Вот кто нужен России

(Алексей Толстой)

В темной и низкой комнате был слышен храп, густой, трудный, с присвистами, с клокотанием.
Пахло табаком, винным перегаром и жарко натопленной печью.. .. .  .И на заскрипевшей кровати сел человек.. .  . . .   Неспешно сидящий позвал густым-басом:
- Мишка!
И солдата точно сдунуло с лежанки. . . . . 
. . .  .
В комнате соседней. .  . . . . в рабочем этом кабинете царя Петра, где ярко пылала изразцовая печь, стояло семь человек. . . . .. И сюртуки и камзолы, неряшливые, залитые вином, топорщились, сидели мешками. Огромные парики . . .  всклокочены, надеты, как шапки,- криво, . . . .  лица придворных казались зеленоватыми, обрюзгшими, с резкими морщинами - следами бессонных ночей и водки.
. . .  .
Дверь распахнулась, вошел Петр, и перед ним склонилось низко семь париков. Кивнув, он сел у стола, . .  . и на присутствующих уставились круглые его черные глаза, словно горевшие безумием.
Такова была его манера смотреть. . .  . Упаси бог стоять перед разгневанным его взором! . . . . . И народ, хорошо помнивший в Москве его глаза, говорил, что Петр антихрист, не человек.
. . .  .
Васька-денщик, . . . принес на подносе водки, огурцов и хлеб. Петр принял заскорузлыми пальцами стакан, медленно выпил водку, вытер губы ладонью и стал грызть огурец.
Это был его завтрак.
. . .  .
Затем царь прищурился, . . .  .Потянув со стола листы с цифрами. . .  . выпустил густой клуб дыма в длинное, перекошенное страхом лицо светлейшего (Князю Меньшикову). Но улыбка обманула. Крупный пот выступил на высоком, побагровевшем от гнева лбу Петра. Присутствующие опустили глаза. Не дышали. Господи, пронеси!
. . .  .
Храни Никола кого-нибудь шевельнуться! . . . . . Князь неосмотрительно, охраняя холеное свое лицо, норовил повернуться спиной, хоть плечиком, но не успел: сорвавшись со стола, огромный царский кулак ударил ему в рот, разбил губы, и из сладких глаз светлейшего брызнувшие слезы смешались с кровью. Он дрожал, не вытираясь. И у всех отлегло от сердца. . . .  . . Грозу пронесло пустяком.
Так началось утро, обычный, буднишний питербурхский денек.
А дела было много. Покончить с воровскими счетами князя Меншикова; написать в Москву его величеству князю-кесарю Ромодановскому, чтобы гнал из Орла, Тулы и Галича в Питербурх плотников и дроворубов, "понеже прибывшие в феврале людишки все перемерли, . . . .да написать в Лодийное Поле, "что на недели сам буду на верфи"; . . .  .  - ехать надо на новую верфь, где строится двухпалубный линейный корабль; побывать на пушечном заводе и на канатном; . .  . избить до смерти дьяка-вора на соляной заставе; походить по постройкам на набережных и на острове; . . .  отдохнув, ехать в Тайную канцелярию, где Толстой, Петр Андреевич, Ушаков да Писарев допытывают с пристрастием «слово и дело государево».
 А вечером - ассамблея по царскому приказу. "Быть всем, скакать под музыку вольно, пить и курить табак, а буди кто не явится - царский гнев лютый".
. . . . .
Но думать, даже чувствовать что-либо, кроме покорности, было воспрещено. Так царь Петр, сидя на пустошах и болотах, одной своей страшной волей укреплял государство, перестраивал землю. . . . Повсюду сновали комиссары, фискалы, доносчики; летели с грохотом по дорогам телеги с колодниками; робостью и ужасом охвачено было все государство.
Пустели города и села; разбегался народ на Дон, на Волгу, в Брянские, Муромские, Пермские леса. Кого перехватывали драгуны, кого воры забивали дубинами на дорогах, кого резали волки, драли медведи. Порастали бурьяном поля, дичало, пустело крестьянство, грабили воеводы и комиссары.
Что была Россия ему, царю, хозяину, загоревшемуся досадой и ревностью . . . .

Налетел с досадой,- . .  . . Сейчас же, в этот же день, все перевернуть, перекроить, обстричь бороды, надеть всем голландский кафтан, поумнеть, думать начать по-иному.
И при малом сопротивлении - лишь заикнулись только, что, мол, не голландские мы, а русские, . .  . . не можем голландцами быть, смилуйся,- куда тут! Разъярилась царская душа на такую непробудность, и полетели стрелецкие головы.
. . . .
Днем и ночью при свете горящего смолья, на брошенных в грязь бревнах, рубили головы. . .  .Пили много в те дни крепкой водки, дочерна настоенной на султанском перце. Сам царь слез с коня у Лубянских ворот, отпихнул палача, за волосы пригнул к бревну стрелецкого сотника и с такой силой ударил его по шее, что топор, зазвенев, до половины ушел в дерево. Выругался царь матерно, вскочил на коня, поскакал в Кремль.
Спать не могли в те ночи. Пили, курили голландские трубки.
. . .  ..
Одного слова, движения бровей (царя) было достаточно, чтобы поднять на сажень берег Невы, оковать его гранитом, ввинтить бронзовые кольца, воздвигнуть вон там, поправее трех ощипанных елей, огромное здание с каналами, арками, пушками у ворот и высоким шпилем,. . . .  . и сколько еще нужно было гнева и нетерпения, чтобы поднялся из болот и тумана дивный город!
. . .  . .
В залу вошел Петр. Он был головою выше всех. . . . . .Косясь на царя, гости продолжали веселиться, чтобы не нажить беды. . .  .
 Вздрогнул Петр, оскалясь обернулся и с кривой усмешкой сказал:
- Тройной перцовой. .  .
. . . . .
Гости ожидали, когда царь, откушав, начнет шутить, что бывало' иной раз покрепче перцовой. Но красное, с толстыми, круглыми щеками лицо его не прояснялось. . . . . И страх стал одолевать гостей: уж не . . .  кто-нибудь здесь из сидящих провинился? .. . . . Похоже было на то, что царь опять напал на какой-то заговор, и каждый испуганно оглянулся, отодвинулся от приятеля.