчастью, некоторые его замечания о заблудившемся ягненке, блеющем в горах, повторили и мисс Найтингейл, так что потребовалась вся дипломатичность мистера Джоуэта, чтобы сохранить мир. В письме на четырнадцати листах он сделал все, чтобы перевести ее внимание с этой болезненной темы на обсуждение квиетизма. «Я не понимаю, почему, — пишет Мастер Баллиола, — жизнь активная не может стать также и видом пассивной жизни». И затем прибавит: «Иногда мне кажется, что возможности человеческого характера гораздо больше, чем это осознается». Она нашла эти доводы полезными, подчеркнув их синим карандашом; и, в свою очередь, помогла своему другу с длинной серией подробных комментариев к «Диалогам» Платона, большую часть которых он включил во втором издании своего перевода. Постепенно ее интерес к нему приобрел более личный характер; она велела ему никогда больше не работать после полуночи, и он ее послушался. Затем она помогла ему составить особую форму ежедневной службы для часовни колледжа, с выборками из Псалмов, под заголовками «Бог Господь, Бог Судья, Бог Отец и Бог Друг», — хотя, на самом деле, этот проект так и не был реализован, поскольку епископ Оксфордский запретил изменения, воспользовавшись своими законными полномочиями, по совету сэра Трэверса Твисса.
Их отношения стали близкими. «Дух Двадцать третьего псалма и дух Девятнадцатого псалма должны объединиться в нашей жизни», — сказал г-н Джоуэтт. Наконец она попросила его оказать ей исключительную услугу. Не приедет ли он, зная все, что он знает о ее религиозных взглядах, в Лондон, чтобы причастить ее к Святому Причастию? Он тотчас согласится и впоследствии заявит, что всегда будет считать это событие значительным в своей жизни. Он был предан ей, хотя о точной природе его чувств к ней нельзя сказать ничего определенного. Чувства ее к нему были более смешанными. Сначала он был «этот великий и добрый человек» — «этот истинно святой, мистер Джоуэт»; но со временем к бальзаму прибавилась и желчь; ее язвительная натура заявит о себе. Ей казалось, что сочувствия больше с ее стороны, чем с его; она устала от его разговоров, они ее раздражали. Однажды, не сдержавшись, она выпалит: «Он приходит ко мне и говорит со мной, — сказала она, — как будто принимает меня за кого-то другого».
V
В какой-то момент она почти было решила закончить свою жизнь, удалившись от дел, пациенткой в больнице Св. Фомы. Но благодаря отчасти уговорам мистера Джоуэта передумала, и сорок пять лет оставалась на Саут-стрит; там она и умерла. По мере приближения старости, хотя ее влияние на официальный мир постепенно уменьшилось, деятельность ее, казалось, оставалась столь же интенсивной и широкомасштабной, как и прежде. Когда строились больницы, когда обсуждались планы санитарной реформы, когда вспыхивали войны, к ее советам и рекомендациям по-прежнему прислушивались во всей Европе. По-прежнему, с характерной для нее самоуверенностью, наблюдала она из своей спальни в Мейфэр за делами в Индии. По-прежнему, с неиссякаемым энтузиазмом, продвигала она вперед работу, которая, возможно, была ближе всего ее сердцу, чем все остальное, ее так сказать епархию, — подготовку медсестер. В моменты глубочайшей депрессии, когда величайшие из ее достижений, казалось, теряли свой блеск, она думала о своих медсестрах и утешалась. Пути Господни, как она обнаружит, действительно неисповедимы. «Как неопытна и неумела была я в Крыму», — заметит она. «Но именно оттуда сподвигнул Он обучение медсестер».
В другое время чувствовала она себя более удовлетворенной. Оглядываясь назад, поражалась огромным переменам, которые произошли с ее ранних лет во всем деле лечения болезней, во всей концепции общественного здравоохранения и личной гигиены — переменам, в которых, она знала, сыграла и она свою роль. Один из ее индийских поклонников, Ага Хан, приехал навестить ее, и она долго говорила о чудесных достижениях, которые наблюдала в управлении больницами, в их дренажной системе, вентиляции, в санитарных работах всех видов. Возникла пауза, после которой Ага Хан спросил: «Как вы думаете, вы сами становитесь лучше?» Она была немного озадачена и в свою очередь спросила его: «Что вы имеете в виду под «улучшением»»? И когда он ответил: «Более глубокую веру в Бога», она поняла, что у них различные взгляды на Бога. «Очень интересный человек, — отметит она после интервью, - но санитарии его никогда не научить».
Когда старость действительно пришла к ней, произошло нечто любопытное. Судьба, терпеливо ожидавшая, сыграла странную шутку с мисс Найтингейл. Доброжелательность и общественный дух этой долгой жизни могли сравниться только с ее резкостью. Ее добродетель жила за счет твердости, и свою безграничную полезность изливала она с горькой улыбкой на губах. И теперь эти саркастические годы принесли гордой женщине ее наказание. Ей суждено было умереть совсем иной, чем той, кем была она на протяжении всей ее жизни – утратив жало, она станет мягкой, даже покладистой и довольной собой. Изменение происходило постепенно, но в конце концов стало несомненным. Грозная командирша, которая довела Сиднея Герберта до его конца, и которую мистер Джоуэтт описал словами Гомера a}xotov pujiavra — ненасытно гневная - теперь с благодарностью принимала незначительные комплименты и поддерживала сентиментальную дружбу с юными девушками. Автор «Заметок об уходе за больными» — этого классического труда с описанием многих грехов сестринского содружества, произведение глубоко язвительное, по желчности и мстительному наслаждению не уступающее и Свифту, теперь проводила долгие часы за составлением сочувственных обращений к стажерам, которых она то баловала, то проливала над ними слезы.
Литтон Стрейчи Флоренс Найтингейл
© Copyright: Татьяна Богрданова, 2026
Свидетельство о публикации №226032300721
Свидетельство о публикации №226032300721
Рецензии