Намоленная

– …вексель господину Силантьеву на четыреста рублей; заёмное письмо Волжско-Камскому банку на восемьсот; недоимка по аренде конторского помещения – сто двадцать; а также долговая расписка с истёкшим сроком уплаты помещику Никишину суммой в двести рублей и тридцать копеек.
Ипполит Семёнович Бурмин, являвшийся душеприказчиком, монотонно бубнил хрипловатым голосом, перечисляя оставшееся после смерти дяди наследство. Впрочем, Павел Егорович, который по завещанию вдруг оказался единственным наследником, уже давно слушал вполуха, даже не пытаясь запомнить список дядиных долгов. Его какое-то время мутило. В комнате стоял удушливый запах сургуча и старой бумаги. Единственное окно за спиной Ипполита Семёновича с видом на обшарпанную кирпичную стену соседнего дома отворяли не иначе как в прошлом столетии.
– Извольте подписать здесь и здесь.
– Простите?.. – Павел Егорович упустил момент перехода к подписанию бумаг. – Что мне нужно подписать?
Душеприказчик укоризненно посмотрел на него, но объяснил:
– Чтобы вступить в право наследования, необходимо подписать бумаги, – Ипполит Семёнович замялся. – А если наследства не желаете, то отказную. Таков уж порядок. Строго говоря, – сочувственно посмотрел он, – наследовать-то нечего. Зазря только путь аж от столицы проделали. Впрочем, осталась одна вещь, которую кредиторы брать отказались, – добавил он.
– Что это?
– Икона. Висит в конторе, упокой его душу, Фёдора Митрофановича. Дядюшки вашего. Богородица в дубовом киоте. – Бурмин чуть помедлил. – Я предлагал включить её в опись. Оценщик съездил, глянул и отказался.
– Почему? – Наследник нахмурился.
Бурмин пожал плечами:
– Кто ж знает. Наше дело маленькое: оформить бумаги чин по чину. А оценщик, он человек опытный, двадцать лет в этом деле. Я не стал настаивать. Ну, так что? Отказную?
– Значит, мне достаётся икона, – тихо сказал Павел, будто не услышав вопроса.
– Формально, да. Это ежели наследство примете. Однако, повторюсь, что вместе с наследством Вы примите и долги.
– То есть, ещё и должен буду тысячу восемьсот рублей.
– Тысячу восемьсот сорок два, – поправил Бурмин, – и сорок восемь копеек.
Павел задумался. Таких денег у него не водилось. Жалованья коллежского регистратора едва хватало на месяц сносной жизни. Он медленно взял самую верхнюю бумагу из тонюсенькой стопочки, что пододвинул к нему Бурмин, и рассеянно посмотрел на филигранно подготовленный текст отказной. Заглавные литеры имели игривые завитки, будто писанные рукой юной барышни, а не провинциального душеприказчика в летах.
– Ипполит Семёнович… – замялся наследник, – прежде чем ставить подпись, хотелось бы разок глянуть на упомянутую икону.
– Кх-м – прокашлялся душеприказчик. – Ваше право.

***

Дядюшкина контора помещалась в соседнем доме на той же Никольской улице. Стену этого дома Павел наблюдал через пропылённое окно, слушая длинный список наследуемых долгов. Буквально недавно моросил мелкий дождь, превратив дорожную пыль в липкую грязь. Павел старался ступать туда, где слякоти было поменьше и тщательно обходил каждую лужу. Ему было жаль пачкать новые ботинки. В итоге, до крыльца он добрался в сносном виде.
Мужик, оставленный кредиторами присматривать за имуществом до окончания описи, долго не открывал. Пришлось несколько раз со всей силы поддать кулаком по двери, чтобы тот, наконец, недовольно бормоча появился.
– Чего надобно? – сонно пробубнил он, недовольно рассматривая визитёра.
– Мне контору Шелапутина осмотреть… – начал объяснять Павел.
– Не вишь, что ль? Заперто. Преставился Шелапутин уже недели три как. Никого пущать не велено. – Оборвал его мужик и намерился снова запереть дверь.
– Погодите, – Павел потянул створку обратно на себя. – Позвольте представиться. Павел Шелапутин. Наследник. Вот, глядите, у меня документ имеется.
Мужик хмуро уставился на слегка смятую бумагу желтоватого цвета у него перед носом, даже не пытаясь в неё заглянуть. Вероятно, читать он был не обучен. Постояв так несколько мгновений, он махнул рукой и посторонился, пропуская визитёра, после чего удалился в одну из комнат, полагая, очевидно, что наследник и сам прекрасно разберётся, что делать.
В конторе царило опустошение. Из мебели остался единственный стул с поломанной ножкой. У стены рядом со входом кто-то составил несколько деревянных ящиков с нанесёнными мелом пометками. Павел отодвинул крышку верхнего ящика. Внутри оказались конторские книги и документы. Вернув крышку на место, попутно засадив себе занозу в указательный палец, он направился в самую большую комнату, которая, судя по всему, некогда являлась дядиным кабинетом. На пыльном полу явственно отпечатывались следы.
Икона нашлась без особых проблем, так как была единственным предметом в комнате. Покойный ныне Фёдор Митрофанович повесил её прямо напротив окна. Павел внимательно вгляделся в святой образ и перекрестился, бормоча про себя короткую молитву:
– …и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших.
Богородица была написана в тёмных тонах, но почти без золота. Размером в пол-аршина, не больше. Ничего особенного, если не считать несколько необычную манеру художника.
Он подошёл ближе, почти упёршись носом в стекло, в попытке уразуметь эту необычность. Если письмо действительно было старинным, то краска сохранилась уж больно хорошо. Ни трещин, ни царапин, что часто появляются от времени. Лик был тёмный, будто на святую падала тень, а нимб, который обычно сверкает на иконах золотом, почти слился с фоном. Пожалуй, что это было необычно, но парня цепляло иное. Глаза казались слишком живыми, смотрели прямо, но взгляд был обращен не на молящегося, а мимо него. Во взгляде её будто отражалась какая-то эмоция: не то грусть, не то страдание.
Павел замер, словно приклеенный, перед иконой. Стекло киота слегка запотело от его дыхания, но парень этого не заметил. За окном прогромыхала телега. В соседней комнате похрапывал мужик.
Вдруг, парню привиделось, что Богородица моргнула и с ресниц её сорвалась слезинка. Павел отшатнулся, крестясь, а в висках у него застучало. Он снова посмотрел на святую, на этот раз с испугом.
– Привидится же, – пробормотал он, моментально списав всё на недосып и усталость с дороги.
– Эх, хороша, – раздался за спиной чей-то басовитый голос.
Павел резко обернулся.
В дверях стоял плотный и невысокий человек в добротном суконном сюртуке, с  аккуратно стриженной бородой. Лет ему на вид было около пятидесяти. Павел не слышал, как тот вошёл, и понятия не имел, как долго он простоял у него за спиной.
– Вы кто? – резко спросил он. – Как вошли?
– Прошу прощения, – человек широко улыбнулся. – Дверь была открыта, дай думаю зайду по старой памяти. Раньше бывало частенько к Фёдору заглядывал. Жаль его, конечно. Торговался бывало так, что аж зависть брала! Ох, что ж это я тут глаголю, не представившись. Мурашов, Пётр Савельич. Купец первой гильдии. А Вы стало быть племянник и наследник будете?
– Павел Егорович, – слегка склонил голову в приветствии Павел, поражаясь тому, насколько быстро разносятся вести в провинции.
Мурашов коротко кивнул, прошёл в комнату, остановившись перед иконой, и замолчал. Повисла тишина, нарушаемая лишь похрапыванием из соседней комнаты.
Павел смотрел на Мурашова. Мурашов смотрел на икону.
– Кх-м, – нарушил затянувшееся молчание наследник.
– Письмо старое, – невпопад заявил Мурашов и склонил голову набок. – Век семнадцатый, а то и раньше. А лик-то какой. Видите, как детально прорисован? А глаза. Какие глаза! Прямо за душу берут.
– Угу, старое, за душу, – покивал Павел. Ему икона старой не казалась, но к знатокам иконописи он не себя не причислял, потому предпочёл согласиться.
– Сколько? – внезапно спросил купец. – Назовите цену.
– Я не продаю, – растерялся Павел.
– Покуда не продаёте, – согласился Мурашов. Он ещё раз посмотрел на икону, и во взгляде его было что-то такое, отчего Павлу стало неловко.
– Вы в городе надолго?
– Как дела сложатся.
– Что ж, подумайте по поводу продажи, – сказал купец. – Не тороплю. Надумаете, спросите любого в городе, где контора Мурашова. За сим, пожалуй откланяюсь.
После его ухода Павел ещё какое-то время молча постоял, глядя на икону. После чего резко развернулся и вышел, не оглядываясь.

***

Заведение звалось «Купеческое». В небольшом зале с низкими потолками и закопчёнными окнами пахло табачным дымом.
Павел сидел над тарелкой кислых щей, поданных со слоеным пирожком, думал о тысяче восьмистах сорока двух рублях с копейками и кривился. Жалование его составляло сорок три рубля в месяц, и сумма долга представала в этом свете совершенно фантастической.
– Позволите? – раздался голос рядом.
Павел поднял глаза на худощавого старика в очках, одетого в старомодный выцветший сюртук болотного оттенка. В руках он держал стакан чаю.
– Извольте, – разрешил Павел.
Человек сел, поставил стакан, неторопливо снял очки, протёр стёкла тряпицей и нацепил обратно.
– Карл Фридрихович Гессе, – представился он. – Местный аптекарь. Держу лавку на Большой Дворянской. А Вы племянник Фёдора Митрофановича?
– Откуда знаете? – удивился Павел.
– Город-то маленький, – пожал плечами Карл Фридрихович. – Соболезную. Дядя Ваш был человеком неглупым, не везло вот только последние месяцы.
Павел ждал продолжения.
– Слыхал, Вам досталась икона Богородицы, – сказал аптекарь, помешивая чай.
– Угу, – подтвердил Павел. – Вместе с долгами.
– Долги вещь неприятная, но решаемая. – Карл Фридрихович посмотрел на него поверх очков. – А вот с иконой сложнее.
– С чего бы?
Аптекарь поставил стакан, посмотрел задумчиво.
– Она ведь не впервые меняет хозяина, – сказал он. – И всякий раз похоже.
– Расскажите? – Павел отложил ложку.
Карл Фридрихович пожал плечами.
– Извольте. До вашего дядюшки икона принадлежала Силантьеву. Торговал бакалеей, в городе его уважали. Купил он икону у купчихи Хомутовой года три назад, уплатил вдвое, потому как Хомутова продавать отказывалась. Через полгода после покупки у него склад сгорел. Потом второй, недели не прошло. После обнаружилось, что главный приказчик его обворовывал. Силантьев много кому выдал векселя, включая вашего дядюшку под хорошие проценты, дабы убытки покрыть. А в прошлом году, раз, и умер. При этом, дела в совершеннейшем расстройстве.
Аптекарь сделал глоток чаю.
– До Силантьева, как я уже сказал, икона была у Хомутовой. Аграфена Никитична женщиной была деловой, помню, держала два склада и хлебопекарню. Приобрела икону лет восемь назад на торгах. Долгое время икона где-то на складах лежала после кончины первого владельца, некоего Ласточкина. Он тоже разорился вчистую, а после его смерти имущество ушло с молотка. У Хомутовой же после покупки два года шли дела хорошо, потом начались пожары. Оба склада выгорели, хлебопекарню пришлось закрыть. Икону она продала Силантьеву против воли, говорят, долго потом жалела и хотела назад выкупить.
– Отчего жалела? – спросил Павел.
– Кто ж знает, – пожал плечами аптекарь. – Женщина была богомольная, привязалась к иконе. Говорила всюду, что та намоленная. С этого по городу слух пошёл, что чуть ли не с самого Константинополя икона, силу имеет, да удачу приносит. Особливо купцы с ума сходят, как увидят, так и не знают покоя больше.
– Где же тут удача? – удивился Павел. – Ласточкин разорился и помер. Хомутова лишилась складов. Силантьев умер в долгах. Дядюшка мой, – он сделал паузу, – тоже. Если это удача, то я, пожалуй, без неё обойдусь.
– Но наследство Вы всё-таки приняли, – аптекарь задумчиво посмотрел на него.
Павел же не нашелся с ответом. И вправду, будто помутнения нашло, унаследовал кучу долгов, так и икона ещё эта непонятная.
– Странно одно, – продолжил аптекарь, снова отпивая чай. – Все они были люди хваткие. Не мотовство их сгубило и не лень. Всякий раз одно и то же: приобретут икону, и точно что-то меняется в характере. Начинают суетиться, берутся за дела сомнительные, рискуют, где не следует. Будто уверены, что икона намоленная и защитит.
Он отставил пустой стакан.
– Но то уже не по моей части, – добавил он ровным тоном. – Я аптекарь, а не священник. Мне ближе причины наблюдаемые.
– Мурашов хочет её купить, – сказал вдруг Павел. – Пожалуй, уступлю, коль с долгами заберёт.
– Смотрите сами, – кивнул Карл Фридрихович. – Давно он уже на неё посматривает, ещё когда она у Силантьева висела.
Он поднялся и кивнул Павлу:
– Что ж, спасибо за беседу, – сказал он. – Приятно было познакомиться.
Аптекарь оставил несколько копеек за чай, после чего вышел, оставив Павла доедать щи в одиночестве.
Тем же вечером Павел наведался к Мурашову, и тот с радостью согласился забрать долги за икону.

***

Два года спустя
Павлу Егоровичу вновь довелось быть в том городке совершенно случайно. Вёз он документы в губернский центр, а почтовая карета сломалась всего в паре верст от знакомого места. Город н;е переменился ничуть. Та же грязь на Никольской, тот же трактир.
Про Мурашова узнал случайно, столкнувшись у трактира с душеприказчиком Бочковым.
– Мурашев? – Бочков почесал затылок. – Так разорился Пётр Савельич. По весне ещё. Склады заложил, векселя выдал, на торгах всё и ушло. Говорят, инвестировал неудачно. Сейчас скромно живёт на Заречной, у сестры. Здоровьем, говорят, слаб стал.
– А икона? – Спросил Павел.
– Какая икона? – Не понял Бочков.
– Богородица, что он у меня купил.
– А, – сказал Бочков, – не слыхал.
На том они распрощались, а Павел пошёл дальше. Ноги сами принесли к Никольской церкви. Внутри стоял полумрак с запахом ладана. Когда глаза привыкли к полутьме, он заметил в боковом приделе священника, возившегося с лампадой.
– Здравия Вам, батюшка, позвольте спросить.
Священник обернулся:
– Слушаю тебя, сын мой.
– Пару лет назад наследовал я имущество дяди, покойного купца Шелапутина. Среди прочего досталась икона Богородицы, которую выкупил у меня Мурашов. Вы знаете эту икону? Любопытственно мне, отчего она не в церкви, а по рукам купцов ходит.
Священник поставил лампаду, вытер руки о подрясник и внимательно посмотрел на Павла.
– Знаю про какую икону глаголишь, – вздохнул он. – Нехорошая история была.
– О чём Вы?
– Присядьте, я расскажу.
Они сели на лавку у стены.
– Икону написал Егор Ласточкин лет тридцать назад, – начал священник. – Богомаз хороший был, делал иконы на заказ. Жил у брата старшего, купца Кирилла Ласточкина, человека состоятельного, но характера крутого. Как-то познакомился Егор с Анной, дочерью приказчика тогдашнего, да в неё влюбился так, что жизнь бы за неё отдал.
Священник помолчал.
– Только Кирилл тоже её заприметил и свататься стал, но отворот поворот получил. Решил силой взять, а девушка через год утопилась. Егор тогда как раз заканчивал икону. С Анны писал. Грешно, но так делают. Когда она умерла, он образ не уничтожил, а дописал и отдал брату. Сам же тронулся умом и спустя месяц в богадельне умер.
– Почему вы не забрали икону?
– Хотел, да выкупали её всё время.
Священник помолчал.
– Не знаю, отчего так выходит. Может, икона виновата, а может, купцы те сами себя от жадности сгубили.
Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.
– Где икона сейчас? – спросил Павел, тоже вставая.
– Лишь Богу ведомо.
Павел вышел и подумал, что кучер, верно, уже починил колесо и ждал у заставы, куда он направился, старательно обходя лужи.