Зап-ки сл-ля. Кн3. Горьк хлеб сл-ля. Хабаровск 5

Уж не помню, когда точно, но кажется в 1985 году, у нас в ВПО появился новый следователь - Сагура Андрей Леонидович.
Горелик В.Я. ушёл заместителем военного прокурора армии на Чёрную речку (это всё г.Хабаровск). Матуса В.П. переместили на место Горелика В.Я. А на место Матуса В.П. взяли то ли старшего лейтенанта, то ли капитана Сагуру А.Л. (старшего следователя ВП Благовещенского гарнизона). Как-то он очень быстро «двигался» по службе. Из Хабаровска уедет в Венгрию, оттуда - в ВП МВО, а затем в ГВП. И мне дорогу в ГВП проложит, вернее – облегчит. Правда, не ради меня самого. Ради своей жены Галки, которая подружилась с Татьяной, и хотела, чтобы подруга была рядом.
Если Андрей был очень коммуникабельный и умел с нужными людьми строить отношения, у Галки друзей не было. К моей Татьяне она попросту «привязалась». Та её учила шить, вязать, готовить кушать. К тому же Галка была человеком цельным, в отличие от своего мужа, она могла быть привязана к человеку просто за его личные качества.
Мы и общаться семьями стали через жён. Сам Андрей, даром, что был намного младше меня по званию и стажу службы, не пытался «завести дружбу», вёл себя… даже не независимо, а высокомерно. Это «проклюнулось» в детях – пока что в старшем Виталии.
У нас с Сагурой был параллельный телефон. И вот Виталий как-то повадился ему звонить «не по делу». А ведь не знаешь заранее, кто звонит, снимаешь трубку – он. Ну, и однажды я ему сделал замечание. Да даже не замечание, а вопрос задал: «Ты не задумывался никогда о том, что здесь люди работают, а ты по пустякам их от работы отрываешь? Телефон-то у нас с твоим отцом общий?».
Нормальный человек (и ребёнок, в том числе) в таком случае что? Извиняется и соответствующим образом корректирует своё поведение. Но не Виталий Сагура. Он опять позвонил (и в этот раз первым взял трубку Сагура А.Л.) и стал жаловаться на меня (я тоже снял трубку и слышал это): «Пап, ты представляешь?! Завгар мне замечание сделал!».
«Завгар». Это дошколёнок говорил о подполковнике, человеке, старше его отца и по возрасту, и по званию, и по стажу службы. Понятно, что это шло от отца.
Он позднее в ГВП, за глаза, в разговорах с членами моей следственной группы (и своими подчинёнными) также называл меня «Завгар». Как это соотносилось с поддержанием моего авторитета?! Да никак!
Но ради своей жены (она его очень любила, и он её тоже) он пошёл на установление контактов. Дружили наши жёны, общались наши дети. О детях я не говорю «дружили», ибо дружба была только у младших (Наташи и Дениса), Виталий же всегда старался показать своё превосходство перед Денисом.
Никаких «вопросов» не возникало у Татьяны с Галкой Сагурой. Они вместе подрабатывали в выходные дни и по вечерам уборкой помещений. Одно время вместе даже в садике работали. Татьяна расстаралась. Правда, Галка там долго не удержалась.
И сам Андрей к Татьяне очень хорошо относился. Они общались запросто. Она мне его всё время в пример ставила. Особенно, когда в «новые времена» тот стал подрабатывать в бизнесе.
Андрей, действительно, всё как-то умудрялся «устроить». И квартиру прямо у штаба округа быстренько получил. И дело у него было не в Амурской области, как у меня, а на Сахалине, откуда он вёз домой всякие дефициты и деликатесы. И по службе быстро продвигался, а потом и за границу поехал. Мог он со всеми «строить отношения», со всеми ладить!
Если мы фотографировались с начальством, то Андрей всегда выбирал «выгодное» положение, где бы он хорошо «смотрелся», и ни с кем не хотел делиться этим местом.
Правда, порой его поведение вызывало недоумение. От Татьяны мне известно (а ей рассказывала сама Галка), что, когда они служили на БАМе (в Тынде или Чегдомыне) в гости в отсутствие Андрея заявился его папочка. Ночью он полез на Галку (дескать, не сотрётся, на всех хватит). Та набросила пальто и выскочила на балкон, где и просидела до утра. И что?! Андрей прервал с отцом общение?! Нет! Как-то «разобрался» с ним?! Тоже нет! Андрей ни с кем не ссорился. В этом и был секрет его успехов.
Хотя нет, мог и «укусить» исподтишка, или, когда считал, что человек ему больше не пригодится или не сможет ответить тем же.
На занятиях по физической культуре в ВП ДВО мы порой играли в футбол. Меня ставили на ворота, ибо футболист из меня был плохой. Так вот Андрей старался не забить мяч в ворота, а попасть им в меня, причём старался ударить по мячу изо всей силы и с близкого расстояния, а «лось» он был ещё тот! «Сушило» руки, болело от ударов тело. Только мы двое понимали, что им двигало. Но ведь это никак не докажешь! А он развлекался, ему вовсе не голы были нужны.
Когда я уехал из Хабаровска в Ростов-на-Дону и забрал с собой украшавшую мой кабинет карту и подвески для цветов (мой кабинет моими усилиями был лучше всех в ВПО оборудован и украшен, и видимо, Андрей мечтал вселиться в него после меня), он прислал в ВП СКВО «полуличное» письмо: «Вы забыли «сдать» ещё это» и выслал указатель моей фамилии с двери кабинета. Видимо, рассчитывал создать у нового руководства и сослуживцев негативное мнение обо мне. Но, как говорится, пар ушёл в "никуда". Лена Понедельник (секретарь военного прокурора округа) получив это письмо, передала мне его: «На, какую-то херню прислали!». Не оценила она язвительного остроумия Андрея Леонидовича.
А тот не подумал, что когда-то можем встретиться, и ему стыдно будет в глаза смотреть. Правда, последнее не про него. Если уж стерпел гнусное поведение отца…
Наши отношения, по идее, не должны бы продолжаться. Галка всё перечеркнула. Она не хотела забывать Татьяну. Писала ей письма, звонила, приглашала в гости. Мы заезжали к ним в Москву, она с детьми приезжала к нам в гости в Махачкалу. Потом старалась всячески помочь в моём переводе по службе в Москву.
И в Хабаровске активными стараниями наших жён мы тесно общались. Бывали в гостях друг у друга. Вместе ходили в кино, на стадион зимой и на пляж на другую строну Амура летом. Выезжали семьями (мы, Сагуры, Колесниковы) на несколько сеансов (часов) в водно-оздоровительные комплексы, где можно было попариться, поплескаться в бассейне, позаниматься на тренажёрах.
Из сослуживцев по ВПО мы, практически, только с Сагурами и общались.
За щенком для них на другой конец Хабаровска ездил я. Тогда купить породистого щенка было проблемой. Надо было вступить в клуб служебного собаководства, ходить на занятия, встать в очередь на приобретение щенка. Когда пришло сообщение о необходимости выкупить у заводчика щенка, Андрея в городе не было. Поехал я.
Вслед за Сагурами приобрели щенка и мы. Дети очень просили.
Короче, общения у нас было «взаимовыгодное». Шло на пользу и той, и другой сторонам. И доброе я помню до сих пор.

Моё письмо в Развильное (13.09.85 г.):
Здравствуйте, мама, папа. Лариса и Саша!
Пишу опять на бегу, на работе. На работе я теперь до 21-22 часов каждый день. В том числе и в субботу. Забот много.
Я не помню, писал ли, что выслал, мам, тебе халат и 40 крышек в бандероли. Позднее Таня отправила посылку. Ей соседка, уезжая, оставила собачьи унты. Правда, не новые, их надо немного починить. Поскольку у Тани тёплые сапоги есть. она решила их отправить тебе. Папа их починит, я думаю. Одновременно Таня в посылку положила вещи Денькины. Ему они уже малы. А Саше будут как раз.
Сейчас высылаю фотографию детей. Это Таня их сфотографировала в ателье. Чтобы фотография не помялась, высылаю её в книге. Я эту книгу Денису уже прочёл, теперь пусть Лариса читает её Саше.
Всё остальное у меня по-прежнему.
Да, я так и не узнал, получил ли Сергей шубку для сына.
До свидания. Толик
 
На фото мои детки Денис и Наташа. В ателье фотографировали.
 
Моё письмо в Развильное (10.10.85 г.): Здравствуйте, мама, папа, Лара и Саша! Получили ваше письмо, а неделю назад и посылки. Спасибо, мам, за всё. Я пересмотрел все местные газеты. Таня с Денисом вспоминали, как в прошлом году пекли у вас картошку (кстати, вспоминает об этом и Василь, он сейчас служит в Казахстане, трудно ему, да и скучает, поэтому его тянет на воспоминания). Не нашёл только в посылках я абрикосового компота (а очень хочется целых абрикос, я их, наверное, года два не пробовал), а Таня – семечек (сейчас наступают холода, поэтому в самый раз по вечерам дома грызть семейки). Всё, мама, дошло хорошо. Ничего не разбилось и не пропало. Из вишен в субботу или воскресенье (на праздники я дежурил) сделаем вареники. Наташка уже давно требует. У меня, мам, без новостей. Работы непочатый край. Вторую неделю болею (простыл). Но в поликлинику некогда пойти. Да и всё равно болеть некогда, надо заканчивать дело. Я уже говорил, что оба праздника я продежурил, хотя и была температура. Здесь это мало кого волнует. Но я вовсе не хочу вас разжалобить или поплакаться. Просто, говорю, как есть, чтобы вы имели представление и с пониманием относились, когда долго не могу ответить. Я и сейчас пишу на работе, украдкой, пока никого нету. Наташка пошла в садик. Таня также устроилась на работу в садик калькулятором, но в другой. Неделю назад она фотографировала детей. Снимок не получился. Денис корчил рожи, Наташка ревела. Но всё равно детей моих можно узнать, поэтому высылаю фотографию. Надо заканчивать. В дверь уже стучатся. До свидания. Толик.
 

 







Моё письмо в Развильное (13.11.85 г.):
Здравствуйте, мама, папа, Лариса и Саша!
Извини, мам, замотался. Все силы бросаю на окончание дела, а сил маловато.
Получил я все твои поздравления. Спасибо! Ответить не мог. У меня теперь работа и в будни, и в выходные с утра и до упора.
Таня на днях отправила вам посылку, и отправит ещё одну. Собрала Денискины куртки, другую одежду. Гляди, Саше будет как раз, и, может, на улицу, когда оденет.
Денис вытянулся. И, вроде, неглупый парень, а учится неважно. Тане из-за него достаётся от учительницы. Меня грозилась вызвать, но мне, и правда, не до неё. Пытаюсь Денису рассказать, как я учился, но не доходит. Уроки учит только с Таней. Сам ничего всё равно не сделает.
Наташка ходит в садик. Уже во второй (перевели ближе к дому). Её хвалили и в первом садике, и во втором хвалят.
Таня работает в другом садике. Прямо напротив дома. Хочет перевести к себе и Наталью.
Оба мы с ней очень устали. Я от работы. она – от Денисовой учёбы. Скорее бы в отпуск.
На днях фотографировался на пропуск в штаб. Посылаю фотографию.
У нас уже снег, холодно.
Передавай привет братьям.
Люда что-то давно не пишет.
Пока у меня всё. Обстановка не располагает для письма. Как всегда, пищу на работе, выкроив свободную минуту. В любой момент в кабинет могут войти, поэтому буду заканчивать.
Всего вам хорошего.
До свидания.
Толик
P.S.
Да, мам, о бандероли я ничего сказать не могу. Такая память дурная стала. Не помню, что высылал, а на почте этого не узнаешь. Будем надеяться, что бандероль вы получили по повторному извещению.

 

 
 

Выше я поместил поздравительную открытку с днём рождения моих дознавателей. Но поздравили меня не только дознаватели. Такое, конечно, редко бывает, но меня 04.11.1985 г. поздравил один из моих основных обвиняемых Родичев С.Ф.
…Оставайтесь всегда таким, каким я вас узнал и знаю…С искренним уважением. Родичев
Как руководство ВП ДВО (и в первую очередь сам прокурор округа Субочев И.Ф.) ни давило на меня, чтобы я закончил дело в продлённый срок (до 05.02.1986 г.) и как я ни старался выполнить эти указания, ничего не получалось.
Собственно, я-то сразу понимал, что это – химеры. Раздули дело до 15 человек. Должно было даже шестнадцать. Субочев И.Ф. настаивал на привлечении к ответственности и главного инженера части подполковника Чекмарёва, но командование не дало согласие на его привлечение к ответственности.
Где найдёшь такой зал для суда? Столько человек для конвоя?
Хоть в виновности Вишневского, Котова, Наделяева, Ларионовой, Рубинца и Плахиты, я не сомневался, привлекать их к ответственности я не собирался. Поэтому и не арестовывал их. Пусть лучше будут хорошими свидетелями.
Ещё в апреле 1985 года я сунулся к Субочеву с постановлением о прекращении дела на одного из них (Котова). Субочев потребовал всех привлекать к ответственности. И начслед Крят А.А. ничем не помог. Да ему-то что?! Он вскоре уехал служить в Перхушково под Москвой.

Итак, было 15 обвиняемых. 125 эпизодов их преступной деятельности. Были я и Косыгин с дознавателями на всю эту «ораву».
Чего не было? Не было помещений для работы и телефонов для поддержания связи. Не было транспорта. Не было копировальной техники. Не было машинописного бюро. Не было конвойных, сейфов для хранения материалов и документов (дело было в 70-ти томах). Не было человека в руководстве, кто бы ознакомился с делом, и с кем можно было бы в деталях обсуждать тот или иной вопрос, а их были десятки и сотни. Чешулько принялся изучать дело лишь в марте-апреле 1986 года.
Негде было хранить вещественные доказательства. Не было технических работников (подшивать тома, составлять описи, выдавать тома дознавателям и проверять их при возвращении) и вообще какой-либо материальной базы (где брать бумагу, нитки, картон). Не было и финансовой подпитки. Мне не давали деньги на производство экспертиз и печатание документов. При этом печатать большие документы в ВПО мне запрещалось: «Ты парализуешь работу всей прокуратуры!».
Обвиняемых надо было возить для работы с ревизорами, а потом экспертами, на другие следственные действия. Арестованных было много, и возить их «скопом» было нельзя. На каждого должен быть свой конвой, автозак и (хотя бы) дознаватель (следователей-то не было). Конвойники отказывались их возить («нет людей, транспорта» и т.д.).
В самом следственном изоляторе было не более десятка следственных кабинетов (это на огромный край). Чтобы «занять» их, посылал дознавателей заблаговременно, но, в любом случае это вызывало большие трения у коллег: «Берите своих арестованных, везите к себе и там с ними работайте. Не парализуйте работу других!»
Но везти их «куда-либо» я не мог. Некуда было!
Потом Субочев «смилостивился» и разрешил использовать зал ВПО под условием, что я обеспечу потом его уборку (то есть возьму на гауптвахте арестованных, и те вымоют полы). Будто мало у меня было обязанностей. Или будто я что-то делал для себя лично.
Далее, надо было организовать доставку пищи для конвоя, арестованных, водителей. Кому и как это организовывать, прокурора не интересовало. Да вообще никого не интересовало: «Ты делай!»

Исключить общение подельников при работе в общем зале очень сложно. Да и в следственном изоляторе их приводили в кабинеты «скопом» и скопом же уводили. То есть обвиняемые могли «перетереть» интересующие их вопросы так сказать «приватно» и без следователя.

Давать подлинные документы для работы было нельзя. Примерно в то время контр-адмирал Мормуль при ознакомлении с делом съел уличающие его документы. Надо было делать светокопии документов. Где это делать?

А впереди ещё маячило ознакомление с делом. Каждому из обвиняемых и их адвокатам надо было предоставить возможность ознакомиться со всеми 70 томами. Это время, помещения, конвой, дознаватели и т.п.
Субочев нашёл гениальный выход из этой ситуации, так сказать новаторский приём. В октябре 1985 года он распорядился: «А Вы начинайте их знакомить с материалами дела заблаговременно, ещё до завершения следствия!».
Это вообще ахинея, но доказать что-либо прокурору округа я не мог. Вернее, он меня не хотел слышать. Соответствующее распоряжение пошло через мою голову, то есть, минуя меня. И меня нисколько не обрадовало, когда эта затея провалилась, и сам Субочев признал это и отменил своё распоряжение.
Узнав содержание дела ещё до завершения следствия, и имея возможность общаться друг с другом, обвиняемые стали отказываться от своих предыдущих показаний, придумывать, что в деле можно поменять, и взяли курс на затягивание следствия.

Наконец, до прокурора округа дошло, что следственную группу надо дополнить. Дали нам майора Булычева из ВП то ли Сакского, то ли Донузлавского гарнизона. Он прибыл незадолго до этого в ВП Хабаровского гарнизона и в коллектив «не вписался». Он и в нашу группу «не вписался», проявил себя как бессовестный интриган, вор и лентяй. Заменили на старшего лейтенанта Дуна. Парень-то неплохой, но опыта расследования таких дел нет, и дела не знает.

Формировать тома (подшить, пронумеровать, составить опись), организовать чёткий контроль над выдачей и последующей приёмкой томов, за графиком работы дознавателей и транспорта и т.д. и т.п. приходилось мне, и я «рухнул».

Людям, которые мало спят и пьют много кофе, снится один и тот же кошмар. Будто заходит к ним в комнату их сердце и говорит: «Ничего, что я без стука?»

Нет, сердце, слава богу, не сдавало. Организм, а вернее психика не выдержала. У меня пропал сон. Я либо сразу усыпал, но через час просыпался и не мог уснуть до самого утра, либо долго не мог уснуть и усыпал под утро, когда надо подниматься и идти на службу.

Пациент приходит к врачу:
- Доктор, у меня бессонница.
- А Вы, ложась спать, считайте до трёх.
- До трёх? Так мало?
- Если мало до трёх, считайте до половины четвёртого.

Обратился к врачам. Те сказали, что у меня сильное переутомление, и меня необходимо госпитализировать. Только тут Субочев понял, до чего довёл меня своими волюнтаристскими распоряжениями, испугался за судьбу дела и предложил такой вариант:
- А давайте я вас отпущу в отпуск. Вы на три недельки съездите в санаторий в Шмаковку, там немного отдохнёте, придёте в себя, сразу после санатория выйдете на службу, а остальной отпуск отгуляете по завершении дела!
То есть приходить «в себя» я должен был за свой счёт.
Пришлось соглашаться. Всё какой-то позитив. Начслед вообще заявлял, что уходить в отпуск, не завершив следствие по делу, безнравственно.
На одном из партийных собраний (19.11.1986 г.) он бросил с трибуны мне этот несправедливый упрёк, и я ответил ему.
Помню, секретарь нашей парторганизации Гусев В.Б. (старший помощник военного прокурора округа), увидев мою реакцию на слова Крята и моё желание ответить на несправедливую критику, прислал мне записку: «Прошу проявить партийную выдержку. Обсудим всё потом». Он не хотел скандала. Я его тоже не хотел, но и смолчать не мог.
Я напомнил присутствующим (а у нас партийные собрания были, по существу, продолжением оперативных совещаний) о том, как вообще формируются следственные группы по большим делам, кого «дают» в эти группы.
Корсунов, который «не потянул» на следствии и перевёлся в военные судьи.
Косыгин – мало того, что лодырь и бездельник, так ещё и нечестный человек. Он присвоил деньги, изъятые во время обыска у Турейко, и только после вмешательства прокурора округа эти деньги были возвращены. Я на тот момент ещё не знал о том, что Косыгин от матери Родичева получал продукты и вещи для передачи в камеру. Более того, полученную от неё красную икру он продал мне, как свою собственную.
Булычёв – интриган, бездельник и вор. За ненадобностью в ВП гарнизона передан мне в группу, а затем изгнан из неё.
Из-за такого контингента и моральный климат в группах соответствующий.
При этом как-то и что-то потребовать от подчинённых нельзя, наказать нельзя. Предлагается больше работать самому. То есть процветает ситуация, когда один – ответственный, а все – безответственные.
Как вообще организуется работа следователей по большим делам?!
Дело никто не изучает. Все сторонятся его. Решать возникающие вопросы не с кем. Все рекомендации сводятся к работе на износ (то есть в том числе и в личное время).
С другой стороны, не зная наших дел и не желая в них вникать, находится слишком много «командиров», которые за нас решают, когда и что мы должны делать, куда ехать и что и как там выполнять.
Процветает «хронометрирование» времени следователя. Он должен уметь отчитаться чуть ли за каждый час.
А работать на износ по большим делам нельзя. «Дыхания» у следователя должно хватить до конца. И интеллекта должно хватить до конца, чтобы переиграть противника. Торопиться нельзя. Слишком велик риск ошибки.
По большим делам возрастает значение учёбы, планирования, организаторской работы.
Учёба же и физподготовка отсутствуют. Ими просто некогда заниматься, ибо всё время занимает работа. Несмотря на то, что работа следователя носит особый характер, от дежурства он не освобождается и несёт службу наравне с другими. Очень часто это происходит в выходные дни без компенсации этого дня другим днём отдыха.
Совсем не решён вопрос материального обеспечения процесса (транспорт, помещения, связь, машинописные услуги, бумага, питание обвиняемых и конвоиров, бензин, бланки, копирование документов и т.д.)
Мы ни за кем «не закреплены». Никто нам ни в чём не обязан (например, тот же начальник канцелярии).
Высказал, что наболело. Ну и что?! А ничего! Совсем ничего!
Я ещё раз буду поднимать эту же тему на партийном собрании 25.08.1987 года (уже при Гуриновиче). С тем же результатом. Перестройка у нас была только на словах.

Я убыл в отпуск, оставив все дела на Косыгина С.В. «Оставалось» в силе и требование Субочева И.Ф. о завершении дела до 05.02.1986 г. Интересно, верил ли он сам в реальность этого?! И если да, то почему тогда не установил за Косыгиным жёсткий контроль. Знал ведь ему цену!
Ой, как знал!
16 сентября 1985 года Косыгин как-то заявился в прокуратуру округа после изрядного возлияния и «напоролся» на самого Субочева. В грязной обуви и в мятой одежду. Аккуратист Субочев выгнал его до обеда проспаться и привести себя в должный вид, а после обеда явиться к нему. Сам стал проверять работу. Тут-то и выяснилось, что Косыгин присвоил (не сдал в кассу) деньги, изъятые ещё месяца два назад у обвиняемого Турейко. Прокурор дал ему «час» для сдачи денег и снова выгнал. А мне предложил представить рапорт о работе Косыгина и дальнейшей его судьбе.
Сразу отмечу, что деньги Турейко Косыгин сдал в кассу лишь через два дня, что лишний раз подтверждает, что они им были потрачены.
Я, насколько можно, саботировал указание Субочева о написании рапорта по Косыгину. Понимал, что крайним всё равно буду я. И пострадавшим, в первую очередь (если Косыгина выгонят из группы) буду я.
Да, он систематически опаздывал на службу, порой на час-полтора, чем срывал работу экспертов и дознавателей. Работал крайне неэффективно и с неудовлетворительным качеством (непрофессионально). Ему было всё равно, не его ведь дело. К тому же уверен был, что его не накажут. Знал, чем заканчивались мои жалобы начследу на его работу.
Теперь при написании рапорта я не должен был погрешить против истины, и вместе с тем не раздувать негативное настроение Субочева.

Я написал (рапорт от 23.09.1985 г.) буквально следующее:
«Докладываю, в прошлую неделю, как и вообще в последнее время, следователь военной прокуратуры в/ч 14164 капитан юстиции Косыгин С.В. к работе относился недостаточно добросовестно.
Инициативы не проявляет. Работает беспланово. Притуплено чувство ответственности за порученное дело.
Низка эффективность работы. Например, 16.09.1985 г. им выполнен несложный допрос свидетеля Шинкарёва и очная ставка Шинкарёву с обвиняемым Турейко; 17.09.1985 г. не проведено никаких следственных действий и не представлено каких-либо изготовленных им документов; 18.09.1985 г. на почте произведена выемка высланной на его имя люстры, сданы на хранение деньги ТУРЕЙКО, изъятые им при личном обыске обвиняемого ещё 04.07.1985 г., и вынесено одно постановление о прекращении отдельного эпизода дела; 19.09.1985 г. провёл очную ставку свидетелю Стеню с обвиняемым Наделяевым и вынес одно постановление о прекращении отдельных эпизодов дела; 20.09.1985 г. – дополнительно допрошены по отдельным эпизодам обвиняемые Родичев, свидетели Стень и Аксёнов, и выделены для проверки материалы в отношении Мазина, что по его опыту и стажу работы в прокуратуре явно недостаточно.
До настоящего времени не обработаны материалы и документы, изъятые во время проведённых в 1984 году обысков у Родичева, Резника, Шевчука, Ермаковой и др. (они не осмотрены и решение по ним не принято).
Не осмотрены и не оценены люстры и другие вещественные доказательства, изъятые ещё в 1984 году. Все они сданы на хранение в архив ВП ДВО, однако справка об этом не получена.
В работе требует постоянного контроля, медлителен, нерасторопен, на замечания реагирует слабо. Способен на ложь.
Вместе с тем отстранение его от расследования дела отрицательно скажется на ходе следствия.
Следствие вступило в завершающую фазу, а Косыгин – единственный, кроме меня, следователь в следственной группе. Знакомить нового (вместо Косыгина) следователя с материалами дела нет времени»

Я был неправ «отмазывая» Косыгина от возвращения к месту его службы. Всё равно ничего путного от его работы не увидел. Даже более того. Но всё в своё время. А пока…

Я знал заранее, чем закончится «бригадирство» Косыгина в моё отсутствие, поэтому за всё время нахождение в санатории ни разу не позвонил в Хабаровск, и о деле старался не думать. Я знал, что мне придётся дело «ставить на попа», а для этого надо были набраться сил.

С 10.12.1985 года по 04.01.1986 года я с семьёй находился на лечении в Шмаковском военном санатории. Отдыхом это было условным. Из прилагаемого письма родным это видно. Но хоть дела не было.
Эти места очень красивы летом. Но и зимой можно найти свою прелесть. Только холодно очень. Санаторий расположен на берегу реки Уссури. Я убегал на лыжах по реке на много километров (на два-три часа), любовался окрестностями, уставал физически, но подзаряжался психологически, а по возвращении на лыжную базу санатория пил чай с травами, парился в бане и хорошо спал.
Катался на коньках, читал. Ездили на экскурсии по окрестностям.
А также воевал с детьми, но тут уж никуда не денешься.

Моё письмо в Развильное (17.12.85 г.):
пос. Горные Ключи Приморского края
Здравствуйте, мама, папа, Лариса и Сана!
Пишу вам из Шмаковского военного санатория (неподалеку от города Лесозаводска Приморского края, примерно на полпути из Хабаровска во Владивосток).
Доработался я до того, что перестал спать. Спал порой по три часа, больше не мог спать. Сильное переутомление. Если ночью какой-нибудь звук будил меня, то я уже не мог уснуть. Одним словом – дошёл.
Когда стало ясно, что к Новому году дело закончить нельзя, я подошёл к прокурору и попросил отпустить меня в отпуск. Мне разрешено было съездить сюда, потом возвратиться на работу, закончить дело и только тогда уж догулять свой отпуск – съездить домой. Спасибо ему за это, а то вряд ли у меня сил хватило добить дело.
Начслед и против такого, разорванного, отпуска возражал, говорил: «Безнравственно уходить в отпуск, не закончив дело».
Одним словом, мне удалось вырваться. Сейчас сон уже восстановился, лечу нервы, пью воду, принимаю ванны, гуляю, катаюсь на коньках.
Природа здесь красивая, сосны, снег, мороз (меньше 20 градусов не бывает, больше 30 было, вчера было минус 26), ветра почти не бывает, тихо, солнышко.
Санаторий расположен в помещениях бывшего монастыря. С удобствами не ахти. Но нам дали отдельную комнату.
Правда, отдыхом наше пребывание здесь можно назвать условно. Детей не с кем оставить, взяли их с собой, а детей держать в санатории нельзя, держим нелегально. Боишься, чтобы громко слова не сказали, в коридор не вышли, чтобы никто не увидел. Кормить их также негде. Уделяем им часть того, что нам с Татьяной положено, проще говоря – делимся, таскаем с собой в столовую баночки и тоже тайно, чтобы другие люди не видели. А тут ещё дети командуют – это не хочу, а вот принеси то-то. Бесятся в комнате. Денису надо в школу, готовить уроки, его с боем надо заставлять это делать – совести ни хрена нет. Одним словом – отпуск условный, покоем не пахнет. Тут ещё Наташка заболела стрептодермией. Мажем её, чтобы скорее сошло, да можно было отдать в садик (здесь есть садик, и мы договорились её устроить туда). Я простыл где-то. сейчас с насморком. Больше всего жаль, что нельзя ходить на каток. Вот так и живём. На процедуры и в столовую бегаем с Татьяной по очереди (кому-то надо сидеть с детьми, иначе Наташка орёт так, что всем в корпусе слышно). Спим все на двух кроватях, подставив стулья. И всё-таки это отпуск. отдыхаю от работы. а работают мои помощники (не знаю, что они там наработают).
Путёвка у нас заканчивается 4 января – и снова на работу. В феврале надо закончить дело. Потом, дай бог, на три недели опять в отпуск.
А как хотелось отдохнуть без детей, оставить их на время у кого-нибудь и поехать в санаторий. Задолбали они нас. Привыкли, что всё только для них, и нисколько не жалеют. Ладно Наташка маленькая. Денис же здоровенный, и нисколько не думает, чем можно родителям помочь. Всё игрушки в голове. Убирать дома не хочет, с боем приходится заставлять. Мыть посуду – тоже. Хоть бы учился! Так нет, всё грозят, что останется на второй год. Учительница всё за мной охотится, грозилась на работу прийти позорить при всех за его учёбу. Татьяна нервы истрепала, готовя с ним уроки. Сам ничего не делает. Всё из-под палки. Любит получать только блага – пойти в кино, театр, получить обновку, игрушку. Незадолго до отъезда поджёг в подъезде ящик для почты. Собственно, зажёг газеты в одной из ячеек, а загорелся весь ящик. Столько дыма было. Весь подъезд переполошился. Кляли поджигателей-бичей, а им оказался ребёнок из порядочной семьи (соседка увидела его, когда он, испугавшись, вылетел из подъезда). Стыдно было людям в глаза смотреть. Готов был его убить. Сами соседи отговаривать стали. И даже после этого не одумался. Такой же лодырь и эгоист. Отец с работы еле приплетётся и сядет в кресло отдохнуть – и этот тоже усаживается (как папа), а то, что папа перед этим наработался, а он наигрался, он во внимание не берёт. Если в кино, когда выберемся, а его оставляем с Наташкой, то, когда приходим, такой бордель видим, что больше никуда идти не хочется. (Он закрывается на кухне и смотрит телевизор, а Наталья творит). Бить его не могу, а слов он не понимает. Кричишь – только себе нервы дёргаешь. Он и здесь не хочет понимать, что держим его здесь незаконно. Ведёт себя, как ни в чём ни бывало. Знает, что его никто и никуда не выгонит. В случае чего обратятся к отцу, а он уж как-либо договорится.
Что-то я разжаловался, но и то сказать – не с кем об этом поговорить. Стыдно. Ладно, будем считать, что я ничего не говорил.
Обе посылки перед отъездом я получил, уже всё и съели. Спасибо! Шли они до 20 дней каждая. Яблоки немного помёрзли, но мы их всё равно съели. Самое вкусное – это были, конечно, абрикосы. Ещё раз спасибо.
С Новым годом вас всех. Наилучших пожеланий и, главное, здоровья.
До свидания.
Толик
 

Моё письмо в Развильное (05.01.86 г.): Здравствуйте, мама, папа, Лариса, Саша!
Сегодня приехали мы из Шмаковки, всю ночь не спал, вздремнул пару часов – и на работу, хоть и воскресенье. Как и предполагал, мои помощники порученное не выполнили, так что не знаю, как буду выкручиваться и удастся ли выкрутиться. Дай бог, чтоб удалось!
Писать некогда. Надо приниматься за дело.
Высылаю вам нашу фотографию. Сфотографировались перед Новым годом в санатории.
Папу и братьев поздравляю с днём рождения, желаю всего хорошего.
До свидания.
Толик