Рекурсия. Часть 4. Библиотека

В процедурной было темно и прохладно. На стены и потолок проецировался свет мониторов, что-то мерно гудело и даже слегка посвистывало.
В дальнем углу в кресле под тонким, прозрачным и слегка запотевшим куполом лежал пожилой человек. Он находился в глубоком сне, черты лица оставались спокойными и неподвижными.
Веки изредка подрагивали, видимо, проявляя таким образом активный мыслительный процесс. На одном из мониторов непрестанно, строка за строкой, появлялись сообщения - какие-то показатели, числа, статусы. Процесс шел нормально - штатно.

- Ирина Николаевна, когда у нас была последняя эскалация? - прозвучал тихий задумчивый голос профессора из моноблока.
Ковалёва ввела запрос в компьютер.
- Уже два цикла идем без выбросов, Роберт Андреевич.
- Неплохо... А средняя длительность первичных процедур?
- Увеличилась на 200%. Сейчас уже больше двух часов спокойно держимся, - с трудноскрываемым волнением в голосе произнесла Ковалёва.
- Больше двух... Ага. А сколько нашему другу еще путешествовать?
- Половину уже отлежал. Даже больше. Еще часов десять-двенадцать. Роберт Андреевич, это не друг. Это всего лишь образец.

Гельмгольц затих. Через колонки донесся тяжелый томный вздох. Он снова впал в тревожное раздумие. Опыт продолжается уже не первый десяток лет, но ни общественного признания, ни хотя бы удовлетворения собственных амбиций профессор так и не получил. Но Гельмгольц умел ждать. Он не знал, чего ждет конкретно, но где-то в глубине души чувствовал потенциал своей идеи. Не осознавал, а именно чувствовал. И сейчас, глядя через монитор на этого стремительно ветшающего мужчину в процедурной, он понимал, что в этом пациенте - судьба его детища.

В самом начале программы "Ретроспекция" его подопытные часто оказывались "сырым" материалом, их то и дело выкидывало из ретроспектора уже через двадцать-тридцать минут. Что-то шло не так - воспоминания путались, запрос на данные возвращал пустые значения, подсистема искусственного интеллекта не справлялась с задачей поддержания иллюзии, и все - "реальность" трещала по швам. Подопытные просыпались, рассказывали о каком-то рушащемся, погибающем у них на глазах мире. Странном, непредсказуемом и пугающем. Они кричали о знаках, которые текут по стенам, о голосах умерших родственников из радиоприемника, о том, что пол под будто плавится и обнажает пустоту.

Такие больше сюда не возвращались. Да и от подобных экспериментов не было толку - их показатели не могли быть достоверными для пополнения данных. Проект быстро и неумолимо катился к черту. Требовалось больше информации - картин, сведений, а главное - эмоций. Именно эмоции подхватываются ИИ и оборачиваются в образы, чувства. Яркие, запоминающиеся. Те, что собирают стержень воспоминаний, их суть. Что с годами и конструируют личность, формируют опыт, интуицию. Необходим был якорь - невидимая, неосязаемая, но такая важная нить между человеком в капсуле и его проекцией в воспоминиях. Зияющая, непережитая, неотпущенная эмоция. Как часто ее называют - гештальт. Боль, радость, утрата, травма, восторг, сожаление или вина - то, что проходит сквозным образом через каждую жизнь и либо подпитывает ее, либо гасит.

Гельмгольц обратился в психиатрическую клинику. Ему долго отказывали, но в итоге не самым честным, но достаточно популярным способом Роберту Андреевичу удалось договориться с главврачом Николадзе. Ему предоставили пациентку с острым шизофреническим расстройством. Римма Сергеевна. Пенсионерка. Долгое время проработала в библиотеке, и ее сознание, судя по всему, там и осталась. Она всюду искала книги, цитировала ученых, читала стихи. После погружения в воспоминания Римма будто бы на какое-то время вернулась в реальность. Она, кажется, поняла, где она на самом деле и что с ней происходит. Увы, это продлилось недолго - после ретроспекции почти сразу она вернулась "в библиотеку". Однако ее богатый внутренний мир и точность, выверенность воспоминаний позволили расширить масштаб имеющихся данных о прошлом до небывалых до того времени масштабов.

Гельмгольц повторил опыт еще на нескольких душевнобольных. Одним из них даже оказался мужчина с ранней деменцией, встретился и подросток с отсталостью в развитии. Выяснилось, у каждого есть в воспоминаниях что-то свое, что-то ключевое. То, что повернуло линию жизни, обратив ее в тупик. Профессор проникся глубочайшим сожалением к этим людям, но помочь ничем не мог. Разве что подарить тем несколько часов там, где им было хорошо, или хотя бы лучше. Дать снова пережить утраченные времена, увидеть лица ушедших людей. И это работало. Не как терапия - бедолагам трудно было помочь, но там, внутри, они больше не являлись теми, кем были на самом деле. Это было не лечение - это была анестезия. Но что прежде всего нужно, чтобы избавить от страданий - излечение или снятие симптомов? И что более реально - рана от былых воспоминаний, или текущее аморфное, стерильное существование в настоящем? А между тем эскалаций становилось все меньше, система наполнялась знаниями и училась.

Однажды Николадзе в кабинете Гельмгольца за бокалом отменного грузинского коньяка случайно вымолвил слегка нетрезвую, но такую очевидную идею: "Вот би этих бедолаг так и оставить там, гдэ они счастливи..." Некоторое время позже спецдоставкой профессору пришел ковер с огромным спиралевидным узором. "Для вдохновения на почетный труд", - неуклюжим врачебным почерком гласила надпись в открытке.

Док понимал, что пациентам из клиники нельзя "помочь" его изобретением - уже зародившийся в фантазии профессора метод был неприменим к тяжело больным. Нужны были ослабленные, но еще держащиеся на плаву. Те, кто был на пути к отчаянию и, возможно, безумию. Те, кто держался из последних сил и еще искал выход. Такие, как Лев.

- Следите за показателями тела, не пропускайте эмоциональных всплесков. На этот раз нужно все провести как следует... - тихим голосом произнес Роберт Андреевич.