Вырваться из ада... г. 35 В чрево ада - Германию

ВЫРВАТЬСЯ ИЗ АДА... гл.35 Путь в чрево ада - Германию

Мы тащим за проволочные канаты огромный дорожный каток. Это чудовище выше нашего роста. Обычно его тянет трактор, но впрягают нас, женщин, человек двадцать.

Мы спотыкаемся, падаем, поднимаемся и волочём его из последних сил. Катком утрамбовываем шлак на дорогах концлагеря, где за рядами колючей проволоки мучаются десятки тысяч узниц.
Сегодня надзирательницы нас не били, но мы не обольщаемся. Не сейчас, так через час они снова возьмутся за плетки.

Переваливается, крутится по шлаку тяжеленный каток.

А в моей воспаленной голове крутятся гулкие вспоминания.
Я слышу стук колес эшелона, который везет в товарных вагонах сотни невольниц чёрт знает куда, в Европу.
Среди них и я, Валентина, жена офицера. Мой Коля попал в плен на фронте, сына Шурика убила немецкая мина. Во время облавы меня схватили полицаи на донском хуторе, куда мы, эвакуированные, попали из Сталинграда, а теперь нас гонят в Германию, в страну одержимых нацистов.

В стылом вагоне кутаемся в шинели, фуфайки, платки, но мерзнем, особенно ноги. На полу солома, чтобы спать лежа или сидя. Теснота, набито по 50 человек, в том числе заболевших, в каждом вагоне. Вагоны закрыты наглухо и на остановках не открываются. Духота, глотнуть свежего воздуха можно у щели окна, замотанного колючей проволокой. Оправляемся в дыру в полу. Задыхаемся от нечистот, солома под нами мокрая.
.
Вдоль дороги чернеют голые деревья, метет поземка, пурга. Среди нас военные медсестры, связистки, санитарки, врачи, захваченные в боях под Сталинградом, на Дону под Калачом и в других местах. Есть и гражданские. Небо вдалит темное, мрачное, с тяжелыми снеговыми тучами.

Среди нас ходят ужасные слухи, что немцы под Севастополем разгромили и взяли в плен 80 тысяч красноармейцев.
Другие талдычат, мол, под Харьковом в плен попало в три раза больше с танками и орудиями. Колонны этих горемык растягивались по степям на многие километры. Потом немцы рванули без остановки на Кавказ и на Волгу.

Одно утешение, что изверги получили крепко по морде под Москвой и не сдается, бьется Сталинград… Может, наши уже собираются с силами, чтобы дать сильный отпор Гитлеру. Господи, как бы этого хотелось!

Девчата, которые воевали, в вагоне перезнакомились. Ведь с надежными фронтовичками выживать на чужбине вернее. Мы голодные, грязные и уставшие от тряски и мотания товарняка по рельсам, но рады, что остались живые и с целыми руками-ногами. В вагоне было ведро воды, которую сразу выхлебали да изредка бросают три буханки хлеба. Ровно делим на всех, до крошки.

Здесь немало девчат из Омской области, из дивизий, разбитых немцами в донских балках и степях под Суровикино и Чиром. Когда они узнали, что я медсестра, лечила раненых в госпитале и переправляла их через Волгу, мы стали подругами.

Оказавается, сюда на фронт из той области ушли две дивизии, 112-я и 229-я. В основном из молодежи, призванной военкоматами сразу после восемнадцатилетия. Их полем боя и бедой стала в 1942 году большая излучина Дона.

Многие из них, будущие женихи и невесты, погибли. Семей и потомства после себя не оставили. Другие очутились в окружении.
В вагоне эти незамужние девчата делилась своим горем, у каждой его хватало по горло. В руки врага попадали по-разному.

Под шум колес и резкие гудки паровоза одни дремали, другие переговаривались. Возле меня сидела омичка Даша Крючкова, ей около двадцати, рассказывала:

- Я была санинструктором в боях под станцией Суровикино. Как раз месяц август. Командир Захаров объявил, что мы окружены и ночью будем прорываться к Дону. В двух машинах полно раненых в бинтах и я с ними. Он ушел и велел оставаться до утра в овраге, в трех-четырех километрах от Суровикино, пообещал вернуться за нами. У меня была винтовка, но без патронов.

- И дождались его, командира-то? – спросил кто-то.
- Ага… Вместо него часов в 6 утра у оврага появились немцы и приказали выходить и поднять руки. У меня в кармане гимнастерки нашли комсомольский билет и избили до потери сознания. В себя пришла, когда нас привезли на скотный двор, огороженный жердями…
Лейтенант Якубенко подал мой билет и сказал, что подобрал его, когда немцы выбросили. От греха подальше сожгла его на костре. Легко раненых мы перевязали, чем могли. А тяжело раненых немцы тут же, в упор расстреляли…
Она замолчала, только скулы на лице напряглись.

- Эх, девки, досталось и нам, - подала голос ее землячка Юля Таскаева, подталкивая под бока для тепла солому.

- Тогда, 9 августа была какая-то кровавая колошматина. Уйма раненых, стонут, матятся, просят пить…Мы с медсестрами надорвались, пока затащили всех на машины. Поехали, чтобы вырваться из окружения и найти переправу через Дон, к своим. В каком-то хуторке попали под минометный обстрел. Стрельба, неразбериха, еще раненые повалили. Хорошо, что подоспели другие медики, доктор.

Затем пешедралом потянулись к Дону, кто мог идти. Но сверху бомбили самолеты. Мы сховались в балке, прижухли и тут нас захватили немцы-автоматчики.

-Господи, ну точно как было у нас, - вырвалось у кого-то.

-Так вот, - нахмурилась Юля, переживая недавнее, - гнали всех до станции Чир и заперли в хлопковом складе.
Приказали лечить раненых, медикаментов не было. Немцы обыскали нас, облапали, отобрали часы, колечки. Сами они здоровые, справные. Девчат оставили пока в покое, мы дрожали, но вида не показывали. Кормили нас мясом убитых лошадей, и то, что были с ранеными. Другим и грамма не давали…

А наш эшелон стучал колесами – спешил в ненавистную страну.

Слушая горький рассказ Юли, каждый вспоминал своё лихо. Она вытерла нос и продолжала.

- Перевезли потом в станицу Нижнечирскую вместе с ранеными. В школе с выбитыми окнами устроили лазарет. Заставили меня прислуживать еще в немецком медпункте, я учила, знала их язык.
Кто выздоравливал, тех отправляли в лагерь, и меня тоже наметили.
Сбежала я, добралась в дальний хутор Верхне Семеновский, слышала, там много наших раненых.

Показала старосте бумажку, что работала в немецком медпункте – ее заранее приготовила. Он разрешил остаться в хуторе, помогать. Там действительно было 36 раненых, из них пятеро с ампутированными ногами. Считай, калеки.
Хуторские бабы пособляли, стирали исподнее белье, старые бинты. Жалковали мужиков, подкармливали их…
Немцы потом нагрянули и сюда. Раненых отправили в Нижнечирскую, а меня - в Германию…

Эшелон мчал и мчал, торопился доставить нас в рабство ненасытной Германии.

На одной из остановок мы услышали детские голоса и русские слова. Протиснулись к незабитому оконцу и увидели напротив вагон с детьми. Те плакали, а разглядев женские лица, тянули ручонки сквозь прутья решетки. «Мама, мама…»
Эшелон тронулся и долго в наших головах звучали детские крики и плачь.

-Звери, ироды, что же они делают с малыми детьми…
- Не иначе на сдачу крови детвору повезли…
- Или на медицинские опыты в лагерях.

-Эти фашисты - они нелюди от рождения, - вырвалось у одной женщины. - Меня и сейчас колотит, что я видела.

Все повернули головы к ней. Она размотала на голове платок, лоб ее перерезали морщины. Глубоко вздохнула.

- В лагере кормили нас, чтоб только не сдохли. А вкалывать, грузить лес на машины заставляли, пока не свалишься. Коваными сапогами били под бока, в живот, так поднимали с земли.

Однажды гнали на работу и навстречу вышла женщина с ребенком на руках, и еще держала корзинку.
Вроде выронила она ту корзинку на дорогу. И нам под ноги посыпалась вареная картошка с кожурой в мундире и кусочки хлеба.
Мы, как оглашенные, кинулись все подбирать и совать в рот.

Пока п расхватали все, конвоир-немец выхватил из ее рук ребенка, подбросил вверх, гикнул, а другой немец проткнул его штыком.
Та женщина, не иначе мать, закричала не своим голосом и рухнула без сознания…

В вагоне все затихли, оцепенели от услышанного.

Каждая, наверное, подумала, какие горести и испытания припасла нам хваленая европейская, немецкая земля и ее новый гитлеровский порядок?
Если от них в родной стране нет житья ни нам, ни нашим детям и что тогда уготовлено нашим будущим внукам?
Если мы еще сможем рожать после всех избиений, непосильных работ, голода и изнасилований?.. А?..

Продолжение следует…