Вырваться из ада. г35 В чрево ада-Германию Гитлера

      
                ВК 25.03
г. 35 В чрево ада - Германию Гитлера 
  Мы тащим за проволочные канаты огромный дорожный каток. Это чудовище выше нашего роста. Обычно его тянет трактор, но впрягают нас, женщин, человек двадцать.

Мы спотыкаемся, падаем, поднимаемся и волочём его из последних сил. Катком утрамбовываем шлак на дорогах концлагеря Равенсбрюк, где за рядами колючей проволоки мучаются десятки тысяч узниц.
Сегодня надзирательницы нас не били, но мы не обольщаемся. Не сейчас, так через час они снова возьмутся за плетки. Пинки, зуботычины, пощечины, это как между прочим.

Переваливается, крутится по шлаку тяжеленный каток.

А в моей воспаленной голове крутятся гулкие вспоминания.
Я слышу стук колес эшелона, который везет в товарных вагонах сотни невольниц чёрт знает куда, в Европу.

Среди них и я, Валентина, жена офицера. Мой Коля попал в плен на фронте, сына Шурика убила немецкая мина. Хотя мое материнское сердце в это никак не не верит. В облаве полицаи схватили меня на донском хуторе, куда мы, эвакуированные, попали из Сталинграда, а теперь нас гонят в Германию, в страну одержимых нацистов.

В стылом вагоне кутаемся в фуфайки, шинели, платки, но мерзнем, особенно ноги. На полу солома, чтобы спать лежа или сидя. Теснота, набито по 50 человек, в том числе заболевших, в каждом вагоне. Вагоны закрыты наглухо и на остановках не открываются. Оправляемся по нужде в дыру в полу. Задыхаемся от нечистот, солома под нами мокрая.. Духота, глотнуть свежего воздуха можно лишь у щели окна, замотанного колючей проволокой.

Вдоль дороги чернеют голые деревья, метет поземка, пурга. Среди нас военные медсестры, связистки, санитарки, врачи, захваченные в боях под Сталинградом, на Дону под Калачом и в других местах. Есть и гражданские. Небо вдали темное, мрачное, с тяжелыми снеговыми тучами. Мелькают какие- то птицы, им хорошо, они на свободе.

Среди нас ходят ужасные слухи, что немцы под Севастополем разгромили и взяли в плен 80 тысяч красноармейцев.
Другие талдычат, мол, под Харьковом в плен попало в три раза больше с танками и орудиями. Колонны этих горемык растягивались по степям на многие километры. Потом немцы рванули без остановки на Кавказ и на Волгу.

Одно утешение, что изверги получили крепко по морде под Москвой и не сдается, бьется Сталинград… Может, наши уже собираются с силами, чтобы дать сильный отпор Гитлеру. Господи, как бы этого хотелось!

Девчата, которые воевали, в вагоне перезнакомились. Ведь с надежными фронтовичками выживать на чужбине вернее. Мы голодные, грязные и уставшие от тряски и мотания товарняка по рельсам, но рады ,что остались живые и с целыми руками-ногами. В вагоне было ведро воды, которую сразу выхлебали да изредка бросают три буханки хлеба. Ровно делим на всех, до крошки.

Здесь немало девчат из Омской области, из дивизий, разбитых почти подчистую немцами в донских балках и степях под Суровикино и Чиром,. Говорят, кто поумнее, в этот в котел попало, тысяч тридцать наших солдат. Господи, им за что плен, муки? За то, что высшие командиры абы как планы чертили да издали командовали, фронт не видя? Или как еще? Расхлебывать-то их бестолковость приходится простым людям.

Когда девчата узнали, что я медсестра, лечила раненых в госпитале и переправляла их через Волгу, мы стали подругами.

Оказывается, сюда на фронт из той области ушли две дивизии, 112-я и 229-я. В основном из молодежи, призванной военкоматами сразу после восемнадцатилетия. Их полем боя и бедой стала в 1942 году большая излучина Дона.

Многие из них, будущие женихи и невесты, погибли, одних разорвало в атаке снарядами, других подавили в земле гусеницами танков, третьих поубивали с неба бомбами... Семей и потомства после себя они не оставили. Другим повезло, они очутились в окружении.

В вагоне эти незамужние девчата делилась своим горем, у каждой его хватало по горло. В руки врага попадали по-разному.

Под шум колес и резкие гудки паровоза одни дремали, другие переговаривались, кто-то кашлял. Возле меня сидела омичка Даша, ей нет и двадцати, рассказывала:

- Я была санинструктором в боях под станцией Суровикино. Как раз месяц август. Командир Захаров объявил, что мы окружены и ночью будем прорываться к Дону. В двух машинах полно раненых в бинтах и я с ними. Он ушел и велел оставаться до утра в овраге, в трех-четырех километрах от Суровикино, пообещал вернуться за нами. У меня была винтовка, но без патронов.

- И дождались его, командира-то? – спросил кто-то.
- Ага… Вместо него часов в 6 утра у оврага появились немцы и приказали выходить и поднять руки. У меня в кармане гимнастерки нашли комсомольский билет и избили до потери сознания. В себя пришла, когда нас привезли на скотный двор, огороженный жердями…
Лейтенант Якубенко подобрал его и отдал мне. От греха подальше сожгла его на костре. Легко раненых мы перевязали, чем могли. А тяжело раненых, кто не мог подняться, немцы тут же, в упор расстреляли…

Она замолчала, только скулы на лице напряглись.

- А наш командир, нацмен, сразу перед фрицами лапки вверх!- зло вырвалось в средине вагона.- Сорвал с пилотки звездочку и ромбики с петлиц… Крикнул нам, бегите, кто куда. И смылся шкуру свою спасать. Теперь его еще полицаем встретим.
- С такими навоюешь, -добавил кто-то.- От них пользы как от козла молока.
-Ну, не все ж такие, - возразил голос. - Совсем не все.

- Эх, девки, досталось и нам, - подала голос ее Юля Таскаева, тоже с Омска, подталкивая под бока для тепла солому. Лоб ее перерезали глубокие морщины.

- Тогда, 9 августа была какая-то кровавая колошматина. Уйма раненых, стонут, матятся, просят пить… Мы с медсестрами надорвались, пока затащили всех на машины. Поехали, чтобы вырваться из окружения и найти переправу через Дон, к своим. В каком-то хуторке попали под минометный обстрел. Стрельба, неразбериха, крики, еще раненые повалили. Хорошо, что подоспели другие медики, доктор.
Потом пешедралом потянулись к Дону, кто мог идти. Но сверху бомбили самолеты. Мы сховались в балке, прижухли и тут нас захватили немцы-автоматчики.

- Господи, ну как у нас было, - вырвалось у кого-то с болью. - И того хлеще. Послушайте меня, девчата.

На рассвете на пшеничном поле поперли вдруг немецкие танки, прямо нам в лоб. Танкисты стояли в открытых люках и указывали пехоте, где прячутся наши солдаты. Собрали их в плен, забрали оружие и всех гоном в село.
Ещё ночью к нам прибежал взбулгаченный командир и сказал, что надо стреляться от позорного плена.
Но наш ротный враз оборвал его:
- Не паникуй! Ну постреляемся, перебьем друг друга. А кто воевать тогда будет...

Среди нас была девушка-медсестра. Такая тонкая. Она заплакала:
- Не вынесу издевательств и что изнасилуют они… Ребята, лучше застрелите меня.
Утром я увидела эту девушку убитой выстрелом в лоб, и кровь запеклась, но кто это сделал, не знаю. Она осталась лежать в той желтой пшенице.

Нас, тысячи три человек, загнали в овраг, опутанный колючей проволокой. Караулили усердно, засучив рукава, украинцы, что мышь не проскользнет, а немцы торчали у восьми пулемётов. Четыре дня нам есть не давали, и все жевали немолотое зерно.

Примолкнувшая Юля продолжила.
- Потом гнали нас , уже квёлых, слабых, до жд станции Чир и заперли в хлопковом складе.
Приказали лечить раненых, а медикаментов не было. Кормили нас мясом убитых лошадей, и то, что были с ранеными. Другим и грамма не давали.
 Немцы обыскали нас, облапали, общупали, отобрали часы, колечки. Сами  здоровые, справные. Девчат оставили пока в покое, мы дрожали, но вида не показывали…  Знаете, в  Ростове   мотоциклисты ворвались во двор,  а в нем столпились санитарки из госпиталя.Собирались переодеться в гражданскую одежку, да не успели. Их  всех в военной форме затащили в сарай и изнасиловали. Хоть не убили... Не дай боже, нам такого…

А наш эшелон стучал колесами – спешил в ненавистную страну.
Слушая горький рассказ Юли, каждый вспоминал своё лихо. Она, простуженная, шмыгала носом и продолжала.

- Перевезли потом в станицу Нижнечирскую вместе с ранеными. В школе с выбитыми окнами устроили лазарет. Заставили меня прислуживать еще в немецком медпункте, я учила, знала их язык.
Кто выздоравливал, тех отправляли в лагерь, и меня наметили.
Сбежала я, добралась в дальний хутор Верхне Семеновский, слышала, там много наших раненых.

Показала старосте бумажку, что работала в немецком медпункте – ее заранее приготовила. Он разрешил остаться в хуторе, помогать. Там действительно было 36 исхудавших раненых, из них пятеро с ампутированными ногами. Считай, калеки недвижимые.
Хуторские бабы пособляли, кипятили, пропаривали одежку от вшей, штопали, стирали исподнее белье, старые бинты. Жалковали мужиков, подкармливали их…

Немцы потом нагрянули и сюда. Раненых отправили в Нижнечирскую, а меня, как и вас - в Германию…

Притулилась, пригрелась возле меня, та миловидная Даша, прикрыла глаза и прошептала:

- А я так люблю теплые августовские ночи, когда ярко светят и манят звездочки. И впереди такая интересная и большая жизнь,.. и она бесконечная... И еще любовь,.. такая она,.. вечная, просто страсть. Ведь я недотрога сельская, еще по настоящему ни с кем не целовалась, не обнималась...

Я приобняла ее за плечики:
- Даша, все у тебя будет. И горячая любовь и милый, и детки-непоседки. Выживем!
Сама подумала, что девчат этих молодых, нам, старшим, ох, как надо поддерживать.

Эшелон мчал и мчал, торопился доставить нас в рабство ненасытной, клыкастой Германии.

На одной из остановок мы услышали детские голоса и русские слова. Протиснулись к незабитому оконцу и увидели напротив вагон с детьми.
Те плакали, а разглядев женские лица, тянули ручонки сквозь прутья решетки. «Мама, мама…». Их повезли дальше.
Вослед детям кто-то крестился, закусив губы, у других текли слезы и у меня.

Эшелон тронулся, а их горькие крики и плачь долго звенели в наших головах. Вагон от гнева ходил ходуном.
- Звери, ироды, что же они делают с малыми…
- Не иначе на сдачу крови детвору повезли…
- Или на медицинские опыты в лагерях.

- Эти фашисты - они нелюди от рождения, - звонко вырвалось у девушки, привставшей с соломы. - Меня и сейчас колотит, что я видела.
Все повернули головы к ней. Она глубоко вздохнула. Размотала на голове платок, рассыпались седые волосы. Остро блестели глаза.

- В лагере кормили нас, чтоб только не сдохли. А вкалывать, грузить лес на машины заставляли, пока не свалишься. Коваными сапогами били под бока, в живот, так поднимали с земли.
Как-то по пути на работу встретилась нам женщина. В руках держала ребёнка и корзинку. Вроде случайно выронила корзинку. Из неё высыпалась нам под ноги варёная картошка в мундире и корки хлеба.

Мы, как оглашенные, кинулись все подбирать и совать в рот. Пока хватали еду, немецкий конвоир выхватил у неё ребёнка, подбросил вверх и гикнул. Другой немец пронзил дитя штыком. Та женщина, не иначе как мать, закричала от ужаса и рухнула без сознания.

 Тут не смолчала, ну завопила душа моя.
 -Добавлю, что  у нас творили эти гады. В станице Сиротинской  мать не давала немцам  вытаскивать, грабить  свои   и детские вещи. Так они, рассвирепев, выдернули из ее рук грудного ребенка и на ее глазах разрубили  младенца пополам…  Еще беда. Внучка пыталась защитить  от  такой немчуры свою бабушку, так те  вызватили из рук  трехлетнего ребенка и бросили его через колючую проволоку в свинарник.   

В вагоне все затихли, оцепенели от услышанного.
Каждая, наверное, подумала, какие горести и испытания припасла нам хваленая европейская, немецкая земля и ее новый гитлеровский порядок?
Если от них в родной стране нет житья ни нам, ни нашим детям и что тогда уготовлено нашим будущим внукам?

Если мы еще сможем рожать после всех избиений, непосильных работ, голода и изнасилований?.. А?..
Продолжение следует…